Вера встала в половине седьмого, как всегда. Тапочки шуршали по линолеуму, чайник булькал на плите. За окном ещё темнело, но в доме уже чувствовалось движение нового дня.
— Мамочка, как спалось? — она заглянула в комнату к матери.
Анна Петровна сидела на краю кровати, держась за спинку стула. После инсульта левая рука плохо слушалась, а ноги словно ватные.
— Да ничего, доченька. Только ночью холодно было.
Вера поправила одеяло, помогла встать. Каждое утро одно и то же: таблетки по часам, овсянка на молоке, чай с мёдом. Мать ела медленно, осторожно поднося ложку ко рту. Иногда промахивалась, и Вера молча вытирала салфеткой подбородок.
Алексей вышел из спальни уже одетый, лицо хмурое. Он всегда был не из разговорчивых, но последние недели вообще ходил как туча. Налил кофе, хлебнул, поморщился.
— Опять остыл, — буркнул он.
— Сейчас подогрею, — Вера потянулась к кружке, но он отмахнулся.
— Не надо. И так опаздываю.
Что-то в его голосе заставило Веру насторожиться. Не злость, не усталость. Что-то другое. Решимость, что ли? Словно он долго к чему-то готовился и наконец созрел.
Анна Петровна тихо ковыряла кашу, стараясь не привлекать внимания. После болезни она будто ещё больше сжалась, боялась лишний раз попросить о помощи или заговорить не вовремя.
Алексей допил кофе, поставил кружку в раковину. Посмотрел на тёщу, потом на жену. И Вера почувствовала, что сейчас произойдёт что-то важное.
— Слушай, Верка, — начал он, не глядя в глаза. — Нам надо поговорить.
Холодный приговор
— О чём поговорить? — Вера отложила губку, которой мыла посуду.
Алексей покрутил в руках ключи от машины, явно подбирая слова. А может, наоборот — слова уже давно были готовы, просто решался их произнести.
— Понимаешь, в квартире стало тесно. Твоей маме, наверное, лучше было бы на даче. Свежий воздух, тишина. Для восстановления самое то.
Вера замерла. Слова будто не сразу дошли до сознания, как звук далёкого взрыва.
— На даче? — переспросила она. — Мама только из больницы, ей нужен уход...
— Там тоже можно ухаживать. Даже лучше — места больше, не такая духота.
Анна Петровна опустила глаза в тарелку. Ложка дрожала в её руке.
— Алёша, — тихо сказала Вера, — дача же не отапливается. Там холодно, сыро. Мама простудится.
— Обогреватель поставим. Вопрос решаемый.
Вот так. Без обсуждения, без спора. Просто поставил перед фактом, как ставят диагноз. И в глазах у него не было ни сомнений, ни жалости.
— А как же её лекарства? Врачи? — Вера чувствовала, как голос становится тоньше. — Если что случится...
— До больницы полчаса на машине. Не на край света везём.
Он уже натягивал куртку, торопился на работу. Разговор для него был окончен.
— Подумай об этом, — бросил он на ходу. — Решение принимать тебе, но я считаю, что так будет лучше для всех.
Дверь хлопнула. Вера осталась стоять у раковины, а мать так и не подняла глаз от каши.
Неожиданная гостья
Вера вернулась с работы около шести. В музее был тихий день — всего несколько экскурсий, а после обеда она занималась реставрацией старых фотографий. Привычная, кропотливая работа обычно успокаивала, но сегодня руки дрожали, и краски ложились неровно.
Поднимаясь по лестнице на четвёртый этаж, она услышала незнакомые голоса из-за двери. Женский смех, шарканье, какое-то движение.
Вера открыла дверь и замерла.
В прихожей стояли два чемодана и сумка. На подоконнике устроилась рыжая кошка и равнодушно вылизывала лапу. А из кухни доносился голос:
— Анечка, не волнуйтесь, я ненадолго. Пока дела не устрою.
Ирина. Сестра Алексея. Высокая, крашеная блондинка с ярким маникюром и привычкой говорить так, словно весь мир ей должен.
— Верочка! — она выплыла из кухни с чашкой в руках. — Как дела, золотая? Алёша сказал, можно у вас пожить недельку-другую. У меня форс-мажор случился.
Вера молча повесила куртку. В голове гудело.
— Какой форс-мажор?
— Да пожар в квартире. Проводка коротнула, всё выгорело. Страховая пока разбирается, а жить-то где-то надо.
Ирина говорила легко, но глаза бегали. Анна Петровна сидела в углу кухни, сжавшись, словно пыталась стать незаметной.
— А где твой Толик? — спросила Вера.
— Толик в командировке. До конца месяца.
Вера посмотрела на чемоданы, на кошку, на Ирину, которая уже успела разложить на столе свои кремы и таблетки. И вспомнила утренний разговор с мужем.
Тесно в квартире. Маме лучше на даче.
Правда между строк
Алексей пришёл поздно, около десяти. Ирина уже улеглась в их с Верой спальне — Вера постелила себе на диване.
— Надо поговорить, — сказала она, как только муж разулся.
— Устал я, Вера. Завтра поговорим.
— Нет. Сейчас.
Он удивлённо посмотрел на неё. Вера редко настаивала, обычно уступала.
Они вышли на балкон. Октябрьский ветер трепал занавески.
— Ты утром говорил, что тесно. А сестру твою поселил без разговора.
— Ирка — это временно. Пожар у неё.
— Мама тоже временно. Пока не поправится.
Алексей закурил, глубоко затянулся.
— Слушай, Верка, не усложняй. Ирине хуже — она всё потеряла. А твоя мать... ну что ей стоит пожить на даче? Тихо, спокойно.
— В холоде и сырости.
— Утеплим, сказал же.
Вера смотрела на него и не узнавала. Двадцать лет замужества, а муж словно чужой стал.
— Она твоя сестра, я понимаю. Но почему моя мать должна уезжать, а твоя сестра — нет?
— Потому что это моя квартира! — вдруг сорвался он. — Я здесь хозяин, я решаю!
Слова повисли в воздухе, как пощёчина. Вера отступила на шаг.
— Твоя квартира, — медленно повторила она. — Значит, я здесь кто? Гостья?
— Ты жена. Но семья — это не только твоя мать.
— Семья — это ещё и я. Но мнения моего никто не спрашивает.
Алексей бросил окурок, растер ногой.
— Завтра утром отвезём её на дачу. И точка.
Тайны соседского крыльца
На следующий день Вера встретила на лестнице Зину Марковну, соседку с третьего этажа. Та несла из магазина тяжёлые сумки и тяжело дышала.
— Помочь? — предложила Вера.
— Ой, спасибо, золотая. Совсем силы не те.
Поднимались вместе, Зина Марковна болтала о повышении цен и плохой погоде. А потом вдруг остановилась:
— Слушай, а что это у Алексея сестра приехала? Ирка-то?
— Пожар у неё в квартире, — машинально ответила Вера.
— Какой пожар? — удивилась соседка. — Да я её позавчера в центре видела, у парикмахерской. С участковым разговаривала. Тоном не очень приятным, если честно.
Вера замерла на ступеньке.
— С участковым?
— Ну да. Он ей что-то объяснял, а она руками махала, кричала. Потом такси поймала и уехала. А вечером, значит, к вам заявилась.
Зина Марковна хитро прищурилась:
— Слушай, а не связано ли это с тем скандалом в администрации? Говорят, у Коротченко там любовница завелась. Жена узнала, скандал устроила на всю округу.
Коротченко. Заместитель главы по соцвопросам. Жена у него — местная активистка, язык как бритва.
— Ирина работает в администрации? — осторожно спросила Вера.
— Не работает. Но часто там бывает. Последние полгода так точно.
Соседка помолчала, потом добавила тише:
— А недавно её кто-то видел из женской консультации выходящей. С документами какими-то.
Вера поблагодарила за помощь с сумками и поднялась к себе. Дома было тихо — Ирина увезла маму к врачу, а Анна Петровна дремала в кресле.
Значит, никакого пожара. Значит, всё гораздо сложнее.
Больничные стены
Звонок раздался в половине седьмого утра. Вера сразу проснулась — сердце защемило от тревоги.
— Вера Алексеевна? Это дежурная по больнице. Вашу маму привезли ночью. Переохлаждение.
Руки дрожали, когда она одевалась. Алексей проводил до машины, но ехать отказался:
— У меня совещание важное. Потом подъеду.
В больнице пахло хлоркой и лекарствами. Мать лежала в палате на четверых, под капельницей. Лицо серое, губы синие.
— Мамочка, — шепнула Вера, беря за руку.
— Доченька... прости, что беспокою, — едва слышно проговорила Анна Петровна.
— Тише, не говори.
Врач, молодая женщина с усталыми глазами, отозвала Веру в коридор:
— Температура тела была тридцать четыре градуса. Ещё немного — и могли потерять. Как она оказалась в таком состоянии?
— Жила на даче. Мы думали, что тепло...
— На даче? В октябре? — врач покачала головой. — В её состоянии это недопустимо. Иммунитет слабый, терморегуляция нарушена после инсульта.
Вера сидела у кровати до вечера. Мать то просыпалась, то снова проваливалась в забытьё. А когда очнулась окончательно, первое, что сказала:
— Верочка, не сердись на меня. Я не специально заболела. Просто... там так холодно было, а обогреватель всё отключался.
— Мам, о чём ты говоришь? Какая злость?
— Алёша расстроится. Скажет, что я обуза.
Вера сжала зубы. В горле встал комок, такой, что дышать стало трудно.
— Мама, ты не обуза. Никогда не была и не будешь.
В тот момент что-то переломилось внутри. Окончательно и бесповоротно.
Последняя граница
Домой Вера вернулась в десятом часу. Ирина смотрела телевизор, жевала яблоко. Алексей читал газету.
— Ну как дела? — спросил он, не поднимая глаз.
— Плохо дела. Мама в реанимации.
Теперь он посмотрел:
— Серьёзно?
— Переохлаждение. Врач сказала — ещё немного, и было бы поздно.
Ирина притихла, выключила звук телевизора.
— Слушай, — Алексей отложил газету, — ну кто ж знал, что так получится? Мы же обогреватель ставили.
— Который постоянно отключался.
— Значит, плохой попался. Другой купим.
Вера посмотрела на него долго и внимательно. Потом встала, пошла в комнату, достала сумку.
— Что ты делаешь? — удивился муж.
— Собираюсь.
— Куда собираешься?
— Снимать жильё. Заберу маму из больницы к себе.
Алексей вскочил с дивана:
— С ума сошла? Какое жильё? У нас же денег нет на это.
— Найдутся.
— А я что, один здесь останусь?
Вера обернулась к нему. В первый раз за много лет смотрела на мужа не снизу вверх, а прямо в глаза.
— Не один. С сестрой останешься.
— Ирка — это временно!
— И я — временно. Только я ухожу навсегда.
Она складывала вещи быстро, без суеты. Самое необходимое — больше и не нужно.
— Вера, ты серьёзно? — растерянно спросил Алексей.
Она не ответила. Просто взяла сумку и вышла из квартиры.
Комната у вокзала
Комната была маленькая, на первом этаже старого дома рядом с железнодорожной станцией. Обои желтоватые, мебель советская, но чисто. И самое главное — тепло.
Хозяйка, пожилая женщина, сразу поняла ситуацию:
— Мамочку привезёте? Конечно, конечно. У меня и коляска есть, если понадобится.
Веры забрала мать из больницы на третий день. Анна Петровна боялась спросить, куда они едут, только крепко держалась за дочкину руку.
— Теперь мы будем жить здесь, — сказала Вера, помогая матери раздеться. — Пока что здесь.
— А Алёша?
— А Алёша остался дома.
Мать кивнула, ничего больше не спросила. Она была мудрая женщина и понимала больше, чем говорила.
Вечером они пили чай у окна. За стеклом мерцали огни поездов, слышались далёкие гудки. Раньше эти звуки казались бы тревожными, а теперь — успокаивающими. Словно говорили: жизнь продолжается, движется дальше.
— Доченька, — тихо сказала мать, — ты не жалеешь?
Вера посмотрела на неё, потом на свои руки. Без обручального кольца они казались чужими.
— Не знаю пока. Наверное, позже пойму.
— А мне кажется, ты сделала правильно.
— Почему?
— Потому что впервые за много лет ты выглядишь живой.
Попытка возвращения
Алексей пришёл через две недели. Постучал негромко, стоял на пороге с виноватым лицом.
— Можно войти?
Вера пропустила его. Мать дремала в кресле, и они прошли в крохотную кухню.
— Как дела? — спросил он.
— Нормально.
— Ирка уехала.
— Куда?
— К себе домой. Оказалось, никакого пожара не было.
Вера налила чай, промолчала.
— Слушай, Верка, — Алексей потёр лоб, — может, хватит дуться? Домой пора. Без тебя там всё разваливается.
— А со мной разваливалось.
— Ну что ты говоришь? Мы же семья.
— Семья — это когда все важны одинаково.
Он помолчал, потом сказал:
— Твоя мать может вернуться. Я не против.
— Как великодушно.
— Вера, ну что с тобой? Раньше ты такой не была.
— Раньше я была тенью, — ответила она спокойно. — Твоей тенью. А теперь мне хочется солнца.
— Какого солнца? Ты о чём вообще?
Вера встала, подошла к окну. За стеклом горели фонари, и свет их был жёлтым, тёплым.
— Я о том, что больше не хочу быть удобной. Не хочу, чтобы мои чувства не имели значения. Не хочу выбирать между мужем и матерью.
— Я же сказал — мать может вернуться.
— Может. А завтра ты решишь, что не может. И я опять буду выбирать.
Алексей долго молчал. Потом тихо спросил:
— Значит, всё? Окончательно?
— Не знаю. Пока — да.
Он ушёл, не допив чай. А Вера осталась стоять у окна, слушать стук колёс по рельсам и думать о том, что жизнь, оказывается, можно начать заново даже в пятьдесят девять лет.