Рота суетилась и в казарме стоя гул, как в растревоженном улье – завтра выход на операцию в районе поселка Пагман. Мелкая дрожь колотила моё возбуждённое тело: завтра очень даже легко могут и убить, как в песне: «вот пуля пролетела и ага!». Готов ли я морально и физически? Но как ни прислушивался к себе – никак не мог понять.
– Замполь! Нервничаешь? – ухмыльнулся ротный.
– Да, есть немного. Не знаю, что делать в бою, не знаю, что надо с собой взять и что надеть…
– Не переживай – оденем! – успокоил ротный. – Итак! Дарю тебе свою вторую песочку – костюм спецназовца – очень удобно ходить по жаре, он сделан словно из парусины. Ещё подарю трофейный лифчик-нагрудник. Спальник и кроссовки есть?
– Спальник мне подарил Алексеев, а кроссовки я куплю, если денег займёшь.
– Ладно, займу. Остальное имущество старшина выдаст – живо шуруй в каптерку.
Старшина, довольный моим учтивым обхождением и вниманием, обрадовано засуетился: выдал фляжки, вещмешок, ложку, котелок.
– Замполит, не дрейфь! Веронян тебя и соберет, и проводит, и обратно дождется. Вернётесь живыми – всё будет хорошо!
Получил закрепленный за мной АКС-74 и четыре снаряженный патронами магазина – расписался в журнале. Сунул в кармашки «лифчика» дополнительно пару пачек патронов, две гранаты «РГД», пару сигнальных ракет, закинул на дно рюкзака мешочек с тремя сотнями патронов, сшитый из старой гимнастерки.
Взводные принялись поверять готовность бойцов: бестолковая суета, беготня, команды взаимоисключающие друг друга. Бойцы, словно рабочие муравьи, таскали коробки сухого пайка, пополняли боекомплект БМП, носили баки с водой, вещи. Загружали, загружали… Откуда-то из заначек волокли старые матрасы, чайники, и прочее нужное ба@рахло.
Сначала ротный провёл смотр и выявлял недостатки – велел устранять. Офицеры проверяли бойцов снова и снова, осматривали экипировку, старшина пополнял мешки мылом, полотенцами, нитками и иголками, носками.
Наконец когда все утомились, начальник штаба майор Подорожник построил батальон. Майор громко орал, язвил, ругал командиров рот – дал час на устранение уймы недостатков.
Вновь построил батальон и доложил комбату о готовности. На этих боевых батальоном командовал начштаба Подорожник, а комбат сачковал – приказ о повышении в должности был уже подписан.
Подполковник Цыганок, побродил между ротами ленивой походкой, всем видом показывая, что он болен, смертельно устал, и своей проверкой делает огромное одолжение батальону, затем отправился докладывать о готовности в штаб.
Теперь пришёл черед офицеров управления полка. Незачёт! Командование решило строевой смотр повторить, но времени не хватило – сроки выхода дивизионные начальники сократили.
По машинам!
Кавун показал бронемашину, на которой мне предстояло ехать старшим.
– Садись сверху башни, самое идеальное место! А бойцы сами знают, где и как разместиться. Главное – будь всегда на связи!
Ободряюще похлопал по плечу и помчался руководить взводами. Забравшись на машину, уселся на край люка – солдаты разместились на облюбованных местах: кто-то над десантным отделением вдоль бортов, кто-то на ребристом листе перед башней.
Вскоре подали сигнал и полк начал медленно вытягиваться в колонну. Первыми шли три танка с минными тралами, затем оставшаяся танковая рота, мотопехота, сапёры, артиллерийская батарея, разведка, зенитчики, тылы – между колесными машинами, для защиты распределяли БМП-2 батальона. Техника растянулась по дальней объездной дороге и когда головные машины уже миновали дорогу к штабу армии, ремонтная рота и замыкание колонны полка только подтягивалось из парка. Вот это мощь!
Во время короткой остановки ко мне на броню подсел секретарь комитета комсомола полка старший лейтенант Артюхин.
– Григорий! Ты что меня пасти будешь?
– Да нет, не тебя! Весь батальон! Отправлен замполитом полка для контроля. Мне с тобой веселей будет. Матрас в десантное отделение бросил?
– Бойцы в каждый отсек накидали…
– Отлично! Тогда я полез дремать…
Гриша Артюхин в Афгане находился уже год, а раньше служил в разведбате дивизии. Он был старше меня на четыре года, держался очень самоуверенно и порой буквально раздражал своими нравоучениями. Познакомились мы в день отъезда Алексеева, оказалось, они однокашники по Новосибирскому училищу (в полку служили сплошь новосибирцы, один я с Урала) и давние приятели.
В день знакомства Григорий украдкой показал несколько фотографий, вид которых меня буквально шокировал. Это были снимки ущелья, заполненного трупами наших и афганских солдат, мирных жителей. В основном трупы афганцев. Тела лежали вповалку друг на друге: полураздеты, истерзанные, окровавленные. Григорий пояснил, что это тюрьма в Панджшере. «Духи» расстреляли всех, отступая, когда разведка его обнаружила, и попытались штурмом освободить лагерь. Ужас! Расстрел – работа подручных Ахмад Шаха. А руководил расстрелом один из наших дезертиров – Коля Бородатый.
Августовское солнце нещадно палило, броня раскалилась, несмотря на то, что день заканчивался, и солнце начало медленно клониться к горам. Полк застрял напротив здания афганского Министерства обороны. Стояли долго, бойцы дремали, привалившись друг к другу, держась за автоматы, засунутые прикладами между фальшбортами. В районе перекрёстка к штабу армии к полковой колонне присоединилось множество будок-кунгов – отдельный полк связи и отдельный батальон связи (сплошные связисты!). К центру Кабула мы вошли ближе к закату: я с интересом рассматривал снующий по тротуарам людской муравейник: седобородые старцы, словно сошедшие со страниц «Тысячи и одной ночи», женщины, закутанные в паранджу, босоногие галдящие мальчишки. Возле липнувших друг к другу магазинчиков с витринами и убогих лавчёнок (дуканов), стояли зазывалы-торговцы.
На выезде из города в наш бронированный кулак вклинились многочисленные тыловые машины – ОБМО (бригада материального обеспечения), и мы поползли ещё медленнее.
Во время одного из затянувшихся привалов, из десантного отделения выбрался «комсомолец».
– Ник! Я завтра высплюсь, а тебе чего рядом сидеть? Ложись в десант, потом поменяемся, – предложил Артюхин, потягиваясь и позёвывая.
– Ротный велел быть на связи…
– Давай шлемофон – подежурю, – успокоил Григорий. – Не переживай, я выспался…
Я бросил автомат в освободившееся левое десантное отделение, «лифчик» расстегивать не стал, наводчик-оператор захлопнул за мной люк. Поворочался, скрючившись, кое-как устроился, но сон не шел. Покрутил головой – разглядел в тусклых лучах дежурного освещения наводчика. Внезапно начал нервничать: вдруг из гранатомета в борт бахнут, вдруг подрыв, а вдруг нападение. Смогу ли выбраться? Внутри машины было душно, неудобно, непривычно. Колонна двигалась короткими рывками, метров по сто-двести. Трясло, качало – понемногу сморило. Приснилось что-то мирное и домашнее…
Внезапно люк резко распахнулся и мою ногу, обутую в новенький кроссовок кто-то небрежно пнул. Спросонья схватился за автомат и начал отбрыкиваться.
– Ник! Проснись! – пытался разбудить меня «комсомолец», усиленно тряся за ногу и вытягивая наружу. – Алё!
Постепенно голова начала соображать, и я вернулся к суровой реальности. Свежий воздух заполнил десантное отделение, мозги немного прояснились. Руку отлежал, нога затекла, мокрая от пота тельняшка, липла к телу.
Выбрался на асфальт – с силой потянулся. Ночная прохлада освежила лицо. Колонна стояла в пригороде Кабула – справа так называемый «Тёплый стан». Над головой чистое звездное небо: ни облачка, ни тучки. Город медленно засыпал, и только техника злобно урчала, загаживая выхлопными газами воздух и в ответ на рёв машин лаяли многочисленные собаки.
Вновь поменялись с Григорием местами: он в десант – я на башню. Надел шлемофон, повесил на крышку люка автомат – огляделся. Пехота по-прежнему дремала пристроившись на броне, наводчик-оператор храпел в башне, откинувшись на сиденье. Зам комвзвода Назимов, из старослужащих, лежал на башне между люками, задрав ноги на длинноствольную автоматическую пушку. Любопытно, как он держатся во время движения и не падает? Всё отделение спало, и лишь механик Рахмонов бодрствовал и нервно курил – ему даже не подремать. Явно завидует товарищам и досадует.
Поднял глаза к звёздам и обомлел: чёрное-чёрное небо, усеянное миллиардами далёких созвездий и галактик, раскинулось необъятной бесконечностью, и чем дольше я глядел, тем больше казалось, что небосвод опускается ниже и ниже, а и я буквально влетаю в него. Астрономические наблюдения успокоили. Испытал восторг! Люди ведь чаще всего по ночам спят и не видят звезд, но когда наблюдаешь за ними, как сейчас, отрешившись от мира, то словно летишь, летишь... И действительно, у меня возникло ощущение полета в бесконечность, которую трудно объять человеческим разумом. Умчал в бесконечность, которая и реальна, и в то же время нереальна…
Колонна продолжала медленно ползти по асфальтированному разбитому шоссе. На одном из перекрестков стояли БТРы комендантской службы, чуть в стороне, на земле сидели «царандоевцы» (афганское МВД) и грелись у костерков.
Вновь одолела дремота от унылого движения техники со скоростью пешехода, и даже ночная прохлада сон не разгоняла. Механик-водитель во время очередной остановки заботливо накинул мне на плечи бушлат. Спасибо! В наушниках слышно было, как время от времени Подорожник кого-то ругал, но в основном раздавалось только шипение радиостанции. Под утро я уткнулся лбом в люк и вновь оказался в мире непонятных и жутких сновидений.
***
Рано утром прибыли на задачу. Солнце торопливо выбралось из-за горного хребта, как будто спешило излить свою огненную мощь на пришлых чужаков. Порывы ветерка изредка доносили утреннюю свежесть – и пока было прохладно. Вновь заколотила мелкая нервная дрожь.
Широкая долина медленно заполнялась боевой техникой и машинами тылов и множества штабов.
Вдруг раздался устрашающий грохот и пыль взметнулись смерчем в небо: это установки «Град» и «Ураган» начали сеять смерть в горах, вдаль посылая снаряды. Окрестности нашего лагеря заволокли тяжелые клубы пыли и песка. Огненные хвосты исчезали за горизонтом – полёт реактивных снарядов был похож на кометы, только не падающие, а наоборот – взлетающие. Но где-то далеко эти рукотворные кометы рухнут на землю, и будут сеять разрушения и смерть – не хотелось бы оказаться в том месте, куда обрушатся эти снаряды.
Хаос передвижения бронемашин продолжался какое-то время: после разрозненного марша батальон собирался в кулак. Постепенно заняли круговую оборону и экипажи принялись строить вокруг машин небольшие укрепления из камней, а пехота, матерясь, и подгоняя друг друга, построилась повзводно на полянке.
Подорожника и командиров рот вызвали на командный пункт полка.
Не успели мы пересчитаться, как Кавун вернулся.
– Офицеры, бегом ко мне! Прапорщик тоже! – уточнил капитан специально для командира гранатометно-пулеметного взвода Голубева – старый пройдоха попытался увильнуть и прилечь возле пулемета. – Задача такая: рота действует отдельно от сил батальона. Пехоту на трех машинах подбросят вот к этой отметке, – Иван ткнул ножом в точку на карте. – Седлаем хребет над шоссе: берём под контроль соседний кишлак и подходы к дороге. Ждем удара со стороны горы Курук, и… вообще, отовсюду. Рядом не будет никого. Никакой поддержки ни с левого фланга, ни с правого, ни с фронта, ни с тыла. Отрыв от основных сил – десять км. Техника сразу уйдет обратно, и мы останемся одни. Поэтому на броне ничего не забывать…
Кавун почесал затылок и, забавно сморщив веснушчатый нос, простонал:
– Эх, ма! Где же моя долгожданная замена!..
***
Вот уже десять минут как мы ползли по склону все выше и выше. Мой первый подъем в горы!
– Как дела, Ник? Как самочувствие? – полюбопытствовал командир роты нагнав меня на марше.
– Тяжеловато! Жарко! – промямлил я в ответ – особого желания болтать не было.
– Это все ерунда – разминка. А вот когда тысячи на три поползем, или совершим марш километров на тридцать по хребтам, вот тут ты маму-папу вспомнишь, и пожалеешь, что родился на свет божий. А пока тренируйся, привыкай, – и капитан дружески похлопал меня по спине.
В лощине двигались два силуэта. Кавун взглянул в бинокль и сам себя задумчиво спросил:
– Какой чёрт этих баб здесь носит? Куда бредут?
Внезапно хлёстко щёлкнул выстрел, и одна из фигур в парандже завалилась на бок. Узел, который ханумка несла на голове, упал к ногам.
– Кто стрелял?! - заорал ротный. – Какая сволочь ба@бу убила?
– Я стрелял! – задорно крикнул тощий солдат, закидывая снайперскую винтовку за спину. – Нам неизвестно, может под этой паранджей не ханумка, а «душок» бородатый.
Опять этот Тарчук «отличился» – один из двух проштрафившихся спецназовцев (второй спецназовец – наводчик-оператор Усмандинов), которых после госпиталя сослали за какие-то провинности к нам в батальон на доукомплектование, а перед самым рейдом Подорожник включил в штат нашей роты.
Кавун подошел вплотную к снайперу, злобно побуравил взглядом и резким ударом в челюсть сбил его с ног.
– Без моего разрешения даже не дыши. Еще один такой выстрел, и ты труп! Му@дак! За эту бабу нам таких п*.@..лей могут навалять. Роте здесь целую неделю сидеть. Если что случится, я тебе вторую ноздрю разорву. – Одна ноздря снайпера была рассечена пополам, да и вся правая щека испещрена шрамами – осколки. – Тут тебе не анархия – забудь про спецназ. И я для тебя царь и Бог. – Ротный пнул от всей души Тарчука, и переступил.
Поверженный снайпер что-то прошипел, – я склонился над ним и тихо спросил:
– Что шипишь как гадюка? Зубы мешают? Добавить?
Такой ласки от меня солдат явно не ожидал. Сплюнув кровь себе под ноги, ехидно пробормотал:
– Ротный руки распускает – неуставные взаимоотношения. А замполит не замечает! Так, да?
– Нет, замечаю, могу добавить. А пикнешь, пойдешь под трибунал за бесчинство к местному населению. Затк@ни пасть, вытри с физиономиb кровь и сопли, да веселее шагай в гору.
С трудом догнал ушедшего вперед капитана: пот лил ручейками по лицу и спине, снаряжение тянуло назад, ноги вверх идти не хотели, но все же, превозмогая усталость добрался. Ротный шагал весело: даже напевая и насвистывая. Понятное дело, за плечами Иван нёс полупустой вещмешок – заменщик.
– Товарищ капитан! Может, не надо было ему мо@рду разбивать? Пожалуется в партком или замполиту – греха не оберемся!
– Никифор, забываешься? Договорились же! Обойдемся без товарищей капитанов! Называй меня по имени – Иван! Уверяю тебя, этот не доложит: «Ноздря» будет молчать. Ты ещё не понимаешь, какая сво@лочь к нам в роту попала? Настоящий хладнокровный убийца! Мало ли за что его к нам сослали. Почему его после госпиталя в спецназ не забрали, а сбагрили нам? То-то и оно, что сво@лочь, видно, отъявленная! Да и наверняка наркоша! Присмотрись внимательнее к нему. Надо и нам от этого Тарчука избавиться. Будь он неладен – устроил приветственный салют от «шурави» аборигенам…
Не прошло и часа, как рота выбралась на небольшое плато. Командир разделил пехоту по трем точкам: взвода Острогина и Грымова посадил чуть выше, Грошикова и ГПВ – на левую вершинку, а третий взвод, управление роты и приданные силы: саперов, минометчиков – справа и по центру плато.
Солдаты бодро и дружно взялись строить из камней что-то непонятное.
– Иван, что они такое городят?
– Это эСПээС называется – стрелковое противопульное и противоосколочное сооружение. В таких СПСах будем ночевать будем. А если случится нападение – из них отбиваться. В горах окопы не роют.
– Понятно! А я-то весь марш голову ломал, размышляя: как оборону будем занимать и оборудовать!
– Учись, студент, пока ветераны живы! – хмыкнул Иван, сладко позёвывая и потягиваясь.
Почти весь день ушел на строительство защитных сооружений. Солнце медленно, но неумолимо ползло в сторону горных вершин – скоро стемнеет. Вокруг на многие километры ни одного другого подразделения – было немного страшновато и жутковато. Голова была полна вопросами, ответов на которые я не знал: как быть с охраной? как будем спать? как будет организовано дежурство? А если все заснут и нас перережут во сне? Почему ротный не отдает приказы?
Преодолев смущение – спросил. Кавун в ответ на мою тревогу заулыбался:
– Ник! Сержанты все знают и без меня – чего воздух сотрясать. Зам. комвзвода сейчас распределят солдат по времени и по количеству постов. Охранение трехсменное и круглосуточное! А мы, то есть ты и взводные, ночью будете часовых проверять, чтоб не храпели и охраняли мой сон заменщика!
И Иван заулыбался своей широкой и красивой улыбкой.
Ну, что ж, теперь порядок несения службы мне стал более-менее понятен.
– Давай приступим к обеду, а заодно и отужинаем! – предложил ротный.
– А я еще ничего не доставал из мешка и не открывал сухпай.
– Эх! Всему тебя предстоит научить! Солдаты давно готовят еду и варят чай. Отдай зам.комвзвода свои банки в общий котел – всё сделают и позовут. Санинструктор, чай готов? – внезапно рявкнул капитан.
– Чай, чай, опять чай, – проворчал санинструктор сержант Степан Томилин. – Я шо, кашевар? Наверное, узбеки уже усэ сварили.
– Уточни! А не то сам будешь кипятить! Ты почему не беспокоишься о здоровье командира-заменщика? Чем недоволен, Бандера?
– Чем недоволен, чем недоволен? – вновь забурчал Степан. – Один идиот выстрелил, а теперь, п*.@..лей получит вся рота! А мне потом ползать пид пулями да перевязывать. Вбыв бы, ду@рака!
– Степан, не бубни, не разглагольствуй. Тебе сказано про чай узнать! Позже будешь насчет приду@рков возмущаться.
Ворча под нос, Томилин ушел к костру разведенному за высокой грудой камней и, все еще ворча и чертыхаясь, воротился с двумя кружками.
– Чай подан! – произнес он с солидным достоинством и высокомерием опытного официанта ресторана «Метрополь». – Сейчас подоспеет каша.
– А бифштекс? А фрукты? Где витамины, Бандера? – произнёс Кавун с наигранным изумлением и недовольством.
– Нема, ничого бильше.
Иван, притворившись раздосадованным, вздохнул и подытожил:
– Эх, Степан, не видать тебе дембеля, если будешь меня столь плохо лелеять. Я же до замены не дотяну. Печень после желтухи побаливает! Чем будешь ее спасать, медицина?
– Може вашей сгущенкой!
– Ну, вот, – продолжал театр одного актера командир, с ухмылкой, – опять моя сгущенка! Нет, чтоб своей подлечить!
– Свою я и сам зъим! Пора тоже здоровье беречь к дембелю.
– Здоровье беречь?! Да тебе, землячок, ещё год как минимум по горам ползать!
– Не год, а восемь месяцев!
– Эх, если б до замены мне было столько тебе, Степан, я б повесился!
– А шо тогда замполиту делать з его двумя рокими? – съехидничал сержант.
– Два раза повеситься! – весело зар@жал Кавун. – Лейтенант! Ты даже представить не можешь, сколько тебе не то, что до замены, – до отпуска! Ну, не грусти, молодой человек, пей чай и береги здоровье. Расслабься...
Прихлёбывая чай из железной кружки, я невольно загрустил от нахлынувших мыслей о предстоящих двух годах с их бесконечными тяжёлыми походами по горам. Какой-то не такой я себе представлял войну раньше. В кинофильмах все по иному…
– Хто-то идэ к нам, но не понятно як! – доложил подошедший зам. комвзвода сержант Дубино.
– Как это «не понятно как»? – переспросил ротный. – Выражайся яснее!
– А так! Сами посмотрите…
В распадок между двумя склонами входила отара овец, а по склону в сторону наших позиций, опираясь на костыль и палку, спешил одноногий парнишка. Пастушок поднимался так ловко и быстро, что вскоре оказался совсем рядом. Остановился и что-то прокричал.
– Просит не стрелять, – перевел пулеметчик-таджик Зибоев.
– Скажи, пусть хромает сюда, не тронем. Всем по СПСам и не торчать столбами, чтоб не сосчитал. Зибоев, шагай сюда, будешь переводить!
Через пару минут мальчишка выбрался на вершину. Я был в шоке, передо мной стояла маленькая жертва войны: правая нога ниже колена отсутствовала. Чёрный то ли от загара, то ли от грязи мальчишка замер, опираясь на самодельные костыли. Сверкая белыми зубами, сразу начал что-то быстро-быстро рассказывать.
– Говорит, что они из кишлака – того что рядом у дороги, и просят больше не стрелять, и кишлак не трогать! Просит его не обижать, овец не убивать, – перевел солдат.
Кавун заверил его, что все будет нормально: стрельбы не будет, если в нас ночью не будут стрелять.
– А зачем ханумку убили? – перевел вопрос Зибоев.
Ротный со злостью взглянул в сторону снайпера и с простодушным видом ответил:
– Переведи ему: выстрелили случайно, не разглядели, ошиблись, показалось, что душман убегает. А если кто-то не верит, захочет отомстить, разнесем весь кишлак. Пусть садится чай пить. Приглашаю быть гостем.
Мальчишка ловко уселся на землю, огляделся. Солдаты выделили банку с кипятком, заварку, кусок сухаря, сахар.
Я глядел на мальчишку, и мне было дико от этого зрелища. Безногий пастушок – совсем ещё ребенок, лет одиннадцати-двенадцати. Но как ловко передвигается – видимо уже привык! Одна из невинных жертв этой «мясорубки». Война становилась всё реальней, принимала всё более ясные очертания.
– Что с ногой? Ты, наверное, душман? Ногу «шурави» отстрелили? – пошутил санинструктор. – Хочешь, новую пришью. Я медик!
Мальчишка засмеялся грубоватой шутке и начал что-то быстро лопотать переводчику.
– На мину наступил три года назад. Говорит, давно привык, обойдется без пришивания ноги! – перевел Зибоев.
Паренек встал на здоровую ногу, подхватил с земли костыли, попрощался и заторопился вниз к отаре и второму взрослому пастуху.
– Парламентер, твою мать! Чертёнок! Все обсмотрел, всех сосчитал, если «духи» рядом – будут всё про нас знать, – подвел итоги переговоров Кавун. – Стёпа, вызови офицеров ко мне на совет.
Когда командиры собрались, Иван поставил задачу:
– Охранение на ночь усилить! Офицерам спать по очереди и проверять посты. Пастухи – это явно «духовская» разведка. Ещё и бабу убили зазря! Твою мать! Тарчука самого бы вместо ханумки прибить на месте. Мины собрать к миномету, ленты к АГСу и «Утесу». Связистам не спать, быть постоянно на приёме! Поставить растяжки из сигналок и гранат, но подальше от укрытий, не дай Бог свои, засранцы, подорвутся. Да ставить растяжки, как стемнеет – чтоб из кишлака не видно было, сколько и где. И аккуратней, чтобы устанавливающие сами не подорвались. Про ханумку я начальству не докладываю, и ты, замполит, не сообщай… Местные, может, тоже жаловаться не будут, тут ведь территория «душманская», не контролируемая. Хочешь под трибунал? Нет? Но думаю, все обойдется – не вдуют…
Вечерело. Солнце ползло за горный хребет – на душе было неспокойно, муторно: сегодня днём мы убили женщину – ни за что, вечером повстречали безногого мальчика-пастушка, и все это «благодаря» нашей интернациональной помощи. А вот настоящих «духов» я еще не видел.
Наконец солнце резко свалилось за вершину горы, и природа вся задышала: сразу подул легкий свежий ветерок, трава ожила и словно задышала, послышалось стрекотание сверчков, чирикание пташек.
Кавун окликнул меня из укрытия:
– Ник, ты чего не ложишься? Сейчас Бандера, толстож@опый, разляжется, тебе места не будет. Скорей устраивайся, пока он с радиостанцией на всю лежанку не расположился!
– Так уж и толстож@опый! Я просто в тазовой кости широкий, – отшутился Томилин.
– Степан! Ты почему на Бандеру не обижаешься?
– А чого обижаться, хороший быв чоловик. Люди его любят.
Я опешил. Вот те раз! Этот хохол с Западной Украины меня крайне озадачил своим заявлением.
– Томилин! Ты же комсомолец! Степан Бандера – бандит!
– Ну, так ужо и бандит, у нас у сели так не считают.
Ротный громко захохотал:
– Томилин, ты ж комсомолец! Это ж как в анекдоте: и на призыв к комсомольской совести пулемет застрочил с новой силой без патронов. Вот так, замполит, хохол хохлу рознь. Правильно, землячок?
– Я не хохол, я украиниць! – поправил важно Томилин с сильнейшим украинским акцентом.
– А я хохол, – уточнил ротный, – и жить буду там, где лучше.
– Вань, поясни, в чем разница: хохол, украинец…
– Ах-ха-ха! Об этом начальник штаба батальона Василий Иваныч спроси. Майор Подорожник любит на эту тему разглагольствовать. Давай спать, хорош болтать…
Я лежал на спине и смотрел в черное-черное небо – сон не шел. Было неуютно: как можно спокойно спать на войне? Совсем рядом внизу «духовской» кишлак, где-то в окрестностях бродит банда мятежников, душманов, может быть больше чем нас, а мы спокойно завалились и дрыхнем, лишь выставив небольшое охранение. А вдруг снимут часовых и перережут всех как баранов.
Легкий ветерок обдувал лицо, и после дневного зноя было лежать и дышать прохладным воздухом – просто замечательно. Вот только камушки кололи в спину сквозь спальный мешок и одежду, да автомат и магазины упирались в бок. Неудобно, непривычен походный быт. Пытался зажмуриться, но глаза сами собой открывались. Небо было настолько великолепным, а звезды такими необыкновенно яркими и близкими, что опять возникло ощущение полета. Никак не уснуть! Ворочаться не получалось, так как наши тела были спрессованы малым пространством укрытия. Расстегнул молнию на спальном мешке и осторожно вылез, стараясь не помешать сопящим соседям.
Надел кроссовки, взял автомат и пошёл в обход постов. Все три поста управления предусмотрительно меня окликнули: почти никто из солдат ещё не спали – бодрствовали не только часовые.
Забрёл «на огонёк», где лейтенант Саня Корнилов болтал с арткорректировщиком. Подсев к ним, попил душистого чая, и мы долго травили анекдоты. Однако жутковатые, неприятные ощущения не пропали. Взводный тоже в первый раз шёл на боевые, и чувствовалось – нервничает не меньше моего. Обговорили очередность проверки постов, завел будильник на часах на четыре утра – мой черёд проведения проверки часовых и вернулся к своему «ложу». Санинструктор выразительно храпел, но после солидного тычка в бок сразу ответил:
– На связи. Усэ нормально. Нэ надо тыкать – нэ сплю!
– И не спи! Храпишь, как паровозный котел…
– Так я шо, я ведь слышу усэ. Сна ни-ни, та вы ж ошиблись.
– Глазки закрыл, и наверное, сало тебе привиделось, вот и захрапел. Да?
– Ни, я дэвчин люблю бильше сала…
Под бормотание Степана, со второй попытки я наконец смог уснуть…
***
Будильник на электронных часах запиликал в разгар приятного сновидения, и я нехотя открыл глаза. Вот досада – так хорошо спалось! Вылезать из теплой «пуховой перины» не хотелось. Почему пуховая перина? Потому что на моё счастье заменщик подарил мне тёплый пакистанский спальный мешок, набитый гагачьим пухом. Вокруг было всё ещё темно, но на востоке едва-едва уже намечался рассвет. Всё вокруг было пронизано сыростью выпавшей росы, а ветерок, который вечером доставлял удовольствие, теперь вызывал дрожь в теле и физические страдания.
Солдат-связист ответил в полудреме, мол, всё нормально и спокойно, недавно взводный бродил, проверял.
Бойцы на постах тряслись от прохлады и сырости, а молодые солдаты вдобавок от страха.
Сколько я не вглядывался в низину, ничего не было видно – густой туман полностью накрыл ущелье. Если бы курил, то покурил бы, а так лишь попил водички, съел конфету, пожевал галету. Чтобы занять чем-нибудь мозг, пересчитал дни проведенные в этой дикой стране. Пока меньше месяца.
Постепенно рассвело и начался новый день. После завтрака ротный собрал офицеров:
– Солдат нужно чем-то занять! Пусть строят ячейки для стрельбы лежа, и дополнительные СПСы для круговой обороны – чтобы не бездельничать и не маяться дурью! Да пусть по очереди почистят оружие…
Я отправился по взводам: пообщался с офицерами, поговорил с молодежью. Солдатики откровенно боятся всего на этой непонятной войне и сильно устали физически. Как и я, они плохо представляют, что может с ними случиться в любой момент.
Из укрытия окликнул Сергей Грошиков – позвал к себе в гости: второй взвод и ГПВ занимали оборону чуть выше управления роты. Грошиков и Голубев хотели перекинуться в картишки, и видно, им не хватало третьего.
– Ник, в «кинга» сыграем? – предложил Сергей. – Два старых контуженых воина скучают, как два дурака – умного в компании не хватает.
– Сергей! А где и как тебя контузило?
– А… старая история, – Сергей небрежно махнул рукой. – В Панджшере. Дело было в прошлом году: поднимались на вершину, камушек из-под моей ноги неудачно выскользнул. Лечу по гладкой отвесной стене вниз головой, и лицом вверх – как Иисус Христос! Раскинул руки в стороны, да пятками и ногтями пытаюсь тормозить – метров тридцать скользил в ущелье, пока голова на какой-то валун не наткнулась. Вырубился! Но того как меня нашли, и что дальше было – ничего не помню. Говорят, когда меня примерно через полчаса вытащили и промедола (обезболивающего) два шприц-тюбика вкололи, чуть очухался и рж@ал, прямо как идиот. Твой предшественник Алексеев, подумал, что я от страха тронулся. А меня буквально заклинило, я ведь на голове долго простоял. Руки не работают, ноги не идут, голова «не варит», одежда в крови, мо@рда разбита. Вертушкой вывезли в Кабул, оттуда в Ташкент. Оказалось, сотрясение мозга и трещина черепа, маленькая-маленькая, компрессионный перелом позвоночника, хорошо, что без смещений. Вот что значит голова дубовая – всё выдержала! – Сергей раскатисто засмеялся.
– А на меня рухнула стена дувала от взрывной волны, – поддержал «байки у костра» прапорщик Голубев. – Присыпало сильно. Очнулся – ничего не слышу! Голова болела и врачи водку пить запретили. Три месяца терпел! А когда понемножку стал кирять – борьбу за трезвость начали. Вот уж, действительно, пришла беда, отворяй ворота…
Голубев грустно вздохнул, а меня и Грошикова финал рассказа прапорщика развеселил.
– Замполит! Ты ещё с нашим Колобком плохо знаком. Вот тот дважды контужен, и у него вместо мозгов одно сплошное мозговое месиво, – подытожил Сергей и зашёлся смехом.
Ага, как же не знаком я. Ещё как знаком! На третий вечер моего прибытия в полк, или если взять другое времяисчисление – во второй день всеобщего загула, – дверь нашей комнаты в общаге распахнулась от сильного пинка – на пороге стояли, обнявшись, Грошиков и Колобков, в тельняшках и трусах. В руках по бутылке водки: ветераны праздновали возвращение из рейда! Врубили музыку на всю катушку, и начались дикие пляски аборигенов. Вопли, визги, мат: ах! ох!...!! Каждый схватил со стены по трофейной сабле и давай фехтовать, а затем рубить металлические дужки чьей-то койки. Бам! Бам!! Бам!!! Когда умаялись, рухнули без чувств на койки и захрапели. Я буквально обалдел от этого «джигитовки»…
***
– Ну, ладно, контуженные, давайте играть, – согласился я, желая поскорее влиться в коллектив – сродство душ.
Увы- не удалось. К нашему укрытию подбежал чумазый солдат с радиостанцией:
– Товарищ старший лейтенант! Вас командир роты!
– Второй слушает!
– Внизу есть родник, можешь сходить за водой, попить, умыться. Только прикрытие организую!
– Понял, командир. Выдвигаюсь.
– Ник, за водой пойдем? Голубев будет нас прикрывать, а мы водички попьем. Хочешь?
Грошикову явно хотелось, чтобы я составил ему компанию.
– Конечно, пойдем! А потом от родника я вернусь к себе.
Три бойца собрали фляжки со взводов и, оставив для прикрытия пулеметчика на ближайшей вершинке, мы спустились к роднику.
Бойцы наполняли фляжки, умывались. Мы с Грошиковым тоже умылись. Внезапно, глупо и нагло улыбаясь, Серёга вдруг заявил:
– Не люблю я вас, замполитов! Хочешь сейчас тебя грохну? Из этого автомата?
Я догадался, что это его очередная идиотская шутка, и поддержал игру:
– Стреляй, ты же псих, – ответил я как можно равнодушней. Грошиков отсоединил магазин и направил на меня автомат.
– Испытание замполита на пуленепробиваемость!
Мне стало как-то не по себе:
– Хватит заниматься глупостями, прид@урок!
Но Грошиков, не прекратил: наоборот, глупо ухмыляясь, нажал на спусковой крючок – раздался выстрел. В одно мгновение лицо Серёги стало серо-зелёным, потом побелело как лист бумаги, руки задрожали и автомат упал в ручей.
– Я ж-ж жив? – я с большим трудом выдавил из себя пару слов.
– Ой! Ник! Прости болвана, идиота!!! Я не понял, как получилось, что патрон был в патроннике!!! О! Я безмозглый! – И он что есть силы врезал себе по лбу кулаком-кувалдой. – Прости, брат!
– Да пош-ш-шёл т-ты в ж-ж-@о@пу…
– А что ты жужжишь?
– Догадайся! С тобой как в старом анекдоте: сама б-б*..@.дь и шутки б-б*.@..ские. Спасибо, что не попал…
– Хорошо я взял чуток выше плеча! Ну, я дурак, ну дурак! – Серёга продолжал пребывать в шоке, впрочем как и я. Хотя, думаю, что я – шокирован был гораздо больше. Стреляли-то в меня!
– Видел дур@аков, но ты ду@рак самый отъявленный!
– О! И как я не попал?! Как я не попал? О, Боже!!!
– Переживаешь или жалеешь, что промазал? - переспросил я, продолжая понемногу выходить из шокового состояния.
Руки и ноги мои невольно подергивались мелкой дрожью, сердце стучало, как молот, но вида пытался не подавать, что мне было страшно после недавнего инцидента.
Бойцы вокруг сидели как вкопанные и ошалело таращились на нас: вокруг было тихо, словно на кладбище, и лишь недаподалёку еле журчал ручей. Пауза затянулась.
– На связи ротный! – тихо вымолвил боец с радиостанцией и протянул наушник Грошикову. Дрожащими пальцами Сергей взял наушник, ответил в ларингофон:
– Второй на приёме!
Выслушав ротного, промямлил:
– Нет! У нас все нормально, поднимаемся! И уже мне крикнул:
– Возвращаемся через КП роты.
Солдаты нагруженные флягами, медленно побрели вверх по склону.
– Никифор, прости ты меня, дурака. Я просто хотел пошутить, но так глупо получилось! – Серега обнял меня за плечи, и крепко сжал руку возле запястья: – Простишь? Честное слово, все так вышло по дур@ацки глупо! С меня по возвращению накрытый стол…
– Да пошел ты, ду@рак! Отвали к чёрту…
– Ага! Прощаешь? – обрадовался Грошиков. – Не дуйся, как будто тебя каждый день расстреливают! Это же событие! Ну, все забыли! Хорошо?
На вершине горки стоял ротный, и усмехаясь, смотрел на нас, засунув руки в карманы. Лицо Кавуна было злое-презлое.
– Что это было?
– Да я нечаянно чуть замполита не убил! – чистосердечно признался Грошиков. – Патрон в патроннике оказался… Глупо так всё получилось…
– Твои мозги через дырку в башке всё вытекли? Или чуть-чуть ещё осталось?
– Ну, я уже повинился и прощения попросил! Признаю – глупо пошутил...
– Вижу, что не умно, на редкость не умно. В полку между следующими рейдами все караулы будут твои. Чтоб дурь в башке не кипела...
– Понял. Слушаюсь! Разрешите идти к себе, товарищ капитан?
– Давай, давай, и побыстрее, товарищ старший лейтенант, а то ещё в меня ненароком пальнешь! – произнёс Кавун насмешливо, но глядя все так же недобро.
Грошиков заметно сутулясь побрёл на позицию. Ротный заглянул мне в глаза, покачал головой и вздохнул:
– С кем воюю! Ну и офицеры! Э-эх! Зеленые мальчишки и круглые идиоты! Ладно, пойдем чай пить… вояка... Как самочувствие? Штаны сухие?
– Да ничего, терпимо, могло быть и хуже…
– Могло... Списали бы на снайпера… Вот так-то! Рассказывай, как все было?
– Ай, что говорить! Нелепость, глупая шутка. Прямо идиотизм какой-то! Первый рейд – и погибнуть от пули своего же не совсем нормального офицера…
– Вот-вот! Кстати, Ростовцев! Убивают, как правило, в основном новичков в самые первые дни, да заменщиков в последние месяцы. А также гибнут часто перед отпуском и после отпуска. Нормальной концентрации нет, после отпуска теряют навыки, перед отпуском и заменой о пи*…де думают. Сейчас мы с тобой в равном положении: и ты, и я находимся в периоде повышенной убиваемости. Такова статистика! Да вот только у меня большое преимущество! Я об этой войне знаю всё или почти всё: когда пригнуться, когда упасть, где и куда упасть, куда наступить, и мне всего-то месяц-другой остался! А тебе ещё ого-го... И кто знает, что тебе предстоит! Эх, послужишь с мое, все испытаешь…
– А что было у тебя, самое жуткое? Что приключилось?
– Самое жуткое… Я тогда был командиром девятой роты в третьем батальоне. Стоял заставе на дороге к Джелалабаду. В зону нашей ответственности ввели спецназ из Союза. Удали, самодовольства, самоуверенности у них было много, а мозгов и опыта мало. Как-то раз вошли почти всем батальоном в одно из ущелий, а поверху пустили лишь взвод. Взвод зажали, перебили за полчаса, а затем взялись за передовую роту. Мой пост с той бойне был ближе всех. Примчался туда с тремя БМП, но пробиться в ущелье не получилось – проходимой дороги нет. Когда мы появились, бой уж заканчивался, но к нам выбрались несколько человек. Закрепились, заняли круговую оборону. Потом на выручку гибнущим подоспели ещё другие спецназовцы на БМПшках и БТРах. Потихоньку полезли мы в ущелье, но уже с хорошим прикрытием по вершине хребта, да и вертушки с воздуха поддержали. Войти вошли, но нас сразу накрыли огнём – прижали. Добраться до места боя смогли только на следующий день. Вытаскивали трупы трое суток, да еще под непрерывным огнем. Раненых почти не было – поумирали. И вот, когда лежишь и спасаешься от пуль и осколков, прикрываясь покойником, да с другой стороны лежит такой же убитый пацан мордой в песок, и пули свистят со всех сторон, тогда и маму вспомнишь, и Бога в помощь позовешь. А, когда жрать захочешь, лёжа то жрешь, привалившись к мертвому телу, и банку для удобства на него поставишь. Вот так-то! Первые седые волосы в своей рыжей шевелюре я обнаружил после этого боя.
Капитан чуть помолчал и вновь продолжил:
– Мертвых выносить замучались. Всё ползком, ползком! Столько крови никогда больше не видел, и надеюсь, не увижу! А Грошиков только харахорится и бравирует, а опыта почти никакого. Из полутора лет войны – девять месяцев по госпиталям да отпускам. Надежды на него, как на опытного командира – нет. Все взводные – новички и ты такой же. Голубев, прапорщик опытный, но трусит после контузии. Вот такие дела. Держись меня: учись, запоминай, набирайся опыта. Старайся выжить!
– Иван, ты нас пацанами называешь, а самому-то лет сколько?
– Двадцать семь.
– А мне двадцать четыре!
– Но из них два года, в зачет каждый год за три! Понятно?
Моё самочувствие постепенно нормализовалось, и мне было уже значительно легче, а после горячего чая и консервов стало почти совсем хорошо. Удивительно, но после происшествия и стрессового состояния, разыгрался аппетит.
– Отбой! Ложись-ка спать – три часа контроля беру на себя! – распорядился Кавун. – Завтра отработаешь!
Целую неделю мы охраняли дорогу под горой. Убитую женщину афганцы вскоре унесли и похоронили, а пастухи больше к нам не приближались. По шоссе время от времени проходили колонны машин и боевой техники на большой скорости. День за днем перед глазами одна и та же не оптимистичная картина: прямо под нашим расположением ржавело несколько обгоревших остовов машин и БТР – результаты засад мятежников.
На седьмые сутки в полночь получили приказ сниматься с позиции, оставив заставу из десяти человек с тяжелым оружием: АГС и миномет. Оборудовать заставу выпало Грошикову и Голубеву. Остальная часть роты уходила к дороге в три часа ночи.
Кавун собрал офицеров.
– Итак, контуженные! Оставляю вам восемь бойцов. Весь сухой паек и фляги с водой оставить заставе. Так же оставить почти все гранаты, запас патронов, «Мухи». Уносим минимум боеприпасов, но конечно в разумных пределах! Уходим как можно тише. И не тормозить – двигаться быстро. К четырём утра на окраину кишлака придет броня. Если что-то случится непредвиденное, нужно будет продержаться минут тридцать-сорок до подхода техники. На сборы даю ровно час! Взводам тихо спускаться на КП роты, а вашу заставу создаём тут – на моей точке. Грошиков, растяжки, поставьте по всему периметру, сколько вам здесь сидеть и куковать – не знаю.
В три ночи попрощались, и Грошиков проводил меня напутствием:
– Никифор! Обещаю, что после моего неудачного выстрела жить будешь очень долго.
И потихонечку заржал. Простились. Сергей явно нервничал.
Двинулись. Кавун без конца подгонял: быстрее, быстрее. Сначала охранение три бойца – метрах в пятидесяти, затем шли остальные. Шли тихо, почти беззвучно, мешки и вещи с вечера уложили хорошо, чтоб не стучали и не гремели.
Спустились к дороге. Залегли, замерли. Внезапно со стороны окраины кишлака прозвучал одиночный выстрел, и вблизи от лежащей цепи пуля с визгом отрикошетила от асфальта – улетела куда-то в темноту. Затем раздалась длинная очередь. Пули просвистели поверх голов залегшей на обочине роты – донесся гортанный чей-то крик.
Я лежал рядом с ротным и пристально вглядывался в темноту. Капитан передал по живой цепочке свистящим шепотом:
– Не стрелять, в бой не ввязываться, тихо! Не стрелять…
Цепь тихо зашептала, зашелестела дублируя команду:
– Не стрелять... Не стрелять... Не стрелять...
– Лучше не связываться. Кто их знает, сколько тут «духов»! А может, это «царандой»? Обойдемся без перестрелки, - прошептал на ухо Иван.
Стелясь по земле, словно призраки, рота поползала дальше от окраины кишлака. А действительно, сколько «духов» может оказаться поблизости? Вероятно капитан был прав не вступая в бой…
Вскоре на шоссе послышался шум приближающейся техники. Бронемашины подходили все ближе и ближе. Наконец из темноты из-за поворота вырвались яркие огни фар, броня затормозила возле нас, БМП развернули пушки в сторону жилищ. Пехота за пару минут загрузились, машины мгновенно развернулись и умчались прочь – как будто нас здесь никогда и не было…
Наших бойцов на заставе заменили десантниками – через неделю. Никогда больше Кабул с этой стороны гор не обстреливался…
***
Пока мы прохлаждались и без особых происшествий прикрывали дорогу, третья рота, прочесывая местность, нарвалась на банду и понесла потери: погибли двое солдат, несколько было ранено. Но и мятежники попали «под раздачу»: десяток отступавших «духов» прямой наводкой накрыли танкисты.
А нам в этом рейде повезло: мы были как на курорте.
Третья рота спускалась с гор и оставшийся живым и невредимым Мелещенко шёл ко мне навстречу, широко раскрыв объятия. На голове Николая была дурацкая панама, в которой он походил не на офицера, а скорее на пасечника (кличка Микола-пасечник надолго закрепилась за Мелещенко).
– Никифор! Шо было, шо было! Пока вы там тащились, мы воевали! Кавун громко заржал, услышав возбужденный рассказ насмерть перепуганного Мелещенко.
– Вояка! Штаны сухие? Все в порядке?
– Насмехаешься! Зря! Глупо! А бой был такий ужасный, вот я, попав в историю! Думал в Кабуле будэ спокойно...
Мы с вновь Иваном дружно рассмеялись над грустной физиономией Миколы – не повезло человеку с распределением. Не угадал…
***
Война окончена и дивизия уходила домой. Вновь предмаршевая суета: ротные и батальонные колонны выстраивалась, а затем по очереди выдвигались на дорогу. Вновь батальон разбросали по взводно для охраны тылов. Поначалу двигались медленно. Жарища стояла невообразимая, пыль, поднятая техникой, окутывала и обволакивала броню, забивалась людям в глаза, нос, рот.
Афганские солдаты, бредущие мимо нас, в восторге глядели на майора Подорожника, величественно восседавшего на броне – усы нашего полководца топорщились в разные стороны и каждый ус был размером с банан.
Проходивший мимо бывалый усатый афганский офицер остолбенел и замер как вкопанный. Затем «союзник» что-то забормотал, округлив глаза, и поднял вверх одобрительно оттопыренный большой палец. Солдаты-афганцы окружили БМП и приветственно махали нашему майору. Василий Иванович с важным видом подкрутил усы и изрек:
– Бача! Вот когда такие же отрастишь, тогда и воевать хорошо научишься. Переводчик, переведи ему!
Сержант-таджик пояснил слова Подорожника – наши союзники одобрительно заулыбались.
– Карашо, командор! Оченнъ карашо! – произнес восхищенно афганец и, приветливо помахав рукой, пошел дальше.
Подорожник самодовольно поглядел по сторонам и дал команду на начало движение. Лязгая и скрипя железом, техника ползла по грунтовке. Выбравлись к асфальту и колонна двинулась гораздо быстрей и веселей. Итак выполнение боевой задачи завершено: снаряды расстреляны, продукты съедены, топливо истрачено! Налегке и ехать быстрее.
Я с интересом разглядывал местность. Теперь в этой дикой, богом забытой стране мне предстояло выживать два года. Если конечно повезет и я продержусь все два года...
Броня неслась мимо небольших обработанных полей, прилегающих к глиняным домам, каждый дом огорожен забором-дувалом. Куда ни кинь взгляд всюду целые или развалившиеся глиняные дувалы, огораживающие поля и плохо ухоженные сады, и виноградники вокруг кишлаков. Время от времени мы проезжали мимо разбитых домов с провалившимися крышами, и разрушенными дувалами, а вдоль дороги тут и там валялись сгоревшие автомашины различных марок и бронетехника. Эта картина наводила на грустные мысли: сколько же жизней оборвалось и с той и с другой стороны?..
***
К вечеру, когда технику поставили в парк, оружие сдали в оружейку – началась баня. Громко сказано: помылись под струйками воды в сооружениии из нескольких контейнеров, сваренных в одно целое и изображавшее душевую. После помывки старшина Веронян пригласил в каптёрку:
– Никифор, зайди! М тебя ждем…
Помимо старшины в каптерке находился довольно усталый ротный. Сервированный (громко сказано!) нехитрой закуской стол, в центре стола – бутылка коньяка «Арарат». Гога радостно заворковал:
– Давай тяпнем по сто пятьдесят граммов за успешное возвращение. Ты в рубашке родился. Ротный говорит – Грошиков чуть не застрелил тебя. Дурак чокнутый. Чудило-мудило, что с него возьмешь!
– Старшина! Сам знаешь, после гепатита, печень надо беречь, наливай грамм пятьдесят, – Ваня слегка поморщился, – а Никифору, имениннику – полную рюмку.
Веронян плеснул в стеклянный стакан национальной армянской «огненной воды».
– За твоё боевое крещение и чтоб мы невредимыми были каждый раз! Оставайся живым! – коротко изрек капитан.
Старшина налил нам по второй, а сам вторую рюмку пить не стал.
– Мне вечернюю проверку проводить и отбой контролировать!
– Правильно поступаешь, старшина! А теперь за замену!
Ваня зажмурился и в один глоток выпил. Старшина неудержался, быстро налил чуть-чуть и тоже выпил.
Я неудержал смешок:
– Тебе ведь тоже до замены осталось немного?
– До февраля, а в худшем случае до апреля…
– Боишься сглазить?
Ротный усмехнулся ротный:
– Да, что с ним в каптерке случится? Разве что матрасами завалит…
Веронян обиделся разгорячился, захлебываясь от возмущения начал причитать:
– Ванья! Я что никогда не ходиль с вами? Я ходиль! А кто из старшин ходит другой? А?? Никто! Работы в казарме сколько! Имущество никак не списать. После капитана Беды столько осталось хвостов ещё! А тебе ведь скоро дела передавать…
– Да, ладно, не верещи! Я шутейно. Сиди в каптёрке и ходи по складам: главное, чтоб у меня с заменой проблем не было. Без тебя как-нибудь в горах обойдемся. Хотя, если честно, трудно мне с вами. Взводные все новички, замполит тоже только пришел, техник и Сизый беспробудные – «стаканы», а зам «контуженый». Никифор! До замены ты меня должен меня оберегать и лелеять! Меня дома ждут дочка и жена! Хорошо бы каждый рейд так спокойно обходился…
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru ======================================================Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================