Из воспоминаний Ивана Степановича Листовского
В Оренбургской, ныне Уфимской губернии разбои были столь обыкновенным явлением, что немало требовалось отваги, чтоб съездить из уездного города в губернский. Служились молебны, семья ревмя ревела, провожая родителя как на войну.
На ночь окна в помещичьих домах запирались крепкими ставнями с железными болтами; в дверях сеней вырезывались круглые отверстия, через которые помещики и прислуга могли стрелять в непрошенного гостя; ружья всегда были наготове. Раз мой прадед, Левшин, чуть не убил исправника, ради шутки медлившего объяснить, кто стучит в дверь.
Проезжая на каникулы из Казани в Уфу и обратно через Мензелинское наше имение, я останавливался на ночлег и приглашал столетнего старика Григория "порассказать о старине". Старик плохо уже видел, но сохранял память.
Описывая колоссальную фигуру моего родственника Мильковича, (полковника гвардии, которому императрица поручила розыск над раскольниками) рассказчик передавал, что в Мензелинске все в мундирах встречали его за воротами и, между прочим, что обиженные находили в нем защиту от "неправого суда". Приедет в Мензелинск и весь суд перепорет, и жаловаться никто не смел.
А каков был суд - вот образчик. Когда Милькович умер, единственной наследницей его была моя прабабка Матрена Ивановна Васина, по мужу Левшина. Родственница ее, Тюфилинова, предъявила к ней иск за неправильные, будто, действия ее отца по опеке малолетних Мосоловых.
Здесь очевидна натяжка; но, тем не менее, иск принят, в обеспечение его, все имения прабабки взяты в опеку, вся движимость, представлявшая огромную ценность в жемчуге, бриллиантах, золоте, серебряной посуде, иконах с золотыми окладами и драгоценными каменьями, (чему осталась опись при деле Казанской гражданской палаты), было сложено в Казани в кладовой каменного дома моей прабабки с железными ставнями и такими же дверями, которые были запечатаны, а Тюфилиновой предоставлено было право жить в этом доме.
Три раза дело восходило до Сената, и каждый раз он находил повод начать его снова в первой инстанции. Давно уже печати и замки каменной кладовой были в распоряжении ловкой истицы, а сокровища шли на "утоление" тяжбы судейской братии.
Наконец, через 68 лет, в 1846 году, дело решено окончательно в Сенате. Иск Тюфилиновой во всех частях признан недоказанным; имение велено "от опеки освободить и выдать уже старушке моей бабушке" (прабабка умерла молодой).
Конечно, справедливому решению Сената немало способствовало то обстоятельство, что источники, из коих черпал суд для себя "живую воду", иссякли: Тюфилинова умерла, оставив двух внучек без всяких средств. Имением в Тамбовской губернии, как значилось в деле, завладел контр-адмирал Авинов (Александр Павлович?) и так как он владел, бесспорно, более десяти лет, то уездный суд утвердил за ним владение.
Земли в Казанской и Оренбургской губерниях проданы по разрешению Казанской гражданской палаты, и деньги получены Тюфилиновой. По разрешению той же палаты "казанский дом моей прабабки продан был Тюфилиновой помещику Осокину". Где спрашивается и с кого здесь искать? Так исчезло огромное состояние.
Мне памятен один эпизод из этого дела, который не могу не привести как доказательство, насколько необходимо участие высшей власти царской в деле правосудия и насколько этим участием поддерживалось самое обаяние власти.
Я был ребенком лет восьми, когда дело Тюфилиновой, в третий раз рассмотренное в палате, решено было в ее пользу. Отец мой пропустил срок для апелляции и подал "всеподданнейшую просьбу о восстановлении пропущенного срока". Дело для нас было нешуточное: кроме его потери нам предстояло уплата 80 тысяч р. штрафов, как объясняла мать, поучая нас молиться, чтоб "Господь вложил в сердце Царя благое побуждение в пользу нашего дела".
Было 17-е сентября, день именин моей матери, и к нам в Уфу съехались друзья моих родителей за 40, 100 и более верст. Обед был в зале. Наливали шампанское, когда в дверях прихожей показался почтальон. Надо заметить, что в ту пору в Уфе не было обычая устраивать в прихожей колокольчик и запирать двери.
Почтальон держал в руке большой казенный пакет, заключавший в себе извещение статс-секретаря о восстановлении Государем (Александр Павлович) срока апелляции по делу Тюфилиновой. Я помню, как плакали мужчины, поздравляя моих родителей. Само собой разумеется, первый тост был за здоровье виновника этой трогательной и радостной сцены, которая и теперь живо представляется моим глазам.
Кстати упомянуть здесь о другом подобном случае в моей жизни, который еще более дать может удостоверение, что произвол правительственных лиц долго еще заставлять будет искать опоры в благой воле Царя.
Прошло более 30-ти лет после описанного случая, новое царствование (здесь Николая Павловича) заявило уже себя крупными реформами, которые должны были оказать содействие к правильному подъёму общества, усугубить внимание лиц правительственных к своим обязанностям; но, увы! безучастие к положению других всего резче высказывалось там, где по смыслу самого закона предполагается самая надежная охрана прав и личности каждого.
Я наследовал от тещи моей два дела с г-ом У., (с 1839 года начавшиеся), получившим значительное ее имение в Черниговской губернии за 190 тысяч р. асс. по закладной о "мнимых" его убытках. Дела "неправые", но по ним состоялись решения Могилевской гражданской палаты 1845 и 1846 гг.
Хотя эти решения не были объявлены опекунам малолетней тогда моей жены, о чем я заявлял Сенату; но Сенат, не приняв этого во внимание, решение палаты утвердил. Жена моя подала "всеподданнейшую жалобу о пересмотре дела в общем собрании Сената". Но как решения Сената исполняются немедленно, то У. явился вскоре с исполнительным листом и судебным приставом описывать движимость, имеющую для нас особую ценность, как "памятники фамильной старины, наследованной от деда" (графа Завадовского).
Все делалось нахально, как бы с целью принизить и натешиться положением противника. А жалоба еще не разрешена.
Наступил новый год. Перед вечером сидел я с женой в кабинете. В мыслях у каждого было только что пережитая неприятность, а в будущем полная неизвестность. Легкий шум в прихожей заставил предположить приход духовенства для служения, по обычаю, всенощной; но вошедший слуга подал почту, где большого формата казенный пакет заключал в себе такое же известие статс-секретаря "о высочайшем соизволении на перенос дела в общее собрание".
Когда вслед за тем дьякон возгласил: "Восстаните! Господи, благослови", какая была теплая молитва, и нетрудно угадать за Кого она воссылалась!
Хотя было всем известно изречение Екатерины "лучше десять виновных простить, чем одного невинного наказать", но судебная процедура была так обставлена, что изречение это не принималось в руководство. В Уфе ходил один татарин, возвращенный из каторжной работы, с обезображенным лицом, вырванными ноздрями. Случайно открылась его невинность. Случай был следующий.
Одна мещанка, жившая в Уфе, уходя утром на рынок, запирала детей своих в избе. Однажды, возвращаясь домой, она встретила в воротах знакомого татарина, часто бывающего у нее, и спросила его: - Ты от нас, что дети? Татарин, заметно смущенный, отрекся, что не заходил.
Несчастная мать нашла, двери избы разломанными, троих детей убитыми, а имущество разграбленным. Татарин был обвинен. Но через несколько лет действительный злодей, умирая, открыл свое преступление, рассказав подробно все обстоятельства совершенного им злодеяния. Вот как легко было обвинить и опозорить человека.
Давно уже отменены были "позорящие человечество пытки", а все казалось трудным без их помощи раскрыть преступление, и они продолжали практиковаться под некоторыми видами в отдаленных уголках отечества. Я помню, в дни моего отрочества, занимал нас один следственный процесс по крупному злодеянию.
От преступника не могли добиться сознания. Но этому поводу один старый подьячий высказывал порицание современных следственных приемов: "А мы, говорит, бывало селедочкой накормим, запрем, а пить не даем. Вот поскучает о водице, помучается что жизни не рад, и откроет всю истину. А ныне что?".
Обыкновенно русский человек примиряется с осужденным, коль скоро он предан в руки правосудия и, считая его с того времени несчастным, наделяет его милостыней. Это великая народная черта. Но я был свидетелем сурового отношения народа к осужденным.
В Казанской губернии были пойманы два разбойника, Быков и Чайкин. Первый собственноручно убил 105 человек, второй около 90. И как они убивали! Они тешились страданиями людей, например, разрезали живот беременной женщины и вынули младенца и т. п. Они были присуждены к наказанию шпицрутенами первый 12 т., второй 10 т. ударов. Это было весной 1849 года; казнь исполнялась в Казани, на Арском поле.
Я не видел до того времени столь многолюдной толпы, какую собрало это зрелище. Боялись одного, чтоб преступники не убежали из острога для новых злодеяний. Солдаты били их с ожесточением, в противность уставу, выбегая из строя; а толпа равнодушно смотрела на вздутые синие спины, с которых лентами слетала кожа и струилась кровь.
Полного наказания они не вынесли и умерли на другой или третий день.
Крепостное право давало себя знать возмутительными проявлениями, которые шли рядом с жестокостью нравов того времени. В Мензелинском уезде была помещица Евгения Ивановна Можарова. Жестокость ее в обращении с людьми, кажется, не знала пределов.
Близ дома у нее был выстроен сарай, усыпанный песком, среди сарая лавка, на которой растягивали провинившихся и секли. Говорят, что этот сарай был и могилой для немалого числа жертв.
Бабушка моя, быв ребенком, завезена была к ней на один день погостить. При ней Можарова, указав девочке на неубранную тряпку, дала знак идти. Бабушка моя видела, как мимо окон дома шла Можарова, за нею несчастная девушка, а за последней высокого роста мужчина, как оказалось в последствие исполнявший обязанность палача. Через несколько времени тем же порядком шествие возвращалось.
Но не прошло десяти минут как Можарова заметила на девушке запачканный фартук, и снова шествие мимо окон; но девушка уже не пришла назад. Что сталось с несчастною, неизвестно.
О деяниях Можаровой дошло до Петербурга. Следствие подтвердило ее жестокость.
Началось дело и перешло в Сенат. Можаров поехал в Петербург, жена с ним. Он делал обеды для сенатских секретарей, а Можарова, обрезав волосы и переодевшись казачком, служила у стола, чтоб иметь случай слушать разговоры и избавиться от ненужных свидетелей, - прислуги.
Посоветовали "показать ее умершей". Разумеется, это немалого стоило. Можарова "умерла для дела", которое предали воле Божьей, а она втихомолку доживала свой век. Наконец, мучительная болезнь сразила ее. Доктора приговорили разглаживать ее теплыми утюгами; но эта операция мало облегчала страдания умиравшей, которая, должно полагать, вину в том клала на прислугу.
Прислуга временами вскрикивала. Услыхав это, Можаров полюбопытствовал узнать причину. Оказалось, что умиравшая добыла себе вилку и ею колола своих гладильщиц. Народная молва утверждала, что "ее не приняла земля". Вернее сказать, она "ее поглотила", так как могила этой жестокой женщины действительно провалилась.
Не знаю, каково жилось при ней ее супругу. В рассказах он рисуется каким-то "безответным существом". Однако, передает предание, узнав историю с вилкой, он усовещивал жену, напоминая ей о Боге. Правда, что Евгения Ивановна не могла тогда уже встать с постели и воздать хвалу своему супругу за заботу об ее душе, что в свою очередь могло придать и ему более смелости; но известно, что Евгения Ивановна не баловала никого.
Племянника своего, Пальчикова, за шалости запирала, она с лебедями, которые жестоко избивали крыльями несчастного ребенка.
Надо думать, что в той местности жестокое обращение не составляло единичного случая. Так мне известно, что однажды девушка соседей-помещиков прибежала к моей бабушке в полном отчаянье.
Исчез тип этих преданных нянь, делавшихся нераздельными членами барской семьи. Нашу Дмитриевну любила и дворня, как бы понимая, что она служит лучшим звеном ее с господской семьей. Сидит эта няня всю ночь у изголовья больного ребенка, а как услышит звон к утрени, ее место у больного занимают другие, а она, вместо отдыха, бежит в церковь, бьет поклоны и молится о спасении жизни своего питомца.
Когда спала она или отдыхала, трудно было видеть. Сколько эта неграмотная крепостная придавала энергии, развивала самолюбия при учебных занятиях в детстве! А когда ее питомцы достигли более зрелого возраста, она тяготилась отдыхом и просила, чтоб ей дали ключи от кладовой с подвалом. В угоду ей исполнили ее желание. Но старуха свалилась раз в подвал и ушиблась.
Разумеется, более ей ходить с ключами не позволили. Оправившись, она просила, чтобы ей, хотя в амбар позволили ходить; "не хочу я даром хлеб есть". Как ее ни убеждали, но не могли отказать: старуха стала толковать отказ "недоверием к ней". Отдали ей ключи от амбара.
Хотя мы жили в городе, но в амбаре всегда был значительный запас разной муки, круп и т. н. припасов для многочисленной дворни и бедных, которые ежемесячно 1-го и 2-го числа являлись с мешками за получением (покойная матушка отличалась сердолюбием).
Быть может, старушка-няня, по своему христианскому чувству, дорожила ролью посредницы в благотворении. Раз она упала в закрома, и опять ушиблась. Снова, взяли от нее ключи, и снова сетования и слезы старухи. Наконец, чтобы ее успокоить, ей поручили делать чай.
Чай у нас был непрерывный, так как матушка принимала бедных, странников, монахинь, не говоря уже о привычке к чаю всех вообще, в особенности в восточной полосе России. Когда, приезжали мы с братом накануне каникул, радость старухи была беспредельна. Она не знала, чем ее выразить. По приезде в Уфу мы сейчас же перекочевывали в ближайшую нашу деревню.
Разумеется, форменное платье, на все лето оставлялось и заменялось пеньковым. Ложились бывало не рано; снимешь платье, а утром все жилеты и галстухи вымыты, накрахмалены. И все это дело рук няни. К чаю всегда крендельки и лепешечки. Наконец, и чай уже не в силах была наливать старушка. И ее питомцы, платили ей той же данью, ухаживая за больной и перенося ее с постели на другую.
А затем пышные похороны, вынос гроба на руках господами и близкими знакомыми из дома на катафалке, сопутствие всей семьи до могилы и слезы всех, начиная от нашей матери, свидетельствовали о том, какое место это маленькое существо, эта безответная крепостная, завоевала себе в барской семье.
Нельзя было не видеть, что смягчение в обращении с крепостными стало заметнее с царствования Государя Николая Павловича и, кажется, не будет ошибкой искать причину тому в путешествиях по империи Александра Благословенного.
Это давало случай приносить личную жалобу Императору, что ускоряло дело и обеспечивало его правильный исход; да и сам пример милостивого обхождения Императора с крестьянами, которых называли он "мои милые бородачи", сильнее действовали на окружающих, чем сухая мораль закона.