Глава 47
Ближе к вечеру к нам в отделение неотложной помощи привозят парня лет 19-20, студента одного из местных вузов. Первый же взгляд на его совершенно белое лицо даёт понять: молодому человеку действительно очень плохо. Он держится за живот, но когда перехватываю его взгляд, – в глаза мне старается не смотреть почему-то, – то сразу догадываюсь: причина не в брюшной полости, а где-то ниже. Потому юноша, хоть и чрезвычайно бледен, начинает краснеть какими-то отдельными пятнами, становясь похож на мухомор с обращёнными цветами.
Вместе с ним прибыли родители, у них явная паника. Мне бы пообщаться с бригадой «Скорой», но те, как оказалось, даже анамнез толком собрать не успели: забрали юношу и прямиком сюда, а после тут же помчались на какой-то другой вызов. Так что придётся со всем разбираться мне с медсестрой Зоей Филатовой, которая тоже пока ничего понять не может. Человек обычно держится за больное место, но студент с ароматной фамилией Гвоздикин и красивым именем Иннокентий старательно пытается, чтобы никто ни о чём не догадался.
Пока ведём его в смотровую, мама юноши старательно пытается нас убедить, что у её сына воспалился аппендицит. Но я-то, судя по походке и ряду других признаков, догадываюсь: это явно другое заболевание. У меня, как у героя одного романа, возникают в голове терзающие «смутные сомнения», но пока делать выводы рано. Говорю Зое, чтобы остановила родителей в коридоре, сама препровождаю Иннокентия в третью смотровую. Там помогаю ему улечься на стол и первым делом задаю животрепещущий вопрос:
– Послушай, парень, давай теперь без стеснения. Теперь мы с тобой не мужчина и женщина, а врач и пациент. Выкладывай, что тебя беспокоит на самом деле. Пойми: от честности очень многое зависит.
– У меня… покраснело… там, внизу, – страшно смущаясь, говорит Гвоздикин, показывая рукой на паховую область.
– Покажи, где именно.
– Мне… снять одежду?
– А у меня, по-твоему, встроенный МРТ в головном мозге? – стараюсь разрядить обстановку шуткой, но студент не особо реагирует, – ему слишком больно и он сильно напуган. Когда же входит медсестра, замирает, остановившись во время процесса разоблачения.
– А она… тоже здесь останется?
– Не «она», а медсестра Филатова, – говорю назидательным тоном. – Поверь, мы тут всякое видели. Хватит стесняться, время уходит.
Тяжело вздохнув, Гвоздикин продолжает, и наконец я могу увидеть то, что вызывает у парня столько неприятных ощущений и чувств. Его левая тестикула размером с куриное яйцо, синюшного болезненного цвета. Спрашиваю Иннокентия, когда появились первые симптомы, он отвечает, что примерно в одиннадцать утра. Ему даже пришлось отпроситься с лекций, – надеялся вернуться домой, отлежаться, а там, глядишь, всё само пройдёт. К тому же с такой проблемой разве кому скажешь? Вот и мучился, стеснялся, а родителям сказал, когда уже невмоготу стало, они же и вызвали «неотложку».
Смотрю на часы. Значит, с момента начала проблемы прошло около восьми часов. Что же касается диагноза, то у студента явный перекрут яичка.
– Что это такое? – спрашивает он меня, стараясь не выдать страха, который плещется у него в глазах. «Ох, мужчины! – думаю чуть иронично. – Стоит им уколоть иголкой палец и увидеть алую капельку, как они готовы упасть в обморок, – это непременно приведёт к потере всей крови в организме!»
– Это как если бы яичко «повернулось» внутри мошонки так, что перекрутился питающий его сосуд – семенной канатик. Из-за этого кровь перестаёт поступать, а это очень опасно. Представь себе цветок на ножке: если ты крутишь его в руке, ножка может перекрутиться, и цветок останется без питания. Проблема в том, что обычно такие ситуации должны разрешаться в течение шести часов, а прошло восемь.
– Боже, доктор Печерская, – выговаривает Гвоздикин.
– Успокойся. Постараемся помочь, – успокаиваю парня и говорю медсестре, чтобы готовили операционную.
– Вы сами? – спрашивает Зоя.
– Да.
Выхожу из палаты, иду к перепуганным родителям и честно, но в самых корректных выражениях объясняю им, что шансы на спасение тестикулы примерно пятьдесят на пятьдесят. Никто никакой гарантии не даст, – человеческий организм штука сложная, отлично продуманная, но непредсказуемая. Гвоздикины смотрят на меня с надеждой, и мне бы очень не хотелось сделать этот день одним из самых печальных в жизни их сына, но увы. Здесь уже не всё от меня зависит.
Спешу в операционную, и когда начинаю работать, Данила Береговой недовольно качает головой. Вижу то же, что и он – проблемный орган тёмно-синий, почти чёрный. Это значит, что вполне могло начаться омертвение тканей, а это означает лишь одно – ампутация. Но сдаваться не думаю даже. Аккуратно разворачиваю семенной канатик, который обернулся вокруг яичка дважды, тем самым ликвидируя перекрут.
Теперь остаётся лишь ждать.
В этот момент замечаю, как орган начинает медленно, но уверенно розоветь. Кровоток восстановился! И раз это происходит, то и ткани вокруг, получив достаточно питания, смогут ожить. Данила в это время зафиксировал тестикулу к мошонке специальными швами, чтобы избежать повторения проблемы, то же сделал для профилактики со второй. На всё нам с коллегой понадобился час.
Когда швы наложены, проверяем кровоток посредством УЗИ. Он возвращается к привычному ритму. Значит, исцеление началось. Выхожу из операционной, Гвоздикины тут как тут. Глядят огромными глазами. Сообщаю им результаты, и мама студента, роняя слёзы радости, говорит:
– Доктор! Спасибо! Вы нам внуков сохранили!
Улыбаюсь в ответ и говорю, что был сделан лишь первый шаг, дальше потребуется наблюдаться у уролога, чтобы восстановление прошло без осложнений. Думаю же о том, что в принципе и без одного яичка парень смог бы стать отцом, такие случаи медицине известны, однако же природа недаром создаёт некоторые органы парами. Значит, в этом есть какой-то глубокий смысл. Например, если одного не станет, второй поможет… Как запасная часть, которая всегда в работе параллельно с основной.
Иду в регистратуру, но на полпути меня находит и прямо в коридоре останавливает администратор Достоевский. Буквально перерождает путь со словами:
– Доктор Печерская, не ходите туда. Опасно!
Смотрю на него удивлённо. Что могло так напугать опытного милиционера?
– Я вызвал охрану.
– Вы можете толком объяснить, что происходит?
Фёдор Иванович коротко, по существу вопроса, рассказывает: буквально десять минут назад вошёл широкоплечий мужчина очень мощного телосложения. Одет в военную форму, на плечах майорские погоны, под кителем тельняшка, – значит десантник. На груди государственные награды, но главное – очень суровое лицо. Взглядом буквально прожигает насквозь. Спросил, где его жена, ее привезли сюда вчера на «Скорой».
– Спрашиваю её данные, отвечает. Вижу: её после осмотра перевезли в терапевтическое отделение. Так ему и сказал, а он говорит, мол, хочу переговорить с заведующей отделением, и точка.
– Ну, хорошо. Пообщаюсь, если ему так нужно. В чём опасность-то, не пойму?
– Да по нему сразу же видно: только что из зоны боевых действий, – отвечает администратор.
– Предположим, и?
– Вдруг у него ПТСР? Посттравматическое стрессовое расстройство?
Несколько мгновений смотрю на Достоевского. Он совершенно серьёзен, а мне становится смешно.
– Фёдор Иванович, когда это вы успели диплом психиатра получить?
– Я? – удивляется он. – Не получал.
– Вот именно, – легонько тычу ему пальцем в грудь. – Потому давайте здесь диагнозы ставить будут доктора. Но за предупреждение спасибо.
Обхожу Достоевского и иду к регистратуре. Мужчина, который меня ожидает, действительно производит мощное впечатление. Такой, вероятно, одними руками может лом согнуть. Эдакий борец Поддубный, только роста невысокого – примерно метр семьдесят. Но плечи в самом деле очень широкие, обветренное лицо, пронзительные глаза.
– Здравия желаю, – говорит мне. – Сюда вчера привезли мою жену, Люду. Как она?
– Её фамилия?.. – называю негромко, поскольку знаю, как военные, и особенно в действующей армии, и тем более те, кто сражается, не любят афишировать свои персональные данные.
– Да.
– Хорошо, пройдёмте. Я вчера ее принимала, – отвечаю, понимая, что передо мной тот самый майор Кедр, ради которого его супруга сделала одну большую глупость.
Я знаю, что правильнее было бы отправить Кедра прямиком в терапевтическое отделение, пусть там ему всё и объяснят. Но не могу так. Если человек пришёл ко мне, то сначала сама переговорю, а быть стрелочницей не привыкла, как некоторые коллеги: «Ой, это не ко мне, я уже этим не занимаюсь…»
***
– Можно мне сделать один телефонный звонок? – спросил старшина Пантюхов, прежде чем его отвели в камеру.
– Что, адвоката здесь найти думаешь? – усмехнулся один из сопровождающих полицейских. – Ну попробуй, чё.
– Телефон тогда верните, – хмуро попросил задержанный.
– Но смотри, без шуток. Один звонок, пять минут, – сказал старший сержант и протянул Пантюхову забранный у него мобильник – простенькую кнопочную звонилку, поскольку только такие и разрешены в зоне СВО, а всякие там смартфоны – лишний повод для беспокойства, их сигнал несложно отследить.
Когда трубка легла в руку старшины, он задумался: чей номер набрать? Сразу догадался, кто ему подсунул запрещённое вещество. Замполит, больше некому. Пытается избавиться от свидетеля того, как он сначала поддался на уговоры пленного врага, а потом его же и убил. Только явно не сам – кишка тонка. Пантюхов был уверен: это работа тех, кто сопроводил замполита обратно. Сам бы Евгений Викторович сгинул где-нибудь, заблудившись, напоровшись на мину или пулемётную очередь.
Перебирая телефонную книгу, старшина неожиданно наткнулся на номер военврача Жигунова. Отношения у них были чисто рабочие, но Пантюхов знал, что капитан медицинской службы, как и его друг майор Соболев, – люди кристально честные, им можно доверять. В беде уж точно не бросят. Недолго думая, санитар нажал кнопку вызова и, когда адресат ответил, сообщил ему, что попал в беду и кратко объяснил ситуацию. В конце добавил:
– Товарищ капитан, меня подставили, я знаю кто. Этот человек – предатель, работает на вражескую разведку. Поверьте, я не шучу. Помогите мне отсюда выбраться, и я всё расскажу.
Жигунов, озадаченный внезапным звонком, пообещал что-нибудь сделать, но когда разговор окончился, задумался: «Что делать? Хорошо было бы совета попросить у Димы Соболева, да тот уехал». Тогда, поморщившись от боли, – спина по-прежнему ныла, да и сломанные рёбра заживали слишком медленно, – он поднялся с койки и направился к начальнику госпиталя.
– Денис? Ты чего не в палате? – удивился подполковник.
– Поступила одна важная информация, – сказал хирург, закрывая за собой дверь. – У нас в госпитале вражеский шпион.
Романцов уставился на визитёра широко раскрытыми глазами.
– Денис, ты пьян?
– Никак нет, трезв, как стёклышко. И не под воздействием анестетиков, если вы об этом, – ответил Жигунов. Он сел напротив начальника и рассказал о недавнем разговоре с санитаром Пантюховым. Подполковник, пока слушал, поймал себя на мысли, что всё это кажется ему какой-то ерундой, придуманной автором залихватского шпионского детектива.
– Капитан, ты в своём уме? Ну кто такой мой заместитель по воспитательной работе, чтобы противник хотел его завербовать? Сам понимаешь: должность эта – пустяшная. Ни полномочий, ни ресурсов. Говорильня одна. Слежка, чтобы никто не пил и вёл себя хорошо, как детишки в пионерлагере. К секретной информации он не допущен, – зачем противнику такой «шпион, выйди вон»?
Жигунову пришлось объяснять очевидное. Что замполит имеет доступ к личной информации всех пациентов и персонала прифронтового госпиталя. Знать, у какого военнослужащего какое ранение, – это же огромный интерес для врага! Особенно если речь идёт о старшем командном составе. Не говоря уже об именах родственников, телефонах, адресах и прочем.
– Да, ты прав, – нехотя согласился Романцов. Потом обхватил голову руками и произнёс расстроенным голосом: – Всё. После такого меня точно выкинут на гражданку. Не стать мне полковником.
– Постойте себя хоронить, Олег Иванович, – сказал Жигунов. – Есть возможность всё исправить. Возьмём замполита с поличным, сдадим кому следует, и тогда вас, наоборот, поощрят за обнаружение предателя в наших рядах!
Романцов посмотрел на доктора с робкой надеждой.
***
– Люда, она у меня женщина небольшого ума, – честно говорит майор Кедр, когда общаемся у меня в кабинете. – До сих пор не пойму, на кой чёрт ей понадобилось липосакцию делать. Решила, что она толстая! Эх, вы, женщины. Сколько ни говори вам комплиментов, а не верите, – вздохнул он.
Да, в чём-то Кедр прав. Сама себя ловила много раз на мысли, что если вижу какой-то недостаток внешности, то меня это расстраивает. До обращения к пластическому хирургу пока не додумалась, но, видимо, настанет и мой черёд. Зато когда муж говорит: «Элли, ты чудесно выглядишь!», то порой воспринимаю недоверчиво. Он меня любит, вот и восхищается.
Пытаюсь объяснить это всё бравому майору. Не слишком-то верит моим словам. Тогда перевожу разговор в медицинскую плоскость и говорю, что с его Людой всё будет хорошо, если она станет выполнять предписания лечащего врача и не обращаться к шарлатанам.
– Найду этого эскулапа и сделаю так, что он ложку в руках держать не сможет, – угрюмо произносит Кедр.
– Не нужно руки марать об него. Если Люда захочет, пусть подаст на него в суд. Подтверждений того, что натворил этот «хирург», у неё теперь достаточно.
Потом звоню в терапию. Сначала узнаю у коллег, как состояние молодой женщины. У неё ещё высокая температура, но угроза возникновения сепсиса миновала, антибиотики помогают, организм с инфекцией борется. Сообщаю это Кедру, а после провожаю к соседям и передаю из рук в руки. Так, мне кажется, правильно. Иначе он бы на нервах ворвался туда, навёл шороха, и после пришлось бы полицию вызывать.
Главное теперь, что с его женой всё обошлось.