Только глубокой ночью бабушку стало клонить в сон.
— Эх, не привыкла я так поздно ложиться, — пробормотала она, укладываясь на кровати. — А завтра, вернее уже сегодня, рано вставать — корову доить. Если бы не Оксана, я бы уже десятый сон видела. И чего люди допоздна делают? Потом вялые и квелые весь следующий день ходят. Ещё и во сне отдыха мне не будет.
— Спи, бабушка, — сказал ей Афоня. — С коровой завтра сами разберёмся. Ты только с этой Оксанкой разберись.
— Постараюсь, — кивнула она и тут же провалилась в сон.
Очутилась баба Надя в пустой тёмной квартире. В центре комнаты, освещённое бледными лучами луны, стояло инвалидное кресло — старое, потрёпанное, с облезшей краской на подлокотниках. Его колёса слегка заржавели, будто давно не двигались с места. На спинке болталась поношенная шаль, одна её половина свисала до пола. Бабушка огляделась. Около окна заметила женский силуэт.
— Здравствуй, Оксана, — проговорила баба Надя.
Тень у окна медленно повернула голову.
— И тебе не хворать, — ответила ей женщина. — Чего тебя ко мне принесло? На долгие года про меня забыла и не вспоминала, да и я про тебя не помнила, а тут явилась. Чего надобно?
Оксана всё так же смотрела в окно.
— Надобно, чтобы ты в Навь не ходила и работу свою там не делала.
— А где же я её должна делать? — с усмешкой спросила Оксана.
Бабушка Надя вздохнула и подошла ближе. В лунном свете, падающем из окна, она разглядела лицо Оксаны — бледное, почти прозрачное, с тёмными кругами под глазами и жуткими уродующими шрамами.
— Так где я должна делать свою работу? — повторила она свой вопрос.
— Не знаю. На перекрёстке, дома, в церкви, где угодно. Меня это особо не волнует, — пожала плечами баба Надя.
— Тебя не волнует, — хмыкнула Оксана. — Оно и понятно, почему оно тебя должно волновать. Как ты думаешь, удобно ли колдовать на перекрёстке в инвалидном кресле? А до церкви как мне добираться на этом? Всё, что мне доступно — это Навь. Она меня приняла, она меня любит, она мне помогает.
Баба Надя сжала губы, чувствуя, как в груди закипает старинная злость.
— Любит, говоришь? — фыркнула она, указывая на шрамы, оплетающие Оксанино лицо, как паутина. — Это она тебя так «любит»?
Оксана нервно провела пальцами по изуродованной щеке, и в её глазах мелькнуло что-то дикое — страх, ярость, отчаяние.
— Цена была… — прошептала она. — Но я не беспомощная. Не жалкая.
— Ага, не жалкая, — язвительно бросила бабушка. — Сидишь тут в темноте, как падальщик на чужих бедах кормишься. Разве это сила?
— А что ты мне прикажешь делать? Сидеть в четырёх стенах и гулять только на балконе, выживая на нищенскую пенсию? Если бы я знала, что так получится всё, то не побежала бы за ним, согласившись забыть все знания и отказавшись от своих сил. Любовь эта проклятущая. А теперь — ни любви, ни здоровья, ни родных, никого. И ребёнка я тогда не родила — не захотел он его, а я по глупости согласилась на прерывание, думала, что ещё дети у меня будут. Да вот только не угадала — детей больше у меня не будет никогда.
В глазах у Оксаны заблестели слёзы. Баба Надя молча подошла к ней и неожиданно крепко обняла. В этом объятии была вся боль прожитых лет, вся горечь не случившихся судеб.
— Дура ты, девка, — прошептала она хрипло. — Не в ребёнке счастье. И не в мужике. А в том, что ты есть. Живая. Сильная. Даже если сама этого не видишь.
Оксана замерла, потом разрыдалась — по-настоящему, по-детски, всхлипывая в бабушкину кофту.
— Я… я так устала…
— Знаю, родная. Знаю.
Оксана резко отстранилась, вытирая слёзы со щёк.
— Ты зачем пришла? — сердито спросила она. — Силу мою и знания забрать хочешь? Так я просто так не дамся. Нет той глупой Оксанки больше, нетучки.
— Я и не собиралась этого делать. Просто поговорить с тобой хотела.
— О чём нам с тобой разговаривать? Ты меня всё равно не поймёшь.
— А чего мне понимать-то? Ты чернухой занимаешься, а силы свои черпаешь в Нави, да там часть работы проводишь.
— А что ещё мне делать прикажешь? За что платят, то и делаю.
— Так можно не порчи делать, а их снимать, проклятья убирать, людям помогать, — покачала головой баба Надя.
— За чернуху платят хорошо.
— Сейчас за всё платят хорошо, было бы только желание перейти на светлую сторону.
— А может, я не хочу туда переходить? — прошипела Оксана. — Я страдаю, так и пусть другие тоже пострадают.
— Ну вот те, кто порчу наводят, пусть и страдают.
— Не знаю, — задумчиво проговорила Оксана. — Мороку это не понравится.
— А он вот прямо всю твою работу контролирует?
— Нет. Он мне помогает только, да иногда требы ему приношу.
— Если перестанешь тёмными делишками заниматься, то я попробую тебе с твоей бедой.
— Это с которой?
— Вот с этой, — баба Надя кивнула на коляску.
— Хочешь сказать, что ты способна меня на ноги поставить? — с усмешкой в голосе спросила Оксана.
— Обещать не обещаю, а попробовать можно, — ответила баба Надя.
— Так ты вроде никогда никого не лечила.
— Ты меня всю мою жизнь знаешь? Я порой сама не помню, какие у меня умения и знания в закромах памяти лежат.
— Я подумаю, — задумчиво ответила Оксана.
— Только недолго думай, а то ж я могу и отказаться от этого. И это если не оступишься от чернушества, то ты даже на коляске не сможешь передвигаться, и людей принимать не сможешь. Знания и умения отбирать не буду, не имею права на это, раз ты уж всё вспомнила, а вот последнее здоровье могу и отобрать. Будешь колодой лежать да в потолок пялиться, а ничего сделать не сможешь.
— Какие заманчивые предложения, — громко расхохоталась Оксана. — Выбор без выбора.
— Выбор есть всегда, — усмехнулась баба Надя.
— Мне надо последнюю работу выполнить, и я тогда к вам приеду. Но меня твоя внучка в Град не пускает.
— Откажись, — сказала баба Надя.
— Я не могу отказаться. Если я взяла работу, то уже не могу от неё отказаться. Ты прекрасно это знаешь.
— Тогда попытайся выполнить работу каким-то другим способом. В Град она тебя не пустит. И она не я — разговаривать с тобой не станет. Утащит тебя в Град на все времена, и тогда точно никогда ходить не сможешь.
— Поговори с ней.
— Нет. У неё своя работа, у меня своя, мы друг другу не указ. Ищи другие способы, — покачала головой баба Надя. — И даже не уговаривай меня на такое. В этой работе я тебе не помощник. Я даже думать про такое не хочу.
— Ну да, хорошо быть добренькой, когда все органы работают как надо, — хмыкнула Оксана.
— Я не добрая, я справедливая, — ответила баба Надя. — Всё, голуба моя, пора мне и честь знать. Ты же меня услышала?
— Да, — кивнула Оксана.
— Хорошо поняла меня?
— Да.
— Ну вот и ладушки. Надеюсь, ещё свидимся.
— А ты точно меня можешь на ноги поставить?
— Ничего не обещаю, но попробовать могу. А вот уложить тебя на кровать могу точно, даже не сомневайся.
— Да я как-то и не сомневаюсь.
Оксана снова отвернулась к окну. Лунный свет скользил по её шрамам, делая их ещё глубже, ещё страшнее. Темнота вокруг них зашевелилась, стены квартиры поплыли, как дым. Баба Надя почувствовала, как сон отпускает её.
— До встречи, Оксанка.
— До встречи, баба Надя.
И всё исчезло.
Баба Надя открыла глаза. В избе пахло травами и тёплым молоком. За окном щебетали птицы — рассвет уже вступил в свои права.
— Ну и дела, — кряхтя, поднялась она с кровати.
Афоня, свернувшийся у печки, тут же вскочил, настороженно уставился на неё.
— Ну что? Получилось? Свиделась с ней?
— Получилось, — баба Надя потянулась, хрустнув костями.
— И она?
— Поговорили с ней. Есть ещё надежда. Может, и вживую в скором времени свидимся.
— Ох, и не хватало нам ещё таких гостей, — покачал головой домовой.
— А по-другому никак больше, — ответила баба Надя.
Афоня фыркнул, но больше не стал ничего выспрашивать.
Автор Потапова Евгения