— Мам, ты как раз вовремя! — закричала Ирина из ванной, едва услышав щелчок замка. — Можешь почистить картошку? А то я опаздываю на маникюр!
Валентина Михайловна осторожно сняла туфли, поставила их в самый угол прихожей. Чтобы не мешались. Чтобы не занимали место. За полтора года жизни в квартире дочери она научилась быть незаметной — как тень, как дуновение ветерка.
— Конечно, Иришка, — тихо отозвалась она, развязывая платок. — А сколько чистить?
— Да килограмма три! Павлик любит с мясом...
Валентина кивнула в пустоту. Павлик любит много чего. Павлик любит, чтобы в холодильнике всегда стояли его пельмени. Павлик любит, чтобы телевизор работал именно на том канале, который нужен ему. Павлик любит, чтобы тёща не попадалась ему на глаза лишний раз.
Она прошла на кухню, достала из пакета картошку. Руки дрожали — не от возраста, а от усталости. Сегодня в поликлинике очереди были просто ужасные, а давление... давление совсем расшалилось. Доктор говорил беречь нервы, а как их побережёшь, когда живёшь на чужой территории?
— Мам! — Ирина выскочила из ванной, накрученная, накрашенная. — Ты не забыла, что завтра у Павлика день рождения? Я торт заказала, но салаты...
— Помню, доченька. Всё сделаю.
— Ну ты золотая! — дочь чмокнула её в щёку и умчалась, громко хлопнув дверью.
Тишина. Валентина любила эти редкие моменты тишины, когда можно подумать, подышать спокойно. Она включила свою маленькую микроволновку — подарок на прошлый день рождения от сослуживцев. Единственная вещь в этой квартире, которая принадлежала только ей.
Картошка почищена, борщ сварен, пол помыт. Валентина взглянула на часы — половина седьмого. Скоро придёт Павел, и квартира наполнится его присутствием: громким голосом, тяжёлыми шагами, недовольным ворчанием на всё подряд.
Она устало присела на табуретку у окна. После гипертонического криза полтора года назад врачи запретили ей жить одной. «Что если снова случится приступ?» — переживала Ирина. И Валентина согласилась переехать к дочери. Тогда казалось — временно, пока не поправится.
Поправилась. Но остаться пришлось.
— А что это за старая развалюха на нашей кухне? — раздался знакомый голос из прихожей.
Павел пришёл раньше обычного. Валентина вздрогнула, выглянула из кухни. Зять стоял в дверях, оглядывая квартиру хозяйским взглядом.
— Это... моя микроволновка, — тихо сказала она.
— Ваша? — Павел усмехнулся. — А зачем она здесь? У нас есть нормальная, большая.
— Просто... мне удобнее разогревать в ней. Она маленькая, не занимает много места.
— Места? — он подошёл ближе, и Валентина почувствовала, как сжимается что-то в груди. — Послушайте, Валентина Михайловна, тут и без вашей техники тесновато. А эта железяка только пыль собирает.
Она хотела возразить, объяснить, что микроволновка ей дорога, что это единственное... Но Павел уже отключал провод от розетки.
— Что вы делаете?
— Выношу на помойку. Вы же всё равно почти не едите.
Валентина замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот. «Почти не едите». Как легко он это сказал. Как будто она — не человек, а... призрак, которому еда ни к чему.
— Павел, может, не стоит... — из коридора донёсся голос Ирины. Она вернулась, видимо, что-то забыла.
— Стоит! — зять поднял микроволновку, направился к двери. — Место освободим. А то тут склад какой-то получается.
Ирина стояла в дверях, смотрела на мать, потом на мужа. Молчала. Просто молчала.
Валентина услышала, как за Павлом захлопнулась дверь, как его шаги удаляются по лестнице. Как в соседней квартире заплакал ребёнок. Как тикают часы на кухне.
— Мам... — начала было Ирина.
— Всё в порядке, — быстро сказала Валентина. — Всё в порядке, доченька. Он прав, конечно. Зачем два прибора на кухне?
Но внутри что-то надломилось. Окончательно.
После истории с микроволновкой что-то изменилось. Не сразу — исподволь, как подтачивает вода камень. Павел словно почувствовал, что границу перешёл, и теперь можно дальше.
— Валентина Михайловна, а что это за кефир просроченный в холодильнике стоит? — спросил он через пару дней, держа в руках пакет. — Вчерашний же!
— Я его сегодня утром купила, — растерянно ответила она. — Срок до завтра...
— Ну и что? Нам что, отравиться охота? — Павел демонстративно вылил кефир в раковину. — Покупайте свежий. А лучше вообще не покупайте — вы же почти не едите.
Опять эта фраза. Как клеймо.
Валентина молча вытерла раковину тряпочкой. Кефир был нормальный, она проверяла. Но спорить... зачем спорить? В чужом доме не спорят.
— Пап, ты чего такой злой? — спросил восьмилетний Данилка, внук, которого Валентина обожала.
— Никто не злой, — буркнул Павел. — Просто порядок должен быть.
Ирина, как обычно, делала вид, что ничего не происходит. Мыла посуду с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь.
А на следующий день Павел включил телевизор на полную громкость как раз в тот момент, когда Валентина прилегла отдохнуть. Давление снова поднялось, голова раскалывалась.
— Павлик, может, потише? — попросила она, выйдя из своей комнаты.
— А что, вам мешает? — он даже не повернул головы. — Так это же гостиная. Общая комната. Хотите тишины — идите к себе.
К себе. В комнату размером с кладовку, куда еле поместились узкая кровать и тумбочка. Где окно выходит во двор-колодец, и солнце заглядывает только на полчаса в день.
Валентина вернулась в комнату, заткнула уши ватой. Телевизор орал ещё два часа. Потом Павел ушёл, и наступила благословенная тишина.
— Мам, может, к врачу сходишь? — спросила Ирина вечером. — Ты какая-то... не такая в последнее время.
— Я в порядке, — соврала Валентина. — Просто устаю.
— Ну да, возраст, — кивнула дочь. — Может, витаминки какие попить?
Возраст. Как будто в шестьдесят два года жизнь уже закончилась, и теперь можно только доживать, стараясь не мешать молодым.
Через неделю Павел принёс домой новый холодильник.
— Старый маловат, — объяснил он, пока грузчики устанавливали покупку. — А этот — класс А++, экономичный.
Валентина с тревогой наблюдала, как выносят старый холодильник. Там, на нижней полке, стояли её баночки — домашнее варенье, соленья, которые она привезла из деревни. Последние связи с прежней жизнью.
— А где мои заготовки? — спросила она.
— Какие ещё заготовки? — Павел вытирал пот со лба. — Ах, эти банки! Да я их выкинул. Кому нужно это бабушкино варенье? Сейчас в магазинах всё есть, и лучшего качества.
Сердце ёкнуло. Варенье из смородины с дачи подруги. Огурчики, которые она солила по маминому рецепту. Компот из яблок, которые сама собирала...
— Зачем же выкидывать? — прошептала она. — Я бы раздала соседям...
— Ну что вы, Валентина Михайловна! — Павел рассмеялся. — Кому нужны ваши закрутки? Это же прошлый век! Сейчас люди покупают нормальные продукты, с сертификатами, с составом на этикетке.
Ирина молча раскладывала продукты в новый холодильник. Йогурты, сыры, дорогие деликатесы. Места для банок с вареньем там и правда не было.
А потом Валентина случайно услышала телефонный разговор.
Павел говорил с кем-то, стоя на балконе, думая, что его не слышно. Но звук в их тонкостенной квартире проникал всюду.
— Да нет, всё нормально, жить можно, — говорил он в трубку. — Только вот комната маленькая занята. Ну, тёща у нас живёт... Да, да, понимаю. Конечно, хотелось бы кабинет сделать, но пока никак... Что? Да ну, она же старая, ей много не надо. Может, в дом престарелых определим, там ей лучше будет...
Валентина стояла в коридоре, прижавшись к стене. Дом престарелых. Значит, так.
— ...Да нет, жена пока против. Сентиментальная она. Но я её уговорю потихоньку. Мать всё равно одной ногой там... Ха-ха, да, место освободим скоро.
Место освободим. Как будто речь шла о кладовке, а не о человеке.
Валентина тихо прошла в свою комнату, села на кровать. Руки тряслись. Нет, не от болезни — от обиды. От унижения. От понимания того, что она здесь действительно лишняя.
В дверь постучали.
— Бабуля, можно? — заглянул Данилка.
— Конечно, внучок, — она попыталась улыбнуться.
— А почему ты плачешь?
— Да так, глаза устали. Садись рядом.
Данилка обнял её за шею, прижался тёплой щекой.
— А правда, что тебя в дом для старичков отправят?
Сердце остановилось.
— Где ты это слышал?
— Папа с мамой вчера разговаривали. Думали, я сплю. Папа говорил, что тебе там лучше будет, что там врачи есть и за тобой присмотрят. А мама плакала.
Значит, и Ирина знает. И молчит, как всегда.
— Данилка, а ты как думаешь, мне там лучше будет?
Мальчик серьёзно посмотрел на неё своими тёмными глазами — в отца.
— Нет, бабуля. Ты же не старичок какой-то. Ты моя бабушка. И тебе лучше со мной.
Валентина крепко обняла внука, уткнулась лицом в его макушку. Пахло детским шампунем и чем-то родным, настоящим.
Именно в этот момент она поняла: хватит.
Утром Валентина встала раньше всех. За окном едва светало, квартира дышала тишиной. Она собрала вещи методично, без суеты — так, как всю жизнь делала всё: основательно, обдуманно.
Много брать не стала. Зачем? Документы, лекарства, несколько фотографий, тёплый платок — подарок покойного мужа. Всё поместилось в старенькую дорожную сумку.
Оставила на столе записку. Коротко: "Уехала к Тамаре в деревню. Не волнуйтесь. Валентина."
Не волнуйтесь. Интересно, а будут ли?
На автовокзале было шумно и суетливо. Валентина купила билет до Ивановки — туда, где жила её подруга молодости Тамара. Туда, где когда-то у неё был дом, огород, своё место в мире.
Автобус тронулся ровно в восемь. В это время Ирина обычно собирала Данилку в школу, а Павел пил кофе, листая новости в телефоне. Интересно, когда они заметят её отсутствие?
Телефон зазвонил через четыре часа, когда автобус уже подъезжал к Ивановке.
— Мам! — голос Ирины дрожал. — Где ты? Что за записка? Мы с ума сходим!
— Я у Тамары, — спокойно ответила Валентина. — Решила погостить.
— Как это погостить? Без предупреждения! Мы же волнуемся! А вдруг с тобой что-то случится? У тебя давление, сердце...
— Ничего со мной не случится.
— Мам, ну что за детский сад! Возвращайся немедленно!
Валентина помолчала, глядя в окно на знакомые пейзажи. Поля, перелески, деревенские домики с палисадниками. Как же она соскучилась по всему этому!
— Ира, скажи мне честно: ты хочешь, чтобы я вернулась?
— Конечно, хочу! Ты моя мать!
— Это не ответ на мой вопрос.
Пауза. Долгая, болезненная пауза.
— Мам...
— Я больше не позволю к себе так относиться, — сказала Валентина тихо, но твёрдо. — Я не ваша прислуга и не ваш склад ненужных вещей. Я живой человек. И я хочу жить, а не доживать в ожидании, когда меня отправят в дом престарелых.
— Откуда ты... — начала Ирина, но осеклась.
— Ты думаешь, я глухая? Или слепая? Думаешь, я не замечаю, как муж разговаривает со мной? Как выкидывает мои вещи, мою еду? Как планирует "освободить комнату"?
Ирина молчала. В трубке слышалось только её прерывистое дыхание.
— Мам, ну мы же не знали, что ты так... что тебе так тяжело. Павлик просто... он такой прямолинейный.
— Прямолинейный? — Валентина усмехнулась. — Ира, прямолинейность — это когда человек говорит правду. А когда унижают и выживают из дома — это называется по-другому.
— Да никто тебя не выживает! Ты преувеличиваешь!
— Хорошо. Тогда скажи мне: когда ты в последний раз заступилась за меня? Когда сказала мужу хоть слово в мою защиту?
Молчание.
— Я не прошу тебя ссориться с мужем, — продолжала Валентина. — Но я и не буду больше терпеть унижения. У меня есть своё достоинство. И свой дом.
— Какой дом? Ты же продала...
— Есть дом. Тамара одна живёт в большом доме, ей нужна помощь. А мне нужно место, где я человек, а не обуза.
Автобус остановился. Валентина увидела в окне знакомую фигуру — Тамара махала рукой, улыбаясь во весь рот.
— Ира, мне пора. Приезжайте в гости, когда захотите. Но без Павла.
— Мам!
— Без Павла, — повторила Валентина и отключила телефон.
Тамара обняла её прямо на остановке, крепко, по-настоящему.
— Валька! Наконец-то! Я так рада! Как ты, как дела?
— Теперь всё будет хорошо, — сказала Валентина и впервые за долгие месяцы почувствовала, что говорит правду.
Вечером, когда они пили чай на веранде и говорили обо всём на свете, телефон снова зазвонил. На этот раз звонил Павел.
— Валентина Михайловна, что за спектакль вы устроили? — голос был раздражённый, недовольный. — Ирина в слезах, ребёнок переживает. Немедленно возвращайтесь!
— Нет, — просто сказала Валентина.
— Как это нет? Вы что, с ума сошли?
— Возможно. А может, наоборот — в ум пришла.
— Послушайте, хватит дурака валять! У вас там условий никаких нет, медицины нормальной тоже. А если приступ случится?
— Если случится — справлюсь. Как справлялась всю жизнь до того, как стала вам обузой.
— Никто не говорил, что вы обуза!
— Павел, — Валентина произнесла его имя спокойно, даже ласково. — А помните, что вы сказали, когда выносили мою микроволновку?
Пауза.
— Не помню. Ерунда какая-то.
— "Вы же всё равно почти не едите." Вот что вы сказали. Как будто я уже не человек, а... привидение какое-то, которому еда не нужна.
— Да это же... я не то имел в виду...
— А что вы имели в виду, когда рассказывали по телефону, что скоро "место освободите"? И что мать "одной ногой там"?
Молчание. Долгое, красноречивое молчание.
— Я не буду больше жить там, где меня считают лишней, — сказала Валентина. — Мне шестьдесят два года, и я ещё поживу. Поживу достойно.
Она отключила телефон и выключила его совсем.
— Правильно делаешь, — сказала Тамара, потрепав её по руке. — Засиделись мы в чужих углах. Пора жить для себя.
Две недели пролетели незаметно. Валентина помогала Тамаре по хозяйству, ходила на речку за водой, пропалывала грядки. Руки снова почернели от земли, спина затекала от работы на огороде, но на душе было легко. Впервые за долгое время — по-настоящему легко.
Утром она услышала знакомый звук машины во дворе. Выглянула в окно — серая "Шкода" Павла. Но из машины вышла только Ирина с детьми.
— Бабуля! — Данилка кинулся к ней, едва она открыла калитку. — Я так по тебе скучал!
— И я по тебе, солнышко, — Валентина обняла внука, поцеловала в макушку. — А где же Лидочка?
Пятилетняя Лида сначала стеснялась, потом тоже бросилась к бабушке.
— Мам, — Ирина стояла у калитки, неуверенно, как будто не знала, пустят ли её. — Можно войти?
— Конечно, доченька. Проходи.
За чаем Ирина молчала, только изредка поглядывала на мать. Дети носились по двору, радуясь простору и свободе.
— Как ты тут? — наконец спросила дочь.
— Хорошо. Очень хорошо, — Валентина кивнула на окно, за которым дети гоняли Тамариного кота. — Живу.
— Мам, я... я хотела извиниться.
Валентина отложила чашку, внимательно посмотрела на дочь. Ирина постарела за эти две недели, появились новые морщинки у глаз.
— За что именно?
— За всё. За то, что молчала. За то, что позволяла... — Ирина сглотнула. — За то, что оказалась плохой дочерью.
— Ты не плохая дочь. Ты просто запуталась.
— Я боялась, — призналась Ирина. — Боялась ссориться с Павлом, боялась конфликтов. Думала, лучше не замечать, авось само рассосётся.
— А теперь что думаешь?
— Теперь думаю, что была дурой. — Ирина усмехнулась горько. — После твоего отъезда Павел стал ещё хуже. На детей кричит, на меня срывается. А я поняла, что ты была для него как... как мишень для злости. Ты ушла — и вся эта злость обрушилась на нас.
Валентина кивнула. Она это предполагала.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю пока. Думаю. — Ирина помолчала. — А ты... ты совсем не вернёшься?
— Зачем мне возвращаться туда, где меня не хотят?
— Я хочу! Дети хотят!
— А Павел?
Ирина опустила глаза.
— Павел говорит, что тебе лучше здесь. Что ты нашла своё место.
— Вот видишь. — Валентина погладила дочь по руке. — Он прав, кстати. Я действительно нашла своё место.
Из сада послышался детский смех. Данилка гонялся за курами, а Лида собирала ромашки.
— Можно мы на лето останемся? — внезапно спросила Ирина. — Я возьму отпуск, мне нужно подумать о многом.
— Конечно можно. Тамара будет рада — одна-то она скучает.
— А Павел?
— А Павел пусть тоже подумает. О том, что такое семья и что такое уважение.
Вечером, когда дети уснули, а Тамара ушла к соседке, они с Ириной долго сидели на крыльце, говорили обо всём и ни о чём. Как давно этого не было!
— Помнишь, как ты меня в детстве учила огурцы солить? — спросила Ирина.
— Помню. Ты говорила, что это старомодно, что проще в магазине купить.
— Дурочка была. Научишь ещё раз?
— Конечно.
— А варенье варить?
— И варенье.
— Мам, а ты счастлива здесь?
Валентина посмотрела на звёзды, на тёмные силуэты деревьев, на светящиеся окна соседних домов. Послушала ночные звуки — стрекот сверчков, шорох листьев, далёкий лай собаки.
— Знаешь, Ириша, я долго думала, что счастье — это когда тебя не трогают, не обижают. А оказалось, что счастье — это когда ты сама себе хозяйка. Когда можешь сказать "нет" и тебя услышат.
— А Данилка спрашивает, можно ли ему здесь огород сделать. Маленький, свой.
— Конечно можно. Места хватит всем.
И Валентина подумала, что действительно хватит. Места, воздуха, жизни. Всего хватит, если не позволять другим решать, сколько тебе нужно для счастья.
Подписывайтесь на канал, делитесь своими чувствами в комментариях и поддержите историю 👍
Эти истории понравились больше 1000 человек: