Валентина как раз заканчивала поливать фикус на подоконнике, когда зазвонил звонок. Долго, настойчиво — так звонят только дети или люди, которые точно знают, что их ждут. А её никто не ждал.
Вытерев руки о фартук, она подошла к двери и заглянула в глазок. На площадке стояла Зинаида — сестра покойного мужа — с двумя огромными чемоданами и целой ватагой народа. Рядом с ней вертелась её дочь Лена с растрёпанными волосами, а за спинами взрослых прятались двое детей.
Валентина медленно открыла дверь, ещё не понимая, что происходит.
— Валя, дорогая! — Зинаида тут же протиснулась в прихожую, волоча за собой чемодан. — Как дела, как живёшь-то одна? Мы тут решили к тебе наведаться.
— Зина, я... — начала было Валентина, но её перебили.
— Да не переживай ты! — махнула рукой Зинаида, уже расстёгивая пальто. — Квартира всё равно твоя — но пользоваться будем мы. Ненадолго, конечно. Месяца на два-три.
Валентина застыла в дверях своей же квартиры. Дети уже бегали по коридору, Лена тащила сумки, а Зинаида осматривала стены так, словно прикидывала, что тут можно переставить.
— Но Зина, я не готова... — попыталась сказать Валентина.
— А что тут готовиться? — фыркнула Зинаида. — Места полно, комнат три. Мы тихонько, не мешая. Ты же помнишь, как Петя мне всегда говорил: семья — это святое.
При упоминании мужа у Валентины защемило сердце. Пётр действительно любил повторять эти слова, только вряд ли имел в виду такое... нашествие.
Младший мальчишка уже носился по гостиной, а его старшая сестрёнка тихонько стояла у порога, разглядывая картины с морскими пейзажами.
— Дядя Петя был капитаном? — спросила девочка тихим голосом.
— Был, деточка, — ответила Валентина, и впервые за полчаса её голос зазвучал тепло.
— А где корабль?
— Корабль... — Валентина посмотрела на фотографию, где Пётр стоял у штурвала. — Корабль уплыл далеко-далеко.
Зинаида уже командовала на кухне:
— Лена, поставь чайник! А чемоданы пока в большую комнату. Валя, ты не против?
Валентина так и не успела ответить. Её собственный дом вдруг стал чужим.
Тихая оккупация
Прошла неделя, и Валентина перестала узнавать свой дом. Зинаида оказалась женщиной решительной — передвинула мебель в гостиной, чтобы детям было просторнее играть, переставила в кухне всю посуду по своему разумению, а на журнальный столик поставила огромную пластиковую вазу с искусственными цветами.
— Повеселее как-то стало, правда? — спросила она у Валентины, когда та вернулась из магазина с пакетами.
Валентина молча кивнула, хотя сердце сжималось от боли. Её любимый плед, который Пётр привёз из рейса, теперь валялся на полу — дети использовали его как ковёр для игр. А на стене вместо морских фотографий красовались детские рисунки, которые Зинаида повесила на кнопки прямо поверх рамок.
— Мама, а где кетчуп? — крикнула Лена из кухни.
— В холодильнике, на дверце! — отозвалась Зинаида. — Валя, ты же не против, что мы немного продуктов своих принесли? А то у тебя тут всё какое-то диетическое.
Валентина зашла на кухню и увидела, что холодильник забит до отказа незнакомой едой. Её баночки с домашними соленьями куда-то исчезли, а вместо них появились огромные пачки сосисок, майонеза и кока-колы.
— Тётя Валя, — дёрнул её за рукав младший мальчик, — а можно мне этих рыбок?
Он показывал на аквариум, где плавали маленькие морские коньки — подарок Петра на пятилетие их свадьбы.
— Нет, деточка, — мягко сказала Валентина. — Рыбки должны жить в воде.
— А я аккуратно! — заныл мальчишка.
— Максим, отстань от тёти! — рявкнула Лена, не отрываясь от телефона. — Мам, а ужин когда?
— Сейчас приготовлю, — отозвалась Зинаида. — Валя, у тебя сковородка где? А то я вчера искала — не нашла.
Валентина открыла шкафчик, но её любимой чугунной сковороды там не было. Вместо неё лежала какая-то алюминиевая с отколотым покрытием.
— А где моя? — тихо спросила она.
— Да сломалась у тебя ручка, — беззаботно ответила Зинаида. — Мы её выбросили, свою принесли. Не переживай, эта тоже неплохая.
Валентина присела на стул. Сковороду подарила ей мать на новоселье тридцать лет назад. Она помнила каждую царапинку на её поверхности, помнила, как готовила в ней блины для Петра по воскресеньям.
— Бабуля, — раздался тихий голос рядом. Старшая девочка стояла возле стола с книжкой в руках. — А можно я почитаю про корабли?
Валентина подняла глаза. Девочка держала Петину любимую книгу — "Морские легенды". Там были закладки, записи на полях его рукой.
— Конечно, — прошептала Валентина. — Только осторожно, хорошо?
— Хорошо, — кивнула девочка и тихонько устроилась в углу дивана.
Хоть кто-то в этом доме понимал, что такое бережность.
Разговоры у окна
Вечером, когда младшие дети наконец угомонились перед телевизором, а взрослые ушли в большую комнату обсуждать свои дела, на кухне остались только Валентина и Аня — так звали старшую девочку.
Валентина мыла посуду, а Аня сидела за столом и внимательно рассматривала фотографии, которые нашла в ящике комода.
— Тётя Валя, — тихо позвала девочка, — а это дядя Петя?
Валентина обернулась. Аня держала в руках старую чёрно-белую фотографию — Пётр в морской форме стоял на палубе корабля и улыбался.
— Да, это он, — села рядом Валентина. — Совсем молодой был тогда.
— А вы его любили?
Простота детского вопроса заставила Валентину замереть. Любила... Как можно объяснить ребёнку, что любовь не прошедшее время, что она никуда не исчезает?
— Очень, — просто ответила она.
— А море красивое? — Аня показала на другую фотографию, где Пётр стоял на берегу рядом с огромным кораблём.
— Такое красивое, что словами не расскажешь, — улыбнулась Валентина. — Утром оно бывает совсем тихое, как зеркало. А вечером — золотое от заката. А во время шторма...
— Страшное? — заинтересовалась Аня.
— Страшное и прекрасное одновременно. Пётр рассказывал, что волны вырастают выше домов, корабль качается, как игрушка, но зато потом, когда всё успокаивается, небо становится такого чистого цвета, какого на земле не увидишь.
Аня задумчиво кивнула.
— А вы хотели с ним поплавать?
— Хотела, — призналась Валентина. — Но женщин на корабли тогда не брали. Говорили — плохая примета.
— Это глупо, — серьёзно сказала Аня. — Если бы я была капитаном, я бы всех брала.
Валентина впервые за много дней искренне рассмеялась.
— А ты хочешь стать капитаном?
— Не знаю, — Аня пожала плечами. — Может быть. А ещё можно нарисовать море?
— Конечно можно. У меня есть краски, хочешь покажу?
Глаза девочки загорелись.
— Хочу!
Валентина достала из шкафа коробку с акварелью — тоже Петин подарок, который она берегла для особого случая. А сейчас подумала: разве есть случай особеннее, чем желание ребёнка увидеть мир?
— Вот эти краски, — показала она Ане, — если их смешать правильно, получается именно такой цвет, как у моря на рассвете.
— Покажите! — попросила Аня.
И Валентина, которая не рисовала много лет, взяла кисть и начала водить ею по бумаге. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Море получалось немного неровным, но живым.
— Красиво, — восхищённо прошептала Аня. — А можно я попробую?
— Конечно.
Девочка взяла кисть осторожно, как что-то очень ценное, и принялась рисовать. И Валентина вдруг поняла — вот оно, то самое чувство, которого ей так не хватало. Не одиночество, не жалость к себе, а желание что-то передать, чем-то поделиться.
Последняя капля
Валентина вернулась с почты позже обычного — пришлось отстоять длинную очередь за пенсией. В подъезде её встретил знакомый шум: детский смех, крики, стук мебели. "Надо же, как весело у соседей", — подумала она, поднимаясь на свой этаж. И только у самой двери поняла — это из её квартиры.
Вошла и замерла.
Посреди гостиной стоял Петин сундук — тот самый, корабельный, который она никогда не трогала без особой нужды. Он был сдвинут с привычного места у стены, крышка распахнута настежь, а рядом валялись вещи: его старые фотографии, награды, письма...
— Мама, смотри, какие блестящие штучки! — радостно кричал Максим, размахивая Петиными погонами.
— Осторожнее, — рассеянно сказала Лена, копаясь в телефоне.
А в углу, у самого порога, лежали обрывки белой бумаги. Валентина нагнулась и подняла один кусочек. На нём синими чернилами виднелись знакомые строчки: "Моя дорогая Валечка..."
Это было письмо. Последнее письмо Петра из рейса, которое она хранила как святыню. То самое, где он писал, что соскучился и что дома у них будет самый лучший чай на свете.
— Кто... кто это сделал? — прошептала она, сжимая обрывки в кулаке.
— А, это, — беззаботно отозвалась Зинаида, выходя из кухни с тряпкой в руках. — Дети играли, что-то порвали нечаянно. Ну не расстраивайся, это же просто бумажка старая.
Просто бумажка. Последние слова человека, с которым она прожила двадцать лет, — просто бумажка.
— Где Аня? — тихо спросила Валентина.
— В большой комнате, читает что-то, — махнула рукой Зинаида. — Детей расставлять везде такая мастерица.
Валентина прошла в спальню. Аня сидела на кровати с книгой и смотрела на неё широко распахнутыми глазами.
— Тётя Валя, — прошептала девочка, — я не трогала. Честное слово. Я Максиму говорила, чтобы не лез, но он не послушался...
— Я знаю, деточка, — тихо сказала Валентина. — Это не твоя вина.
Она села на край кровати и закрыла глаза. В груди что-то ломалось и одновременно выпрямлялось. Словно долго согнутая пружина наконец распрямилась.
— Все, — сказала она вдруг, и голос её зазвучал твёрдо. — Все выйдите из этой комнаты. Сейчас же.
Зинаида подняла голову:
— Что случилось-то?
— Выйдите, — повторила Валентина, и в её голосе впервые за много лет появились стальные нотки. — Все. Немедленно.
Лена оторвалась от телефона, Максим замер с погонами в руках. Даже маленькая девочка, которая играла в углу, притихла.
— Валя, ты чего это? — начала Зинаида, но Валентина её перебила:
— Довольно. Больше нет. Собирайте вещи.
— Как это собирайте?
— Так и собирайте. Завтра утром я хочу видеть свою квартиру пустой.
Зинаида вытаращила глаза:
— Ты что, с ума сошла? Мы же семья!
— Семья, — повторила Валентина, — не вламывается в дом без спроса. Семья не рвёт чужие письма. И семья не превращает память человека в игрушку для детей.
Она встала и твёрдым шагом направилась к сундуку, начала аккуратно собирать разбросанные вещи.
Освобождение
Утром в квартире стояла странная тишина. Не привычная, уютная тишина одиночества, а напряжённая, полная обид и хлопанья чемоданов.
Зинаида упаковывала вещи со скоростью урагана, периодически бросая в сторону Валентины укоризненные взгляды. Лена молча складывала детскую одежду, а дети сидели на диване и смотрели мультики, не понимая, что происходит.
— Валя, ну подумай головой, — в последний раз попыталась Зинаида. — Куда мы пойдём? У Лены муж в командировке, квартиру снимаем, денег в обрез...
— Зина, — спокойно ответила Валентина, — месяц назад, когда ты пришла сюда, ты же как-то жила. Значит, и сейчас проживёшь.
— Но мы родственники!
— Родственники — это те, кто спрашивает разрешения, прежде чем войти в дом. Родственники — это те, кто бережёт память близких, а не разбрасывает её по углам.
Валентина стояла у окна и смотрела на улицу. Внутри неё после вчерашнего разговора поселилась удивительная лёгкость. Словно с плеч сняли тяжёлый груз, который она таскала, сама того не замечая.
— Ну и живи одна! — выкрикнула Зинаида, хлопая последним чемоданом. — Только не жалуйся потом, что тоскливо и страшно!
— Знаешь что, Зина? — обернулась к ней Валентина. — Я больше не боюсь остаться одна. Страшнее — жить в чужом доме, который формально твой.
— Что это ещё значит?
— Это значит, что дом — не просто стены и мебель. Дом — это место, где ты можешь быть собой. А я всё это время была гостьей в собственной квартире.
Зинаида фыркнула:
— Философия нашлась! Посмотрим, как запоёшь через месяц.
Лена подхватила сумки:
— Мам, пошли уже. Такси ждёт.
— Бабуля, — тихо позвала Аня, подходя к Валентине, — а можно я ещё приду? Без всех. Просто так.
Валентина присела рядом с девочкой:
— Конечно, деточка. Приходи когда хочешь. Мы с тобой ещё море порисуем.
— Правда?
— Правда.
Аня крепко обняла её и прошептала на ухо:
— А я думаю, вы правильно сделали. Дядю Петю нельзя было обижать.
От этих слов у Валентины перехватило горло. Оказывается, ребёнок всё понимал.
— Аня, идём! — позвала Лена.
Девочка послушно пошла к выходу, но у порога обернулась:
— Тётя Валя, а вы не грустите, хорошо? Дядя Петя бы не хотел, чтобы вы грустили.
И семейство наконец ушло.
Валентина закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина окутала её, как тёплое одеяло. Это была её тишина, её дом, её жизнь.
Она подошла к сундуку, который вчера поставила на прежнее место, и тихонько провела по нему рукой.
— Ну что, Петенька, — прошептала она, — теперь мы опять дома.
Морская карта
Через неделю, когда Валентина уже начала привыкать к тому, что дом снова стал домом, в дверь тихонько постучали. Не позвонили — постучали, и как-то особенно деликатно.
Она открыла дверь и увидела Аню. Девочка стояла одна, с аккуратным свёртком в руках.
— Тётя Валя, — сказала она, слегка запыхавшись, — я сама пришла. Мама в магазин ушла, а я сказала, что гуляю во дворе.
— Проходи, деточка, — улыбнулась Валентина. — Как дела? Как устроились?
— Нормально, — пожала плечами Аня. — Тётя Настя нас пустила, но там тесно. А бабушка всё сердится на вас.
— А ты как думаешь — правильно я поступила?
Аня серьёзно кивнула:
— Правильно. Нельзя чужие вещи портить. И нельзя в дом приходить, если не зовут.
Мудрая девочка, подумала Валентина.
— А что у тебя в свёртке?
— Это вам, — Аня протянула ей свой свёрток. — Я сама делала.
Валентина аккуратно развернула бумагу и ахнула. Перед ней лежала самодельная карта — нарисованная цветными карандашами на большом листе ватмана. Берега материков были выведены неровными, но старательными линиями, океаны раскрашены разными оттенками синего и голубого, а в углу красовался компас с розой ветров.
— Аня, это... это настоящая морская карта!
— Я в библиотеке книжки смотрела, — объяснила девочка. — И в интернете у тёти Насти. А потом рисовала. Долго очень.
— А что это? — Валентина показала на маленький кораблик, нарисованный в центре Тихого океана.
— Это дядя Петя плывёт, — просто ответила Аня. — Он же не умер совсем, правда? Он просто уплыл далеко-далеко, как вы говорили.
У Валентины перехватило дыхание. Детская мудрость иногда видит то, что взрослые за своими страхами не замечают.
— Правда, деточка. Совершенно правда.
— А ещё, — Аня достала из кармана сложенную бумажку, — я вам письмо написала.
Валентина развернула листок. Детским почерком там было выведено: "Дорогая тётя Валя! Вы научили меня, что важно защищать то, что дорого. И что море можно нарисовать, если очень захотеть. Спасибо вам за краски и за то, что вы добрая. Когда я вырасту, я буду капитаном и привезу вам ракушку с самого дальнего берега. Аня."
Валентина медленно опустилась на стул. В горле стоял комок, а глаза наполнились слезами — но это были совсем другие слёзы, не горькие, а светлые.
— Анечка, — прошептала она, — это самый лучший подарок в моей жизни.
— Правда?
— Правда. И знаешь что? Я буду ждать твою ракушку. Сколько бы лет ни прошло.
Девочка просияла:
— А можно я буду к вам приходить? Иногда. Мы будем рисовать море и пить чай с печеньем.
— Конечно можно. Приходи когда захочешь.
Аня обняла её крепко-крепко и выбежала за дверь, помахав на прощание.
Валентина осталась одна с картой в руках. Она повесила её на стену, рядом с Петиными фотографиями, и отступила, чтобы посмотреть.
Получилось красиво. Получилось правильно. Получилось... по-домашнему.
Оказывается, одиночество и одиночество — разные вещи. Можно быть одной и при этом нужной кому-то. Можно быть одной и при этом делиться теплом.
А море... море и правда можно нарисовать, если очень захотеть.