Как жена мужа соблазнила и получила на орехи
Премьер-патриарх, которого в царской семье и в народе давно прозвали пэпэ, закончил дела далеко за полночь. У него в стойкую привычку вошло задерживаться на службе. Разгребал залежи, накопившиеся за семь лет его отсутствия, подчищал текучку, чтобы не превратилась в завалы.
Ему в удовольствие было отрыть какую-нибудь неподъёмную бодягу и сдвинуть тектоническую плиту с места. Он знал, что сотни и тысячи людей от решения им конкретного глухаря испытают огромное облегчение и радость. И он получит от той радости свою долю в том или ином виде. Хотя бы дуновением тихого ветерка...
Он закрыл ноутбук, отодвинул кресло, прошёлся по кабинету, встал у окна. Дверь открылась без стука. Лишь один человек на всём свете позволял себе это.
– Андрей, зайди.
– Хорошо, – ответил пэпэ, не оборачиваясь.
В царском кабинете горел приглушённый свет. Стол был сервирован, но чем именно – скрывали льняные салфетки.
– Ты свою предупредил, что придёшь поздно?
– В этом нет необходимости. Весёлка не парится.
– А моя установила надо мной лютый контроль. Лишнего шагу ступить не даёт – докладывай ей о каждом. Я её уже поближе перетащил – в кремлёвскую резиденцию, чтобы ей легче было меня контролировать.
– Да ладно прибедняться, твоё величество! У вас с Марьей стойкий паритет. Она не вмешивается в твою жизнь.
– Ты откуда знаешь?
– Из первоисточника. То есть, от тебя. Два плюс два умею складывать.
– Ладно, я о другом хотел поговорить.
Царь сдёрнул салфетки с блюд.
– Небось, не ужинал, трудоголик?
– Точно.
– Ну вот, я подгадал. По граммульке хлопнем?
– Давай.
Романов снял последнюю салфетку. Под ней оказалась пузатая бутылка бренди.
– Разливай, пэпэ.
Огнев небрежным жестом отвинтил пробку и плеснул янтарную жидкость в стаканы царю и себе. Выпили, стали с жадностью закусывать. Утолив голод, откинулись на удобные спинки стульев.
– Ну так вот, Андрюш. У нас с царицей пока что в отношениях беспроблемно. Тьфу-тьфу три раза через левое плечо! Мы оба ведём себя достойно. Но я держу ухо востро. Главную опасность по-прежнему для меня представляешь ты. И я, и все замечали: на семейных посиделках вы всегда украдкой зыркали друг на друга, как шпионы. Переписывались взглядами, как школьники в чате, а потом у неё глазки были мокрые. Шифровалась от меня, конечно. Меня это, кореш, сильно напрягало. Я не псих Отелло, но хочу гарантий, что ты не придумаешь новую "операцию Ы". Я больше не выдержу. Не испытывай судьбу, корешок. Серьёзно.
Андрей, как всегда, сама невозмутимость, посмотрел на царя своими ясными синими глазами и ответил:
– Никто в мире ни от чего не застрахован, Святослав Владимирович.
– Мне начинать бояться новых твоих козней?
– Нет, козней как не было, так и не будет. Были срывы. Твои, не мои. А я всего лишь реагировал на них для защиты Марьи. Моё глубокое убеждение: она из нас троих для этого мира – наиболее ценный персонаж. Если не станет меня или тебя, либо нас обоих, но уцелеет Марья, она немедленно найдёт нужных людей и припашет их для пользы дела.
– Ты меня не переключай на вашу высоколобую философию. Мне нужно всего лишь спокойствие в семье. Прошу тебя Христом Богом, не нарушай хрупкий мир в нашей с ней ячейке. У тебя ведь чёткая задача: быть опорой мне как правителю. А для правителя важно, чтобы в его семье был что? Правильно, лад. Так? А моя семья – сам знаешь кто. Дружище, вы ведь с ней не вполне люди. Вы гибриды. Полулюди-полуангелы. Значит сфера чувств у вас должна либо отсутствовать, либо быть какой-то иной. Ну ты – ладно ещё, заторможенный чел. А Марью-то – прёт! Она же бешеная в части чувств. И вы совсем вразнос пошли! Распоясались! Любовь между собой развели. Ваши бедные небесные кураторы сладить с вами не могут. Гилади от тебя отказался, перекинул на Зуши! Достали вы их своими выкрутасами.
Андрей усмехнулся.
– Начнём с того, что мы с Марьей – не ангельского и не полуангельского чина. Мы – люди. Но со сверхспособностями и со сверхзадачами. Да, нас прислали в плотный мир и дали тела для большей функциональности. Но души у нас – человеческие. И тела наши снабжены всем комплектом потребностей. Да, сперва был план послать сюда ангелов и облечь их в тела. Но по здравому размышлению пришли к пониманию, что ангелы слишком стерильны для этого мира. Их любой обдурит и облапошит. И они бесчувственны. Не роботы, но им неведомы переливы эмоций. Они солдаты Бога, суперисполнители. И кураторы должны были бы следить за ними безотрывно и ежеминутно подавать приказы. А мы с Марьей управляемся сами и принимаем правильные решения, так как уже варились в этом мире и прекрасно знаем все фишки. Так что для наших покровителей, которые загружены под завязку, мы стали выходом из положения. Да, иногда требовалась их скорая помощь, и они являлись незамедлительно. Но это случалось очень редко.
– Ну ладно, Андрей, в этой небесной механике я разобрался. А теперь давай конкретно по вам с Марьей. Какого хрена ты в неё втрескался? Разве таким было твоё задание?
Андрей глубоко задумался. Его синие очи затуманилось.
– Понимаешь, царь-государь, любовь – это вообще-то тайна за семью печатями. Нагрянула – и не спросила, можно ли войти? Мы с Марьей – люди и ничто человеческое нам не чуждо.
– Но она любит меня. А ты от неё получаешь обратку своей же любви к ней, которую она отрекошетила.
– Очень тонкое, даже гениальное наблюдение, Свят Владимирович, – похвалил пэпэ. – Аплодирую! Но есть одна поправочка.
Он снова умолк.
– Ну и? – не выдержал царь.
– Марья – прообраз человека далёкого будущего. Она и для того времени будет редкостью, а для этого – так вообще диво дивное. Она на самом деле сильнее меня, поэтому ей дали задание тяжелее, чем мне.
Романов допил второй стакан янтарной жидкости и потянулся вылить в него остатки.
– И что это за задание такое?
– Это ты.
От неожиданности царь подавился.
– Я – задание?
– Типа.
– И что во мне такого тяжёлого?
– Твои родовые программы. Насилие прописано, вбито в твои гены. И ты неукоснительно соблюдаешь все пункты этой чёртовой программы. Теперь по Марье. Она вызывает у нормального человека только одну реакцию: восторг. Это ведь цветочек лазоревый неземной красоты. Как можно его сапогом топтать? Дыру надо иметь в груди вместо сердца… У меня много раз возникало сильнейшее желание прикончить тебя за все те ужасы, которые ты с ней творил. Но я себя сдерживал, потому что ты был её испытанием на прочность. Ну убрал бы я тебя. Так ей дали бы кого-то пожёстче. Поэтому мне оставалось только усилить контроль за ней ради её сохранности.
– Повторяю для непонятливых: какого лешего ты в неё втюрился?
Андрею стало душно. Он стянул через голову галстук и сунул его в карман.
– Да, я полюбил её сразу же, как только увидел златовласку на мосту в то роковое утро, когда я её так тупо проворонил… Был бы я ангелом во плоти, то ненавязчиво охранял бы её от бед, и всё. Но я мужик. И у меня однажды неконтролируемо случился стояк на её красоту. Ну и понеслось! С тех пор мы бодаемся с тобой из-за неё.
– Как же всё примитивно.
– Марья понудила себя любить тебя, а я – с некоторым опозданием – заставил себя лечь с Веселиной. И это соотношение надо соблюдать во имя всеобщего блага. Я принял правила игры и придерживаюсь их. Так что тебе незачем меня опасаться. Лучше бойся себя, своих буйных программ. И люби Марью на здоровье. Я выпросил её себе у Бога на далёкое будущее. Но это произойдёт ещё очень, очень, очень нескоро. А пока она – твоя. И я рад за вас.
– Именно это я и хотел от тебя услышать, Андрей Андреевич.
– Без обид, Святослав Владимирович.
– Уже светает. Я – домой. Моя точно не спит. Небось, уже ревёт. Так что, давай, Андрюш. Дуй в «Сосны». Весёлка тебя наверняка ждёт.
Романов явился перед рассветом. В спальне Марьи не оказалось. Он обошёл жилище с дурнотным предчувствием. Полоска света выбивалась из-за двери, которая вела в мансарду и оттуда на крышу, на смотровую площадку. Там в углу стоял столик с пышным букетом цветов в вазе, с проигрывающим устройством и колонками. На сиденье стула была брошена книжка. А в центре террасы танцевала Марья с закрытыми глазами, в шёлковом персиковом платье.
Романов протёр глаза, стирая усталость, как туман с оконного стекла. Марья двигалась еле заметно, словно сомнамбула в тяжёлой воде, едва касаясь пола, словно тень, затянутая в вязкий поток сна. И это выглядело фантастически красиво.
Телодвижения и жесты, то невесомо-плавные и скользящие, то вздрагивающие и конвульсивные, оставляли мерцающие иероглифы на поверхности ночи. Руки её были то волны, то спазмы, то крылья испуганной чайки; шаги – то шёпот, то крик. Узор её движений впивался в сетчатку: красиво, жутко, невозможно отвести взгляд.
Он обалдел от этого хореографического колдовства. Сел на порог. Вслушался. Звучала нежная, печальная, чарующая мелодия, которую выпевал тенор явно молодого мужчины:
– Марья, дитя тишины. Солнцу – сестра. Ветру – невеста.
Травы ей ткут-вышивают сны. Белки и лисы месят тесто.
Ой, да как же так? Царица грома! Молнии подруга! А в глазах – роса? Слеза? Скажет «нет» – услышишь «да», будто с неба скатилась звезда.
Кедр зовёт её подружкой, звери просят усыновить. Лови, Марья, подушку – из мхов и туманов удалось сшить. Повелительница молний и грома, птица-звезда! Зачем ты говоришь «нет»? Я всё равно слышу «да!».
Она увидела мужа, и взгляд её прояснился.
– Доброе утро! – ласково поприветствовал он. – С кем на сей раз мне приходится делить тебя?
– Дрон скинул флешку с песней. Автор и исполнитель не указаны.
Романов вскочил, подбежал к проигрывателю, схватил его, подошёл к краю террасы и с размаху зашвырнул устройство вниз. Звук разбитого об асфальт устройства поверг Марью в оцепенение.
Но она сразу же очнулась, подняла обе руки вверх и стала медленно взлетать, словно воздушный шарик в яркую синеву утреннего неба. Он догнал её и вернул на площадку. Задыхаясь и постанывая, отвёл в спальню, кинул на кровать. Торопливо раздевшись и наскоро приласкав жену, отоварил её по полной.
Засыпая, пожаловался:
– Нормальная жена, когда муж задерживается по работе, сладко спит в тёплой постельке. Я бы явился и сходу завалился. Но нет, тебе обязательно надо каким-то новым финтом соблазнить меня и ещё сильнее привязать к себе! Я и так расходуюсь с тобой сверх всякой меры. А ты придумываешь всё более изощрённые формы совращения.
Марья не ответила. Он подождал минуту и провалился в сон. Вечером вышел в столовую чего-то поклевать-пожевать. На столе стоял ужин под салфеткой. Но жены нигде не было. Он поел и пошёл досыпать. Утром нашёл на столе завтрак под салфеткой. Марья опять отсутствовала.
Он нашёл её, наконец, спящей в цветах у дальней изгороди сада. Она была в наушниках. Он осторожно снял с неё гарнитуру и услышал ту же песню. Сел рядом, задумался. Аппарат разбился, но флешка-то выжила. Марья переписала трек себе на телефон.
Вот же он дурак! Ей просто не хватает поэзии в отношениях. Угнетает сплошная физиология. Андрей устроил бы ей какое-нибудь небесное шоу.
А муж тупо тащит в койку, да ещё и обвиняет её в обольщении. Романов схватился за голову. Но чем он может её удивить? Уже все ресурсы исчерпаны.
Подогнать ей цветы? Но вся усадьба засажена лучшими в мире цветами, поразить нечем. Гору воздушных шариков? Весёлых клоунов? Царское угощение? Сногсшибательный наряд? Праздник с салютом? Качели, увитые розами? Стихи? Песню? Всё не то, не то.
Марья проголодалась и пришла к обеду. Она была скучной. Романов стоял у окна и смотрел на ликующий, на подъёме жизни, цветущий сад. Царица повертелась у зеркала, вынула из волос травинки и пару муравьёв, сняла с плеча стрекозу. Ей понадобилось отправить всё это в природу. Она неслышно подошла к распахнутому панорамному окну, выбросила траву и насекомое и повернулась, чтобы уйти, но мельком глянула на мужа. Он был в глубокой задумчивости. Ей понадобилась доля секунды, чтобы считать, о чём он думает. И ей стало смешно.
Она чётко увидела картинку: коридор возле его кремлёвского кабинета. Он стоял и разговаривал с Радовым в окружении офицеров. В это время в трёх метрах от него прошла молодая, хорошо сложенная женщина с гладко причёсанными волосами, в строгом костюме, в туфлях на высоких каблуках. Она шла одиноко и гордо. Когда Романов на неё посмотрел, она метнула на него острый, сверкающий особым интересом взгляд и голливудски улыбнулась. Царь отметил: «Хорошенькая». И у него заныло в паху. Спросил Радова:
– Откуда здесь баба? Я же запретил. Марья прознает и устроит мне ядерный взрыв.
– Принесла какие-то документы.
– Курьерша? Убери её.
Офицеры немедленно отправились вслед за барышней и вывели её из царской резиденции. Но Романов не смог забыть тот яркий взгляд. Снова и снова проигрывал в голове картинку: подтянутую фигура, широкие бёдра, блестящие тёмные волосы, круглое задорное лицо, чувственные губы и глаза с особым блеском, в котором – опыт, страсть. Много-много страсти. И ему захотелось новизны чувств.
Марья усмехнулась и пошла к столу. Села на другой его конец, набрала в тарелку еды, но аппетита не было, и она отодвинула её. Затем тихо ушла из дому. Кликнула алабаев, побродила немного по бору. Шла и вслух разговаривала сама с собой:
– Мне больше некуда убежать. Даже в часовню не могу податься, потому что «Сосны» уже не мои. Если у Романова с шатенкой сложится, он здесь уже не появится. И я его отпущу! Я больше не ревную. Ни полстолечки! Избавилась от привязки. Свят – не вещь, он свободный человек! Со мной он был несчастным. В душе у меня сейчас – мир. Вовремя он подарил мне поместье. Пусть он обретёт свой земной парадиз. И Романов, и яркая девушка из коридора помешаны на разнообразии. Он нашёл долгожданную пару и отстанет от меня.
Марья включила на телефоне всё ту же песню и стала подниматься в небо, словно лепесток подсолнуха, благо одета была в персиковый сарафан. Она вдруг ощутила прилив счастья. Романов влюбился! И она теперь – вольная птица! Конец токсичным отношениям. Как там в песне поётся? "Ты, Марья, птица-звезда?" Кто же всё-таки скинул ей с коптера конверт с флешкой?
Она летела, сунув руки в широкие карманы сарафана, чтобы подол не отдувался, и уже достигла брюшка маленького кучевого облачка величиной с футбольное поле. Как вдруг тёплый луч коснулся её лица. Странно, он тянулся не сверху, а шёл с земли. «Кто-то зеркалом запустил в меня солнечного зайчика?» – подумала она и нырнула в облако. Ей стало холодно и мокро, но именно этого природного омовения ей и хотелось.
Она вернулась домой около полуночи. Влетела в дом через окно. На цыпочках пробралась на кухню. Холодильник был пуст. Кладовая – тоже. Ни крошки чего-либо съестного не нашла она ни на одной из многочисленных полок буфета.
Она радостно засмеялась. Что ж, так даже лучше. Однажды она уже умерла от голода. Наверняка он запретил детям дать ей хотя бы пачку сухарей. Деревья начнут плодоносить не скоро, грибы и ягоды пойдут ещё позже. Она обойдётся лесной черемшой да салатом из одуванчиков и сныти.
Святой старец Серафим Саровский сныть вымачивал и в печке томил. И был весьма бодрым. Вот и она перейдёт на подножный корм. А пока что ей нужен сон. Этот гад не посмел привести сюда свою девицу. Уединились в одной из его многочисленных резиденций. Но Марье не кисло и не солёно. Никак.
Она воровато заглянула в спальню. Там было пусто. И Марья снова ощутила огромный прилив освобождённости. Включила свет, приняла душ, пересмотрела свои вещи: все были целы, он их не выбросил. В потайном кармане одного из халатов она нашла несколько активных финансовых карт, на которые были переведены гонорары за её участие в фильмах. Она хотела кому-то их подарить, да забыла. И теперь они пригодились! И она точно не помрёт с голодухи, как кому-то этого хотелось бы!
Она легла почивать и спала так крепко, как это бывало только в детстве под крылом бабушки и под защитой деда.
В полдень она так и не встала с постели. «Сегодня я умру, – сказала она себе. – Перейду в мир горний не путём суицида или убийства, а через сон. Благодарю тебя, мой добрый иерарх Зуши. Ты услышал мольбу твоей бедной заблудшей овечки. Мой земной путь закончен».
Она заплакала в голос. Через пять минут ливня слёз побежала в ванную, сполоснула лицо. Вернулась притихшая. Стала думать. Сюда никто не явится, а нужно, чтобы её вовремя нашли и похоронили. Для этого надо послать Ивану и Андрику отложенное электронное послание. Ваня попробует её оживить, но этого нельзя допустить. Да и Зуши больше не поможет ему.
«Надо хорошенько вымыться и одеться в погребальное. Перебрать вещи, выбросить ношеное исподнее. Новое, с этикетками, заберут дочки. Неплохо было бы написать завещание на поместье. Хотя зачем? У всех всё есть, а это родовое гнездо заберёт себе обратно Романов. Так будет справедливо».
Ей больше не хотелось есть. Она встала, вымылась. Поискала в дальнем углу кладовки коробку со свадебным платьем. Оно пахло затхлым. Марья кинула его в стиралку, потом отнесла на верёвку за дом, чтобы хорошенько проветрилось. Решила: «Вечером надену».
Снова легла. На неё напала хорошо ей знакомая голодная слабость. Закрыла глаза. И почувствовала нежнейшее прикосновение к своей руке.
– Зуши, ты пришёл! – прошептала она, счастливо улыбаясь.
Он явился в образе прекрасного молодого мужчины. Всё те же белые пушистые волосы. Светлые, почти прозрачные глаза, мерцающие и переливающиеся, как и у неё самой.
Зуши взял обе её руки в свои ладони.
– Бедная моя маленькая девочка. Как же твоё сердечко исстрадалось. Всё ведаю.
– Ты заберёшь меня к себе?
Зуши погладил её по спутанным мокрым волосам.
– Я могу забрать тебя только после выполнения миссии. А теперь вправе только утешить тебя.
– Зуши, зачем ты говорил мне, что Романов мне никогда не изменял? Ты хотел сохранить в целости мою психику и пошёл на сознательный обман?
– Ложь – это инструмент воздействия и способ существования дьявола. Я не пользуюсь этим орудием. О твоём муже сказал тебе правду. Романов всегда был тебе верен.
– Но он влюбился в девушку, которую увидел в коридоре.
– С чего ты взяла? Увидел, да, и велел охране её прогнать. Больше она там не появлялась, и он о ней думать забыл. Ты считала обрывок информации и домыслила – огород нагородила, раздула в целую историю. Помереть даже на этой волне собралась. Дитятко моё бедное. Ты ощущаешь себя очень одинокой. Поэтому мне пришлось явиться, чтобы напомнить тебе о всесторонней поддержке. Романов очень любит тебя, но он в отчаянии, потому что исчерпал арсенал подходов к тебе. Он уже не знает, как с тобой справиться. Он тоже ревнует и злится из-за песни, под которую ты самозабвенно танцевала вместо того, чтобы встретить его, обнять, расспросить и подарить тепло души.
Марья застыдилась и зарылась лицом в подушку.
– Всё, что вы вытворяете, и есть любовь, которая приводит в движение пружину духовного мира. Вы не можете справиться с ней, горите в ней, тонете, захлёбываетесь. Я пришёл, чтобы напомнить тебе, Марья: ты должна заботиться о Романове, беречь его и всегда быть на его стороне. Сейчас я перенесу тебя в место, где он находится. Ему очень плохо. Он тоже не хочет жить. Помоги своему мужу.
И Марья как была в своём сарафане, босиком, с непросохшими после душа волосами в долю секунды была переброшена в какую-то лесную глухомань.
Она очнулась среди корабельных сосен – таких высоких, что небо между их макушками казалось синими пятнышками. Ноги утопали в рыжем ковре из хвои, пахло смолой и вечностью. И тишиной – будто кто-то укутал мир ватой. Ни птиц, ни шорохов, только её собственное дыхание да шёпот сосновых иголок под ногами.
«Где это я?» – она провертелась на месте, цепляясь взглядом за одинаковые стволы. Все деревья были словно близнецы. Даже тени лежали одинаково, будто их по линейке разметили.
Она пошла вперёд, по спуску куда-то вниз. И увидела до боли знакомую спину в люксовом пиджаке. Романов сидел на коряге и смотрел на блестевшую вдали речку.
Марья тихо подошла по пружинящему настилу. Встала рядом. Он отвернулся и заплакал.
– Прости меня, Святик.
– Зуши тебе мозги вправил?
– Да.
– Марья, скажи, как получилось, что ты видишь во мне одно лишь похотливое животное? – спросил он, повернувшись к ней всем корпусом. – Быка-производителя, готового покрыть первую попавшуюся корову? Ты меня ранишь таким переиначиванием фактов. У меня руки опускаются. Я теряю мотивацию жить, потому что любимая женщина видит во мне монстра. Мне становится неинтересно что-либо делать, понимаешь?
Марья подбежала и обвила руками его шею, потёрлась щеками о его лицо.
– Я постирала свадебное платье, чтобы меня в нём похоронили. Мне без тебя нет резона жить.
– Вот же дурочка бестолковая. Никто в целом мире мне не нужен, Маруня. Ну как я могу променять своё сокровище на какую-то блестяшку? В тебе смысл моей жизни, сама жизнь, Марья! Цени и ты меня хоть немножко, а? Доверяй своему мужу.
– Я хочу и буду тебе доверять, Святик.
– Ну хоть что-то позитивное изрекла. Есть будешь?
– Буду!
– Вон корзина. Прихватил на всякий случай.
Марья заливисто, по-щенячьи засмеялась и бросилась вынимать, разворачивать и поедать бутерброды. А он сидел, весь взмокший от пережитого напряжения. Небесный покровитель Марьи Зуши оказался его самым надёжным другом во вселенной! Выручил. Разрулил. Вернул почву под ноги.
– Святик, что это за место? – спросила она его с набитым ртом.
– А-а-а, это моё тайное место печали.
– Где-то здесь лежат мои косточки?
– Чьи-то да лежат. Наша планета усеяна чьими-то останками, родная.
Марья наелась, сложила салфетки под кустик можжевельника, присыпала их сосновыми иглами, сверху бросила крошки.
Она поцеловала руку мужу и сказала:
– Святик, что мне сделать, чтобы ты на меня не сердился?
– Просто быть со мной рядом. Больше ничего.
Он встал, снял пиджак, отряхнул его от муравьёв и козявок, надел, обнял жену и переместился с ней в «Берёзы». Зуши ждал их в гостиной.
Романов подошёл к нему, они обменялись рукопожатиями.
– Цените и берегите друг друга, хорошие мои, – напоследок напутствовал их могущественный посланец горнего мира. Затем вошёл в стену и исчез.
Муж с женой обнялись. Марья слушала стук его сердца и плакала. Романов гладил её высохшие и распушившиеся кудряшки.
– Пойдём гулять? – робко спросила она.
– Какой гулять? На повестке самая приятная часть наших замирений. Давай-ка, жёнушка, задобри мужа. Я соскучился.
Когда они после шумного примирения откинулись на подушки, Марья спросила, водя пальцем по шерстинкам на его груди:
– Свят, а куда делся весь хавчик из нашего дома?
– А-а-а! Я вынужден был задействовать последний рычаг влияния на тебя, дорогая. Вижу, ты за три дня нисколько не отощала. Вполне ещё в теле. Всё просто: персонал перенёс всю снедь во флигель.
– А я не догадалась туда заглянуть.
– Да ты даже не искала. А сразу лапки сложила и приготовилась помереть. И в этом ты вся. Ведь можешь лес в труху превратить, горы – в щебёнку, реки вспять повернуть! Можешь из воздуха эманировать любую еду! Уж лепёшки точно. Но когда дело касается наших с тобой отношений, ты становишься беспомощной, аки годовалое дитя. Влюблённость в мужа делает тебя полной тютей. И это уже необратимо. Ты больна мной, а я тобой. Давай как-то вместе выздоравливать.
– Святичек, можно задать важный вопрос?
– Можно.
– Если ты влюбишься, предупредишь меня?
– То-то и оно, что уже влюбился.
Марья беспокойно задвигалась.
– Намертво влюбился. В тот день, когда приехал на дачу на мебелевозке и к нам подошла хорошенькая рыжая девочка и вежливо предложила помощь. И с тех пор не могу разлюбить её. И не стремлюсь.
Романов вдруг разволновался, как студент на защите диплома, и внушительным тоном отбарабанил:
– Марья, дорогая! Я твой надёжный тыл, слышишь? И никогда тебя не предам. Более того, я уже исследовал все каверзы моего соперника Огнева и научился их купировать в зародыше. Вины твоей в изменах нет, вернее, виноваты все трое: погода, карма и звёзды! А в целом – никто. Так вышло… Теперь мы все поумнели, как три совы в очках. Наш треугольник распался. Остался только последний пунктик: твоё «боюсь-боюсь», то есть,
недоверие мне. Ты всю планету перевернёшь, но сначала должна поверить в меня – своего мужа-альфача! Я твой бронежилет, твой тыл и личный спецназ! Огнева я уже разобрал на запчасти, его финты теперь – как семечки для меня.
Тут он хитро прищурился:
– Я задумал семейный ивент – «Романов-фест»! У нас скоро правнуки ломанутся рождаться, как на чёрную пятницу. Почти полсотни твоих дизайнерских платьев, которые ты раздала дочкам, невесткам и внучкам, должны, наконец, выгуляться на людях! Клан расплодился, как кролики в Австралии. Придётся учить имена внуков – Иван сделает тебе шпаргалку, чтобы не путать Васюту с Петюней и Сонечку с Лизочкой. И давай, пусть твой Миодраг спешно рисует тебе новый наряд. Бал через две недели. Сценарий можешь заказать внукам – пусть попрактикуются в креативе. А я… – тут царь театрально вздохнул, – скромно всё оплачу.
Марья растрогалась, как кошка на солнышке, и прошептала ему на ухо:
– Ты – пушистый ангел во плоти!
– Я? Скорее менеджер семейного счастья! – отмахнулся он. – Наши дети пашут, как ломовые лошади, на благо отчизны! Они уже семь лет не собирались. Им нужен отдых. Все соскучились по романовским движухам: по нашему с тобой танцу, по твоим хореографическим сумасбродствам и по Андрюхиным фокусам. Ну так что? Штурмуем «Берёзы» или «Погодку»? Чтобы шашлык, бассейн и без комаров!
– Наверное, лучше родовое наше гнездо.
– Конечно, "Берёзы" – это же наш личный Куршавель! Там же как в сказке: и беседки для понтов, и лужайки для игрищ. Кто не влезет в хату – уснёт на лежаках под звёздами, как бомжи на вписке. Май-то тёплый, максимум – проснётся с сеном в волосах и с чижиком в голове!
Продолжение Глава 190.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская