Дверь кабинета директора приоткрылась со скрипом — такие вещи всегда скрипят в старых советских зданиях. Марина вышла, сжимая в руке плотный белый конверт. Сердце колотилось где-то в горле, как будто она сдавала экзамен, а не получала премию за свою работу.
— Поздравляем! — Наталья из соседнего отдела обняла её за плечи. — Слышала, крупная премия за организацию арктической экспедиции?
— Да... кажется, да, — пробормотала Марина, всё ещё не веря происходящему.
Коллеги столпились вокруг. Кто-то хлопал по спине, кто-то шутил про богатство. А она стояла и думала: неужели это правда? Неужели её работа, её бессонные ночи над отчётами, её переговоры с поставщиками — всё это действительно чего-то стоит?
— Олег-то как обрадуется! — засмеялась Наталья. — Наконец-то сможете отдохнуть как следует.
Марина кивнула и улыбнулась. Но что-то внутри сжалось. Почему все сразу думают об Олеге? Почему никто не сказал: "Марина, ты молодец, ты этого заслужила"?
В лифте она разорвала край конверта и выглянула внутрь. Сумма оказалась больше, чем она ожидала. Гораздо больше. На секунду в голове мелькнула безумная мысль: а что, если... что, если этими деньгами распорядиться самой? Купить что-то только для себя? Или отложить? Или...
Лифт остановился с привычным металлическим стуком. Двери разъехались, и холодный осенний воздух ударил в лицо. Марина шагнула на улицу, сжимая конверт крепче. Впервые за тридцать лет замужества у неё в руках были деньги, которые она заработала сама. Её собственный труд, её собственная награда.
По пути домой она зашла в банк. Сотрудница за стеклом улыбнулась профессионально:
— Куда переводим?
— На мой личный счёт, — услышала Марина собственный голос. — На мой личный.
Семейный фонд
Кухонный стол скрипел под локтем Олега. Он держал банковскую выписку так аккуратно, будто это была судебная повестка. Чайник на плите начинал закипать — тихо, почти незаметно, как всегда перед большой ссорой.
— Ты перевела деньги на отдельный счёт? — голос Олега был ровным, но Марина слышала в нём напряжение. Знала этот тон тридцать лет.
— Это моя премия, — ответила она, не поднимая глаз от разделочной доски. Морковь хрустела под ножом слишком громко. — За мою работу.
— Марин, но мы же семья.
Она остановилась. Нож завис в воздухе.
— Семья, — повторила она медленно. — А когда ты получаешь премию, ты со мной советуешься?
— Это другое дело.
— Почему?
Олег отложил выписку и потёр переносицу. Жест усталости, который она знала наизусть.
— Потому что я содержу семью. Плачу за квартиру, за машину, за дачу. А твоя зарплата... ну, она как приятное дополнение.
Чайник заорал. Марина не двинулась с места.
— Приятное дополнение, — прошептала она.
— Не передёргивай. Ты знаешь, что я имею в виду. Мы всегда всё решали вместе. Крупные покупки, отпуск, ремонт. А тут ты вдруг... сама по себе.
— Я проработала над этим проектом полтора года. Ездила в командировки, работала по выходным. Эти деньги...
— Эти деньги должны идти в семейный фонд, — перебил он. — Как и положено.
Марина выключила плиту. Кухня погрузилась в тишину, которая казалась оглушительной после воя чайника.
— Семейный фонд, — повторила она. — А я сама по себе — это что? Не семья?
— Марина, не устраивай драму. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю.
Она обернулась к нему. В его глазах читалась искренняя убеждённость в собственной правоте. И это было хуже всего.
— Понимаю, — кивнула она. — Я понимаю больше, чем тебе кажется.
Билет в один конец
Московский вокзал в шесть утра — это отдельный мир. Здесь всё по-другому: время, звуки, даже воздух. Марина сидела на скамейке с рюкзаком на коленях и смотрела на табло. "Мурманск — 8:40".
В рюкзаке лежали термос, блокнот, тёплые вещи и билет. Только в один конец. Накануне вечером она долго стояла у кассы, и кассирша спросила: "Обратный когда?"
— Не знаю, — ответила тогда Марина. — Пока не знаю.
На кухонном столе она оставила письмо. Коротко, без лишних слов: "Я не бегу от тебя. Я ищу себя. Там, где тишина не давит, а лечит. Где можно подумать о том, кто я есть на самом деле. Не звони первые две недели. Мне нужно время."
Телефон завибрировал. Олег. Марина посмотрела на экран и отключила звук.
— Извините, это ваш поезд? — пожилая женщина с огромной сумкой села рядом.
— Да, на Мурманск.
— А я к внучке, в Апатиты. Говорит, там сейчас красиво — снег только выпал. А вы по делам?
Марина задумалась. По делам? По каким таким делам едет пятидесятилетняя женщина в Заполярье одна, с рюкзаком и мятыми нервами?
— По делам души, — сказала она и сама удивилась этим словам.
Женщина кивнула с пониманием.
— А, понятно. Я так в прошлом году на Валаам ездила. Тоже по делам души.
Объявили посадку. Марина встала, закинула рюкзак на плечо. В кармане куртки лежал конверт с премией. Нет, уже не премией — с её деньгами. С её свободой.
В вагоне она устроилась у окна. Поезд тронулся медленно, нехотя. Москва поплыла мимо: серые дома, жёлтые листья, стройки. Марина достала блокнот и написала: "День первый. Еду к себе."
Телефон опять завибрировал. На этот раз она даже не посмотрела, кто звонит.
Встреча на краю света
Вертолёт сел, подняв тучи снежной пыли. Марина стояла у ангара научной станции и смотрела, как из кабины выбирается знакомая фигура. Олег. В городской куртке, которая здесь выглядела нелепо, как костюм на пляже.
Три недели она жила здесь, в посёлке на берегу Белого моря. Три недели тишины, белизны и медленных разговоров с метеорологами. Три недели, когда каждое утро начиналось с вопроса: "А что я сегодня хочу?" И впервые в жизни на этот вопрос находились ответы.
— Ты с ума сошла, — сказал Олег, подходя ближе. — Ты представляешь, как я переживал?
— Представляю, — спокойно ответила она.
Они сели на ящики рядом с ангаром. Ветер свистел между металлических листов, но не злой — просто напоминающий о том, что мир больше, чем кажется из окна городской квартиры.
— Мы могли бы всё наладить дома, — продолжал Олег. — Не надо было убегать на край света.
— Я не убегала. Я приехала.
— Марин, ну что ты говоришь? Ты бросила работу, дом, меня...
— Я взяла отпуск. За свой счёт. На деньги от своей премии.
Олег замолчал. Потом достал термос и налил чай в две кружки.
— Я привёз твои любимые конфеты. И письма от коллег — они спрашивают, когда вернёшься.
Марина взяла кружку, но чай не пила. Смотрела на горизонт, где серое небо сливалось с серым морем.
— А ты спрашиваешь?
— Что?
— Когда я вернусь. Ты спрашиваешь об этом?
— Конечно спрашиваю. Мы же семья.
— Семья, — повторила она. — Олег, а ты хоть раз за эти три недели подумал, почему я уехала?
— Потому что поссорились из-за денег. Глупо, конечно, но...
— Не из-за денег. И не из-за ссоры.
Она поставила кружку на снег.
— Я уехала, потому что впервые за тридцать лет почувствовала, что могу. Что у меня есть право выбирать. И знаешь что? Я выбираю себя.
На берегу
Олег улетел утром. Марина проводила вертолёт взглядом, пока он не превратился в точку над морем. В руках у неё остался термос, который он принёс из дома. Внутри ещё был тёплый чай.
Она спустилась к берегу. Прилив ушёл, обнажив полосу мокрого песка, усыпанного ракушками и водорослями. Здесь было тихо по-особенному — не просто отсутствие звуков, а присутствие тишины.
Марина села на большой камень и открыла блокнот. За три недели она исписала половину страниц. Записывала не события, а ощущения. "Сегодня поняла, что скучаю не по дому, а по покою." "Вчера впервые за много лет проснулась без чувства вины." "Метеоролог Семён сказал: в Арктике ложь не живёт — замерзает. Интересно."
Телефон молчал уже четыре дня. Марина отключила его после последнего разговора с Олегом. Он звонил каждый день, повторяя одно и то же: "Когда домой? Соседи спрашивают. На работе ждут. Я не знаю, что им говорить."
А ей больше не хотелось объяснять. Не хотелось оправдываться за то, что наконец-то почувствовала себя собой.
Волна накатила на берег и откатилась, оставив на песке узор из пены. Марина улыбнулась — первый раз за много дней. Не потому что что-то случилось, а просто потому что можно было улыбнуться. Без причины, без разрешения, без оглядки на то, что подумают другие.
Ветер усилился. Пора было возвращаться на станцию. Завтра Семён обещал показать северное сияние — если, конечно, повезёт с погодой.
Марина встала, отряхнула песок с куртки и пошла обратно по берегу. Термос она оставила на камне. Пусть остаётся — как память о том, что некоторые вещи можно отпустить без сожаления.
За спиной шумело море. Впереди светились окна станции. А она шла между ними — свободная, настоящая, своя.