Царская доля: между грехом и благодатью
Романов прошёл очередной осмотр у Аркадия. На подъёме выслушал отчёт о результатах своих анализов – и весьма утешительный: организм не сбоил и работал как часы.
Они расположились в роскошном кабинете Северцева и смаковали выдержанное вино. Монарх полулежал на диване, изредка вставая для разминки, врач же привычно сидел за своим дубовым столом, вытянув ноги в замшевых лоферах. Вставал лишь затем, чтобы подлить монарху чутка напитка солнца.
С видом заправских сомелье они наклоняли бокалы, катали по тонкому стеклу рубиновую жидкость, любовались её искристостью и отпивали по глотку, комментируя оттенки букета.
Атмосфера располагала к мужскому разговору: за многолетнюю дружбу они наговорили здесь на целую библиотеку о плотской любви. Северцев знал всю подноготную личной жизни царя и был его первым советчиком даже в самых щекотливых физиологичных темах.
Кабинет находился на третьем этаже клиники, тут же располагалась личная палата царя. Больше никаких служебных помещений не было, поэтому в этом отсеке всегда стояла тишина, никем и ничем не нарушаемая.
В открытое окно ломились ветви цветущих акаций и вишен, их аромат пьянил не хуже вина. Птицы пели осанну весне и инстинкту размножения. Пчёлы носились и дурели от обилия нектара, перенося на лапках половые гаметы цветов с тычинок на пестики и обратно.
– Я пасеку на хоздворе развёл, – лениво делился новостью Северцев. – Ну как пасеку? Три улья пока. А что? Пятнадцать громадных акаций и пять вишнёвых деревьев стояли без дела, теперь будет толк.
Первый мёд скоро качну – без всякой химии, чистая лечебня. Тебе пару банок выделю, Марье передашь. Кстати, как у вас там? Наладилось? – будто невзначай спросил Аркадий, закидывая удочку. – Не лезу, просто как врач спрашиваю.
– Вроде норм, – встрепенулся царь.
– Чего вроде?
– Ну, я бы хотел хоть немного разнообразия. Твоя-то хоть иногда балуется, так?
– Лейла – да, любит это дело, но я её притормаживаю, гигиена же.
– Я б не тормозил! Моя тварь – ни в какую! Я ж не требую полного курса, ну хоть немного, для настроения… А она – ни хрена! Ещё и обзывает извращугой, сковородкой грозит. Пугает, что свалит в деревню, купит домик с огородом. Или вообще исчезнет. А мне хоть изредка, но охота, понимаешь? Скучища с ней в этом плане!
Аркадий задумчиво покрутил бокал в луче фиолетово-голубого света, пробившегося сквозь верхний оконный витраж.
– Понимаю тебя, Свят Владимирыч. И даже знаю, зачем ты ломишься в закрытую дверь Марьиной природной стыдливости. Есть подоплёка.
– Ну и?
– Она своим миленьким ротиком не раз жалила тебя покруче любой осы. И ты хочешь, чтобы этот самый ротик наконец занялся чем-то полезным – типа заткнулся в прямом и переносном смысле. Подсознательно ты веришь: если протолкнёшь её в эту тему, она потом десять раз будет думать, прежде чем снова тебя пилить. Картинка её унижения засядет у неё в голове – и будет смирять.
– Что-то в этом есть.
– Но ты же на этом не остановишься, да?
– Абсолютно. Аппетит приходит во время еды. И есть куда стремиться. Впереди ещё долгая супружеская жизнь.
– Свят, может, лучше передумаешь? Или уже привычка реально в лом?
– Ну как привычка? Просто тянет поэкспериментировать. На самом деле с Марьей каждый раз – как первый!
– Тогда зачем настаивать на том, что ей противно?
– Потому что я так хочу! Её не убудет. Ты как врач можешь ей приватно намекнуть, что мне после трёх инсультов показана разгрузка через орал? Она же у нас вся в заботе, её хлебом не корми – дай услужить. Может, купится.
– Не, Свят, это без меня. Классика тебе – на пользу, а остальное... решайте на месте, меня в это не втягивай.
– Друг... ясненько. Но, в целом ты попал в точку. Она реально достаёт, и я хочу её... ну, хоть таким образом заткнуть.
– А надо? Отойди на шаг и посмотри со стороны. Почему она вообще такая – истеричная и несгибаемая? Надо найти первопричину.
Романов приготовился к лекции, для чего допил вино, кинул в рот горсть орехов и отставил бокал. Вскочил, прошёлся. Остановился напротив Аркадия, вонзил в него свой волчий взгляд, чтобы тот вякал, да знал меру.
– Ну давай, валяй, Аркаш. Всё знаю, но послушаю ещё раз.
– Во-первых, Святослав Владимирович, вспомни тот эпичный случай в начале вашей семейной жизни. Твой браток шантажировал тебя липовым видосом, где тебе, под седативками, шлюха минет делала. Ну или пыталась сделать, не суть. Для Марьи это был трындец – не просто мерзость, а травма на годы. Теперь для неё орал – не просто изврат, а триггер. Её фантазия дорисовывает тебе целый гарем минетчиц, хотя ты, вроде, и не замечен. Но её бесит уже сам образ.
– Ну да.
– Во-вторых, ты сам её накрутил. Наверняка подкалывал: «А вот Лейла...», «А вот ...». Теперь она уверена – ты сравниваешь и недоволен. А раз недоволен – значит, где-то получаешь. Логика железная.
– Хм…
– И главное: она не просто не хочет – она боится. Боится, что если сдастся раз, ты начнёшь требовать чаще. А потом – больше. И вот уже она не жена, а обслуживающий персонал и падение в содомию. Вот и упирается. Так что, Свят, выбор прост: или ломаешь её через колено (и получаешь сковородкой), или ищешь компромисс. К примеру, находишь кого-то на стороне – если уж так невмоготу. Но это тебе решать – ты тут царь.
Аркадий глянул в опустевший бокал и тоже его убрал. Продолжил:
– Теперь что касается её ершистости, которую ты ей постоянно вменяешь. Ты ж понимаешь, и все знают: весь земной мир – у тебя в кулаке. Что бы ты ни натворил, тебе всё сойдёт с рук. Даже Иван язык за зубами держит. И Огнев в открытую не перечит. А противовес-то нужен! Вот он и есть – твоя Марья. Единственная во всём свете, кто тебе правду-матку рубит.
– Ножом под рёбра! – жалобно буркнул Свят.
– Согласен, она не сахар. Хамит, да. Но бесит тебя не то, что она говорит, а – как! В неуважительной форме, верно?
– Может быть…
– Ты себя со стороны не слышал! – Аркадий ехидно приподнял бровь. – Ты очень часто на неё прёшь, как сержант на срочника. А она – ну да, в ответ дёргается, несёт чепуху, потому что на твоём крике у неё мозги отключаются. Ты танком на неё, а она птичкой, которая взъерошилась и шипит на бронепоезд. Смешно, если б не было так печально.
– Все на её стороне! И ты тоже её оправдал, а меня в грязь втоптал. Друг, называется, блин!
Аркадий тяжко вздохнул. Постукивал пальцами по бокалу:
– Да ну на хрен, Свят! Я ж твой кореш ещё с тех пор, когда у тебя вместо короны кепка была. Болею за тебя, как за родного. Но и Марью жалко – она ж не стерва, а золото. Ты её пытаешься логикой понять? Да фиг там! Если моя Лейла три часа будет трындеть, что «солнце слишком жёлтое», мне теперь в астрофизики идти? Это ж бабы!
Свят фыркнул, сдаваясь:
– Ну ладно... зарубил.
– Бабы, брат, они живут с обнажёнными нервами. – Аркадий философски поднял и опустил бокал. – Их надо не мозгами понимать, а душой чувствовать. Всё остальное – это наши заморочки.
Романов привстал с дивана, затем плюхнулся обратно. Глянул на пустую бутылку и съязвил:
– Раньше пузырь водки глушил – и хоть бы хны! А тут от двух бокалов вина развезло. Всё эта моя неугомонная грымза со своим «сухим законом»…
– И слава Богу. Посмотри на себя – румянец, давление в норме. Реально помолодел, твоё величество.
Царь внезапно растрогался:
– Ты прав, чёрт возьми... Хорошая она у меня. Пойду, пожалуй, к жёнушке под крылышко...
Прищурившись, ворчливо добавил:
– А ты, Аркашка, по-прежнему на мою бабу засматриваешься. Брось, а?
– Даже не скрываю! К Марье всю жизнь неравнодушен – это факт. Я ж не обладать ею хочу. Куда мне перебегать дорогу тебе и Андрею?! Я просто любуюсь на неё, как на закат.
– А Лейла как же?
– Ну так это ж Марья мне её и впарила. Вот, тащу этот воз.
Романов с любопытством уставился на разоткровенничавшегося доктора:
– Ты же врач! Столько раз у Марьи роды принимал – где тут романтика?
– Эх, Свят Владимирович... Ты её каждый день видишь – вот и слепым стал. А она ж... – снизил голос Северцев – невесомая. Бегает – лёгкая, смеётся – всё кругом звенит. Волосы – золотые струи. А глаза... то ли утро, то ли пожар. И пахнет от неё... то ли ветром, то ли детством. Лесная фея. Рядом с ней мир структурируется по-другому.
Царь выдержал дисциплинарную паузу и сухо обронил:
– Ладно, поэт хренов... Мою больше не обсуждать! А то врежу по романтической роже…
Доктор поднял руки, сдаваясь:
– Брось, Свят Владимирович! Я самый безобидный из её воздыхателей. А мечтать не запретишь.
Романов недовольно сморщился.
– Ну всё, соловья не остановить. Хотя чего уж. Жалко вас, врачей. Всё время роетесь в человеческой требухе. Вас романтикой только и отпаивать. Ну так что, дорвался до темы Марьи и хочешь ещё поговорить?
– Я тебе хочу помочь, государь. Вот ведь в чём прикол, твоё величество. По данным, известным только узкому кругу, Марья от вас с Андреем, как заяц от гончих, периодически сбегает. Вы в догонялки играете: кто первым накроет – тот и владеет. А опоздавший развлекается тем, что отбирает. Только вот фишка в чём. Андрей, отхватив, её в пуху катает, а ты – ногами топчешь. По идее, она б к нему должна бежать, как к мёду. Ан нет – ползёт обратно к тебе, в пекло. Значит, любит иррационально, без мозгов. А ты ещё и тошнотворные оральные сюрпризы ей подкидываешь... Не, Свят, брось. Она ж как родник – попробуешь в него гадость запустить – всё, чистота к чертям! Она для всех нас вокруг – как солнышко. Хочешь отобрать у нас это сияние? Не стоит, Свят.
– Ладно, старый ворчун. Купил.. Так, говоришь, на стороне присмотреть? И где такая сторона?
– А я почём знаю? Цветочницу какую-нибудь найди, спортсменку, воспиталку. Но опять таки, ты ж православный правитель! Подумай, надо ли тебе это?
– Бывай, Аркаша. И... спасибо, что ни разу не предал.
...Марья повадилась встречать Романова после работы у порога, когда он приезжал на авто. Ему стало нравиться приезжать на машине. Для царя в любое время суток расчищали полосу трассы, и Григорий, его водитель, с лёгкостью разгонял мощный во-автомобиль до скоростей, от которых у обычных смертных сводило желудок.
Но государь не всегда мчался напрямик – иногда он приказывал остановиться, чтобы оценить новые стройки в столице или… заглянуть в цветочную лавку.
В тот день машина притормозила у скромного магазинчика, где юная продавщица с венком из маков на голове увлечённо собирала икебану, а её мать перебирала свежий товар. Царь сразу отметил про себя девушку – она была похожа на только что распустившийся пион: свежая, румяная, чуть неуклюжая. Её звали Агатой.
Она не сразу узнала в статном, дорого одетом господине самого государя. Зато её мать, едва завидев сверкающее авто неизвестной марки, чуть не выронила пачку хризантем.
– Агаша! – прошипела она. – Беги встречать его величество!
Девушка вздрогнула, бросилась к двери и застыла на пороге, вся алея от смущения. Романов же, не обращая внимания на суету, неспешно прошёлся между стойками с цветами, остановился у ведра с георгинами, втянул носом их густой аромат и ткнул пальцем:
– Собери мне, милочка, композицию. Белые, бордовые. И три кремовых добавь.
– С-сейчас, ваше величество! – Агата засуетилась, хватая стебли, и от усердия опрокинула ведро.
– У Агаши талант! – поспешила оправдать незадачливость юной цветочницы мать.
Романов кивнул и вышел, оставив офицера сопровождения разбираться с оплатой и доставкой букета. А сам устроился в кожаном кресле автомобиля, размышляя о том, что даже у царей есть свои маленькие слабости.
– Это кому? – спросила офицера Агата.
– Царице, кому ещё. Его величество цветы только ей носит, – буркнул офицер, косясь на хозяйку.
Тут мать девушки, не в силах сдержать восторг, подскочила:
– Ой, милок, а правда, что государь на этот вот георгинчик глаз положил? –и многозначительно кивнула на дочь.
Офицер побледнел:
– Ты что, дура, мелешь? Совсем охренела, торгашка?! Хочешь, чтобы твою лавку к чертям запечатали? Ляпнешь ещё где-нибудь эту дурь — язык отрежу! Его величество царицу боготворит, ясно?!
Лейка выпала из рук предприимчивой дамы и с грохотом полетела на пол.
– Простите, вашество, не обращайте внимания, женщины, бывает, бредят. Я спорола глупость! – залепетала хозяйка
– Крылов, что там за базар? – донёсся голос Романова.
Майор, вытирая пот со лба, подбежал к окну:
– Местная дура решила, что вы её дочку возьмёте в фаворитки.
– Надеюсь, ты объяснил, что она ошибается?
– Категорически. Заверил, что вы царицу любите.
– Молодец. И чтоб ноги нашей тут больше не было.
Дома Марья вылетела из кухни, как вихрь, и с ходу впилась в мужа. Приняла букет.
– О-о-о, какие свежие и терпкие! – засмеялась она, уткнувшись носом в букет. – И пахнут... разбитыми девичьими надеждами. Чувствую, их собирала какая-то Агаша.
– Ну и нюх! Ничего от тебя не утаишь. Целуй лучше мужа, на холоде продрог, пока шёл к тебе. Знаешь, как мой орёл сейчас одну алчную тётку отбрил? Та вздумала мне свою дочь в любовницы пристроить.
– Наверное, пригрозил ей Сибирью и вечной опалой?
– Ещё лучше! Так её шуганул, что та аж поседела. Чётко доложил: «Царь царицу любит». Вот так мои ребята тебя берегут – честь мужа блюдут!
Марья вдруг поскучнела. Дежурным голосом спросила:
– Ужинать будем?
– Мечи из печи, а я переоденусь.
Она отнесла георгины в прихожую, открыла входную дверь и швырнула их за порог. Он вернулся, спросил:
– А где… ну, букет?
Она устало-грустно посмотрела на него и сказала:
– Я тоже тебя люблю.
– Ну и ладно. Так им и надо
Они ели в полной тишине.
– Ну что опять не так? – отодвинув тарелку, раздражённо спросил он. – Мне уже с народом нельзя изредка пообщаться?
– Почему изредка? Наоборот – общайся сколько влезет. Раньше тебе дочек сватали, теперь – в любовницы суют. Может, и мне по магазинам шляться да на молодых парней заглядываться? Какой-нибудь качок из спортотдела сгодится – буду рассматривать его бицепсы, а его папаша или мамаша мне в уши нашепчет: «Возьмите, ваше величество, сынка в фавориты».
Романов бросил вилку и уставился на Марью немигающим, жёстким, как прицел, взглядом. Она сняла передник, повесила его на спинку стула и холодно бросила:
– Если ты так завёлся – значит, есть доля правды, и кто-то обязательно прорвётся сквозь строй твоих телохранителей. Жалко, Романов. Очень жалко. Репутация озабоченного бежит впереди тебя.
– Чего-о-о??!
– А то, – она уже шла к двери, – что твои орлы теперь не только охраняют, но и отбивают тебя у назойливых сводней. Поздравляю – дожили!
Марья стояла посреди комнаты в воинственной позе, уперев руки в бока и не глядя на мужа. Он подошёл к ней.
– Из-за букета потребуешь сейчас развод и выкликнешь Огнева? Или кто там на очереди?
– Свят, я больше не ревную. Просто мне плохо.
Романов взял её руку. Марью действительно потряхивало.
– Милая, я виноват. Нужно было послать водителя или охрану, а я попёрся сам. Говорю как на духу: в эту лавку заехал, потому что – по пути. И потому что там действительно свежие цветы в хорошем ассортименте. Мне захотелось самому выбрать тебе лучшее. Ну а мамаша возомнила, что я втюрился в её дочку. А если честно, я даже не смог бы описать ту девочку. Помню только венок у неё на голове.
Марья ожила, её лицо прояснилось. Она повернулась к мужу и улыбнулась. Романов возликовал:
– Ну слава Богу! Как же я люблю твою застенчивую улыбку! И всегда извинительные нотки в твоём голосе, родная! Ну идём, доедим наш ужин.
...Рано утром, вынырнув из сновидения и ощутив присутствие жены по дыханию, он протянул руку и погладил её волосы, словно увидел их новыми глазами:
– До чего же твои кучеряшки живописны. Золотистые. Искристые. Между пальцами протекают, как живое золото. И крошечные золотые монетки на носу, только не звенят. У меня жена вся в золоте...
– Ты сегодня сама любезность. В чём подвох?
– Вчера болтал с Аркашкой. Этот, оказывается, до сих пор на тебя слюной исходит! Представляешь – стоит мне на месяц исчезнуть, Огнева откомандировать – и наш врач тут же начнёт кавалерийский наскок. Ну не гусь ли?
Марья рассмеялась, будто рассыпала связку хрустальных бус.
– Да ну! Не воспринимаю Аркадия в качестве мужчины. Он для меня – как медицинский манекен: белый халат, пустота внутри, а сверху — только эти его холодные окуляры в роговой оправе.
Романов смягчился и игриво шепнул:
– Вот так и продолжай его таким видеть. А мужа – можешь разглядывать вволю. Все места для изучения доступны. Особо отмеченные рекомендую к немедленному целованию.
Марья чмокнула его в объёмистое плечо.
Романов неровно задышал.
– Есть и другие участки, что за дискриминация?
– Романов, ты слишком большой, тебя обцеловать – суток не хватит.
– А мы не торопимся.
Марья поцеловала его ладонь.
– Ну, это слишком целомудренно!
Она потянулась губами к его шее, и Романов сразу взмок:
– Иди уже к мужу. Трудолюбивый шмель, пьяный от счастья, хочет опылить упоительную розу. Хоть и колючую.
– Романов, ты поэт!
– А ты моё стихотворение. Давай уже войдём в ритм. Мой амфибрахий изнывает по твоей метафоре.
– Ты огонь, а я растопка.
– Иди ко мне, растопочка. Я весь твой.
– Ты всехний, как скамейка в парке. Но сейчас на тебе моя табличка «Занято». Ты мой, мой, мой!
– И чего тогда ревёшь, как чайка перед штормом?
– Потому что, – она закусила губу, – слишком привязалась к тебе. А между нами должен быть зазор. Иначе задохнёмся.
– Все любящие – собственники. А ты ещё и моё ребро, которое после многих попыток встало на своё место. И мне, и тебе стало жить легче. Мы – полноценность! Цельность. Главное, не ведись на призывы одного крупного зверя. Он постоянно где-то рядом кружит – и дюже на тебя охоч.
Так они пикировались-любились ещё час, пока он, глянув на часы, не спохватился: «Потеха закончилась, у меня дела!». Он подхватил её на руки, закружил по спальне и вынес в столовую.
– Марунька, шальная моя девчона! Как же с тобой нескучно! Но государевы дела никто не отменял. Давай-ка, метни мне завтрак. Из приготовленного поварами выбери что-то на свой вкус. Поухаживай за царюшей.
– Шо ты расприказывался?
– Тапком зашибу!
– Сперва поймай, потом зашибай.
Романов кинулся на Марью, она юркнула под стол, он успел схватить её за пятку и вытащил наружу, она сделала подсечку и завалила его. Марья сражалась как тигрица, но он был сильнее, и всё закончилось исступлёнными ласками в опочивальне.
– Привязываешь меня к себе? Я и так примотан, приварен к тебе, – сказал он ей слабым голосом после бурного финала битвы титанов. – Пустым отпускаешь меня на службу отечеству.
– А что, бумажки на подпись требуют колоссальной физической силы?
– Я ушёл! – крикнул он, застёгивая брюки.
… Романов к ужину не пришёл. Не удосужился предупредить. Появился только под утро – помятый, с палитрой запахов, и среди них – дорогих дамских духов. Марья не подняла глаз от книги, когда он шагнул в спальню. Там он смачно зевнул, швырнул рубашку на стул и рухнул в постель. Она дочитала главу, закрыла томик и вышла в гостиную, а потом в лес. Сердце пыталось вырваться из клетки рёбер. Слёзы катились без звука, а кулаки её колотили грудь:
– За что он так? Зачем я так залипла на него? Он открыто надо мной насмехается. Его слова о любви рассыпались, как труха. Мелочи сказали громче, чем трескучие фразы. Тяготится мною. Не уважает. Слишком много меня в его жизни. Устал от жернова на своей шее. Буду пасти корову у отшельника или мыть посуду в захолустной забегаловке, оторванной от цивилизации. Он дал понять, что не дорожит мной. Ну и аналогично!
Перебродившая ромашка
Она заночевала в забытом стогу далеко от человеческого жилья. Сено продержалось под дождями и солнцем год. Пахло прелью и чем-то ещё: перебродившими цветами, землёй, временем.
«Зуши создал меня из травы, – думала она, зарываясь глубже. – Вот я и вернулась. Перебродившая ромашка, никчёмная. Никому, даже Романову уже не нужная».
Голод и жажду она проигнорировала. Спала, не чувствуя, как репейники впиваются и рвут кожу, муравьи бегают по ресницам, комары пьют её кровь. Сначала вздрагивала – потом смирилась. Прошли сутки. Ночь сменил яркий солнечный день, но она только перевернулась на другой бок и глубже зарылась в сено.
К вечеру следующих суток очнулась. Кто-то гладил её лицо. Она открыла глаза и счастливо засмеялась:
– Зуши! Опять я оторвала тебя от важных дел. Как чудесно, что ты вспомнил обо мне.
Она выползла из стога и села на поваленное дерево рядом с небесным покровителем. Прижалась к нему. Он погладил её по волосам, поцеловал в макушку, стал освобождать её волосы от травинок, трухи и муравьёв.
– Дитя моё, ты столкнулась с вечной участью небесных посланцев – чувствовать себя чужой среди людей. Не у всех были силы пережить состояние неслитости. Многие не выдерживали этого разрыва, куролесили, сходили с ума, бросали свои миссии, не выполнив и половины возложенного. Андрей ощущает всё то же самое. Одиночество само по себе – штука страшная, но одиночество вдвоём – ещё хуже. И никто не может вам помочь, кроме вас самих. Я пришёл, чтобы дать тебе сил.
– Забери меня, Зуши, – робко попросила она.
Он покачал головой.
– Крепись, милая. Слишком рано. Впереди ещё многое.
Они сидели так до сумерек. Марья согрелась и уснула, укрытая шелестящим на ветру крылом прекрасного иерарха. Она не слышала, как к ним подошли двое. Это были Романов и Огнев. Они благоговейно присели с обеих сторон небесного гостя, не смея нарушить сакральность ситуации. Романов весь кипел. Андрей был непроницаем.
Зуши осторожно снял руку-крыло с Марьи, встал и сразу же начал расти, пока не достиг верхушки близстоящего дуба, и только потом растворился в воздухе. Марья проснулась и бросилась за ним в небо, но Зуши уже там не было. Романов и Огнев взлетели вслед за ней, взяли её на абордаж и доставили в «Берёзы».
...Они усадили её в глубокое кресло, будто на допрос. Сами сели напротив и стали её рассматривать. Марья выглядела жалкой и пришибленной. Распухла от укусов насекомых. Ёрзала, непрерывно почёсываясь. Попросилась в душ. Они её отпустили. Вышла чистая, обмазанная противозудной мазью. Воспитанно заняла прежнее место. Апатично уставилась в пустоту.
Молчание прервал Андрей. Сказал, мельком взглянув на Романова:
– Ну не тянешь ты её, царь. Мучаешься с ней. Когда она навешивается на тебя со своей любовью, ты не выдерживаешь и сбрасываешь её. Слишком неподъёмный груз. Размерчик не тот.
Романов устало ответил:
– Как же мне остофигело всё время чувствовать себя виноватым! Ну какого лешего она разнюнилась из-за сущей ерунды?
– Ерунды? Да в любой нормальной семье муж и жена, уважающие друг друга, соблюдают нормы поведения. К примеру, оповещают о задержках и объясняют отсутствие ночью. Женщины – существа трепетные. А Марья – вообще с приставкой «сверх».
– Огнев, на себя посмотри. Ты Веселину никогда ни о чём не оповещаешь и за отсутствие не извиняешься.
– Мы с ней не семья.
– Вот как? Ты ей – приходящий муж?
– Давно не приходящий, у тебя устаревшие сведения.
– Ага, и ты снова сидишь в засаде и поджидаешь дичь с моей делянки?
Огнев шевельнул бровью.
– Поджидаю? Да не ты ли сам эту дичь на помойку выбрасываешь?
– Да что я сделал такого, в конце концов, что должен выслушивать твои морали? Элька с мужем пригласили меня на тридцатилетие брака. Я позвал романят. Накрыл им в «Погодке» поляну, устроил праздник. Оставил их с ночёвкой там, а сам вернулся домой. Было четыре утра. Девушка сидит, читает, на меня ноль внимания. Как будто меня нет. Ну и я сделал вид, что так и надо: сыграл в молчанку. Какой привет, такой ответ.
– Прямо детсадовская месть: «Ах, ты со мной не играешь – тогда и я не буду!» Извинился бы, что жену о юбилее дочки не оповестил. Она бы хоть по видеозвонку их поздравила. Но нет. Марья расстроилась. Попраны азы человечного отношения.
Романов не выдержал и взорвался:
– Хватит причитать, как баба на базаре! Всё, что касается Марьи, ты гиперболизируешь! Превратил её в священную корову! Я же не по борделям шлялся – с роднёй был! Она моё поле считала и всё увидела! Могла бы поинтересоваться, что и как, нет – надулась, как мышь на крупу! Ты, Огнев, боишься за неё больше, чем она за себя. Без тебя с ней разберусь! У меня тоже есть человеческое достоинство. Я не хочу, чтобы от меня нос воротили.
– Бесполезняк перед тобой распинаться. Зазнался ты, Свят Владимирович. А ведь жизнь тебя совсем недавно к столу физиономией крепко приложила.
Романов хлопнул себя по коленям:
– Давай, владыко, оттараторил проповедь, теперь отправляйся куда тебе надо. Все всё поняли.
Огнев опять попросил:
– Отдай её мне хотя бы на время. Я должен её восстановить. Ты же видишь, как ей плохо.
– Ничего я не вижу.
– Ну так разуй глаза.
Царь хлопнул Огнева по плечу:
– Давай, пэпэ, дуй домой.
Андрей подошёл к Марье, подтянул ногой стул и сел рядом.
– Солнышко, что с тобой?
– Ничего. Пустота. Зуши сказал, что мы с тобой обречены на нестерпимое одиночество и непонимание. Что это нормально для всех небесных посланцев – вестников, пророков и прочих. Мало кто выдержал и дожил до преклонного возраста, почти все ушли молодыми. А мы с тобой держимся. Андрюша, мне только с тобой безоблачно. Можно мне к тебе?
– Нужно!
Огнев повернулся к Романову. Тот сосредоточенно слушал диалог и о чём-то думал. Затем улёгся на диван, скрестил ноги, закинул руки под голову.
Воцарилось тяжёлое молчание. Огнев нарушил его, обратившись к царю:
– Свят Владимирович, ну так что?
Тот пробормотал:
– Не видишь, я думаю? Не мешай.
Потом энергично встал и подошёл к собеседникам. Поднял Марью со стула. Она тут же отвернулась. Романов вперил в неё ледяной взгляд.
– Вот так значит, Марья? Ещё пару дней назад твердила, что тебе дышать без меня больно, а теперь финиш? Из-за фигни? Потому что Андрюшка поблизости рыскает? Обычная семейная бытовуха – и уже давай жаловаться Зуши?
– Он сам пришел поддержать меня.
– Ну чего тебе не хватает?
– Уже всего хватает. Уже ничего от тебя не надо. Перебор. Освободи себя от меня!
Романов драматично вздохнул:
– Я бы освободил. Но ты уйдёшь, и мне капец! Буду загибаться, и белый свет померкнет! Соловьи замолчат. Проверено много раз. Тебе сверху чётко сказали: служить мне и жить со мной!
Он приложил руку к уху:
– А? Сказали или нет? Не слышу ответа: «Да, мой повелитель!». А Андрюха только и знает, что тебя своим квохтаньем портит. Реквиемы поёт!
Марья промолчала. Скрестила руки и стала разглядывать узор на ковре.
– В рот водички набрала? Или тупик в наших отношениях опять обнаружила?
– Ты меня за человека не считаешь. Ни капли уважения! Ни в грош не ставишь!
– Ой, да ладно! Главное ведь не «ставить», а «вставлять» — а тут я, между прочим, мастер!
Царь криво улыбнулся Огневу и зычно, не терпящим возражения голосом сказал:
– Андрюш, сорян за спектакль. Как только ты за дверь – мы сразу обнимемся.
Марья внезапно схватила Огнева за рукав и закричала:
– Андрей, я банкрот! У меня пропали к нему все чувства. Всё, ноль!
Её искусанное комарами, распухшее, залитое слезами лицо сморщилось, глаза сузились и смотрели совершенно затравленно. Жалость ножом полоснула по сердцу премьера. Он схватил её в охапку, намереваясь переместиться. Но Романов, проявив реакцию гепарда, сработал на опережение и, выдрав жену из рук соперника, крикнув:
– Моё! Хоть и банкрот, но мой банкрот…
Отведя Марью от Огнева на безопасное расстояние, царь театрально воздел руки и закатил глаза:
– Слышь, брателло! Она актриса! Манипулирует тобой. Есть у неё ко мне чувства, есть! И в избытке. А ты, женщина, хватит фигнёй маяться. Прошу у тебя прощения за то, что заставил тебя ждать ночь и переживать за меня. Не выспалась и пошла в заплыв по сопревшим стогам! Ну хочешь, встану на колени?
Марья притихла.
– Как сам решишь.
Романов поддернул брючины и бухнулся перед Марьей. Приник к ней, обнял и прижал к себе.
– Прости, Марунька, своего старичка. Всё время забываю, что жизнь соткана из мелочей. Что это не монолит, а мозаика из опозданий, невымытых чашек и некупленных цветов. Торжественно обязуюсь быть внимательным к тебе и больше не травмировать. Не бросай меня, родимая.
Царь кинул хитрый взгляд в сторону премьера:
– И тебе, Андрей, респектую. Не даёшь мне превратиться в тиранозавра.
Затем царь встал, аккуратно отряхнул брюки и примирительно сказал:
– Ну что, спектакль «Ревнивая царица и её несчастный муж» окончен. Всех приглашаю к столу – а то отощал уже с вами. Марья, только чур без сцен – а то опять придётся падать, а у меня новые брюки. Андрей, к тебе персональная просьба, если опять начнёт истерику – урони салфетку, я хоть на неё встану, чтобы брюки не испачкать. Ну а теперь финал-разрядка – еда как универсальный «миротворец»!
Он написал сообщение в телефоне, и через пару минут минуту в дверь вошли два повара с тележками. Пока троица мыла руки, готовясь к завтраку, стол был накрыт, и самый его центр украсило серебряное ведёрко с бутылкой шампанского.
– Я специально для тебя захватил бутылку с Элькиного застолья, чтобы распить с тобой и порадоваться за нашу угомонившуюся буйную доченьку. Тем более, что ты, Андрей дружишь с Элькой ещё с небесного с ней времяпребывания. Да и мужем её успел побыть. Так что, разливай. И скажи спасибо мне, что я так удачно сплавил Элиану подальше от вас обоих, а то она бы устроила вам вырванные годы.
– Она счастлива? – спросила Марья.
– В меру. Её мужу с ней нескучно. Это же ты – в квадрате. В кубе! Он её любит, она милостиво позволяет себя любить. Но он умудряется держать её в ежовых рукавицах. Думаю, в критичных случаях охаживает её ремешком.
Марья поникла. Одновременно с любопытством стала посматривать на дымящиеся блюда в стальных ёмкостях с подогревом. Крышки их были сдвинуты, и из каждой неслись упоительные ароматы. Марья не выдержала, встала, обошла все мармиты и заглянула в них. Романов рассиялся: рыбка клюнула!
После плотного завтрака-обеда Романов выпроводил Огнева на работу, а сам пошёл на кухню, где Марья гремела посудой, которую собралась мыть.
– Может, потом помоешь? – спросил он, отводя золотые локоны от уха.
– Когда потом? – глупо спросила Марья.
– После.
– Надо сейчас.
– Тарелки убегут?
– Кто знает.
– Я знаю! Не убегут. А если даже, мы их догоним. А сейчас пойдём со мной.
– Куда?
– Туда.
– А стоит?
– Доверься мне!
Он закрутил кран, снял с жены передник и повернул её к себе.
– Вот удрала от мужа и получила по заслугам от комаров и муравьёв. Они мои подручные. Я приказал им тебя искусать за непослушание. Хорошо же ребята тебя отделали. Пойдём, я тебя полечу.
– Ремешком?
– Чем-то потвёрже.
– Поленом?
– Чем-то понежнее.
Он повёл упиравшуюся Марью в спальню, потом не выдержал, вскинул её себе на плечо, донёс до постели и свалил, как сноп.
– Сейчас сделаю с тобой всё, что захочу.
– Буду только благодарна тебе. Потому что Зуши больше не воскресит меня, и я, наконец-то, вернусь туда, куда стремится моя душа.
– Умеешь мужчину охладить. Весь пыл пропал. Так сильно хочешь убежать с планеты? Конкретно, от меня? Прямо из трусов выпрыгиваешь, чтобы я тебя убил?
– Можно я домою посуду?
– Обида так и не прошла?
– Свят, ты в моём присутствии говорил с Андреем обо мне с такой неприязнью, как о склизкой жабе. Разнюнилась, хитрюга, надулась. Эти слова были искренними, без фальши, что вызывает уважение. Ты искренне меня ненавидишь. Ну так не насилуй себя больше, пожалуйста. Не принуждай себя ублажать меня. Обойдусь.
– Что за пургу ты несёшь, блаженная?
– Пургу. Блаженная. Чокнутая. Юродивая. Ещё много лестных эпитетов из твоих царских уст застряло у меня в памяти.
– А ты меня разве мразотой и гадом не называла?
– А ты меня гадюкой и ведьмой.
Романов лёг на спину и закрыл глаза.
– Происходит адское душнилово. Это надо как-то прекратить. Отправить тебя к Андрею, что ли?
Марья сразу затихла. Она не верила собственным ушам и боялась вспугнуть его порыв.
– Что, сразу заткнулась? Так сильно хочешь его?
Марья молчала. Романов тоже умолк. Укрылся одеялом до подбородка. Зашторил глаза.
Минут через пятнадцать тишины и его спокойного дыхания Марья тихо сползла на пол и на цыпочках двинулась к двери, чтобы улизнуть в гостевую или детскую.
– Марш на место! – гаркнул царь. Марья от страха как стояла, так и села на пол. И тут она услышала рыдания. И Марья немедленно тоже расплакалась.
– Бедная моя бабочка с перламутровыми крылышками, – услышала она его глухой, будто из-под толщи лет, голос. – Как же я виноват перед тобой, девочка моя. Что я с тобой творю! Крылышки твои изломал, с мясом повырывал. Умнейшую, красивейшую, добрейшую, разнообразно талантливую женщину, мечту многих достойных мужиков, я затравил до такой степени, что она постоянно жаждет умереть, лишь бы не видеть меня. Это меня, изверга, надо вычистить с земного плана, как плесень! А ты живи, Марунечка, пожалуйста. Хочешь, я застрелюсь, чтобы тебе стало легче?
Марья перестала плакать. Вслушалась.
– Ты Андрюшку любишь, грезишь о нём, а я вцепился в тебя, как утопающий, и тяну на дно. Но что мне делать, если без тебя я задыхаюсь? Он лучше меня. Во всём. Красивей. Сильнее. Добрее. Я проиграл ему ещё до начала битвы. Но небеса…
Голос его сорвался на хрип.
– Небеса послали вас обоих служить мне. И я…
Он резко вдохнул.
– И я не уступлю.
Его голос набрал силу и зазвучал густо, бархатисто, как старая виолончель.
– Марья, бабочка легкокрылая, смилуйся надо мной, червяком земным! Я кругом неправ. Бываю злым и несправедливым. Это от чувства неполноценности в сравнении с тобой. Мне никогда не достичь твоих высот. И ты правильно делаешь, что упираешься и не спускаешься в мои болота. Не исполняешь мои грязные прихоти…
Его голос налился силой и восторгом:
– Я горжусь тобой, Марья. Ты в части нравственности – гранит! Мои нечистые желания разрушили бы то, что действительно в этом мире ценно, но ты не дала это сделать! Люблю тебя, ласточка. Тоскую по тебе. Чего ты забыла на полу? Иди сюда, милая. Лучше я лягу на пол. Лежать у твоих хорошеньких ножек – моё законное место.
Он выпростался из-под одеяла, подошёл к Марье и перенёс её на постель.
– Мир? – спросил он её.
– Да, Святик.
– Ты согласна жить со мной?
– Да.
– Примешь мою любовь?
– Да.
– Отдашься мне?
– Да.
– А я буду тебя оберегать и любить.
И оба одновременно сказали:
– Слава Тебе, Господи.!
Поцелуй прекратил все распри и выяснения.
– Святик, ты что, нормативы по супружескому долгу перевыполняешь? — фыркнула Марья, когда он в очередной раз подкатился к ней под бок.
– Надо же тебя как-то привязать, – отозвался он, делая большие щенячьи глаза.
– А добротой?
– А я не добр?
– Попеременно, как апрельская погода: то солнце, то град. А надо бы – как Крым. Постоянно.
– О, понял! – воскликнул он в притворном озарении. Я должен опять засыпать тебя подарками, которые ты потом раздашь?
– Вот! – ткнула она пальцем ему в грудь. – Выяснилась боль, которую я тебе доставляю. Больше не буду раздавать. Пусть дочкам и невесткам наряды и драгоценности покупают их мужья. Хотя на зарплаты чиновников особо не разгуляешься.
– Зришь в суть.
– С другой стороны, Святик, наши девочки так счастливы получить от нас с тобой красивые вещи! Прыгают и визжат от восторга. И хвастают потом коллегам и подружкам, как же щедры отец с матерью.… И по цепочке сами не жадничают, когда надо кого-нибудь одарить. Учатся щедрости. Все знают – ты не прижимистый скряга, а настоящий царь-батюшка! Широчайшая русская душа!
Романов почувствовал, что тает и вот-вот станет лужицей счастья.
– Ну вот, заболтала, – сдался он, бросая взгляд на часы. – Служба скоро, а ты меня тут в диванные философы записала. Давай уж по-быстрому! – и, ловко подхватив её на руки, добавил: – Иди сюда, моя хитроумная царица!
Продолжение Глава 193.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская