Небо хмурилось, но дождь так и не начался. Я шла домой с прогулки, размышляя о том, что нужно купить к ужину. Михаил любит куриные котлеты с грибным соусом, а у меня как раз остались шампиньоны. Тридцать лет привычки готовить для него не вытравишь и не перечеркнешь.
У подъезда топтался соседский кот — рыжий нахал, вечно выпрашивающий у меня угощение. Я потрепала его за ухом и поднялась на лифте. Три этажа, шесть пролетов — знакомый путь, который я проделывала тысячи раз.
Дверь не поддалась. Я подумала, что замок опять заедает, и попробовала еще раз, осторожно поворачивая ключ. Ничего. Толкнула дверь плечом — напрасно.
— Миша! — позвала я, нажимая на звонок. — Ты дома? Замок опять заклинило.
За дверью послышались шаги. Они были тяжелее обычного, как будто кто-то медленно волочил ноги по полу. Наконец дверь отворилась.
— Валя, — муж смотрел на меня без улыбки, без тепла, как на чужую. — Почему так долго? Я думал, вернешься позже.
Я не поняла, почему он говорит это таким тоном, но что-то кольнуло сердце. За его спиной я увидела незнакомые коробки в коридоре и чьи-то ботинки.
— У нас гости? — спросила я, пытаясь протиснуться внутрь.
Михаил не сдвинулся с места.
— Не совсем, — он провел рукой по седым волосам. — Послушай, нам надо поговорить. Мы с роднёй всё обсудили.
— С какой роднёй? — я не понимала, что происходит.
Из глубины квартиры вышел Игорь, племянник мужа, с коробкой в руках. За ним семенила его жена Света, таща огромный пакет.
— Здрасьте, теть Валь, — буркнул он, проходя мимо.
— Миш, что происходит? — я почувствовала, как дрожат колени. — Почему мой ключ не подходит?
— Мы сменили замки, — муж говорил так спокойно, будто сообщал о перегоревшей лампочке. — Я хотел сказать тебе позже, но раз уж ты здесь... Мы обсудили с роднёй: тебе трёшка не нужна, ты одна. Игорь с Светой переезжают к нам.
Я услышала, как где-то далеко звенит тонкий противный звук — потом поняла, что это шумит в моих ушах.
— Как это — не нужна? Это же наш дом. Наша квартира, — голос мой звучал глухо, будто из колодца.
— Была наша, — поправил Михаил. — Теперь тут будет жить молодая семья. Ты можешь переехать к своей сестре, она одна в двушке. Или снять комнату. Мы поможем с вещами.
Света протиснулась мимо меня с очередной коробкой, даже не взглянув в мою сторону. Словно я была тумбочкой или вешалкой — предметом, который вот-вот вынесут на улицу.
— Ты... ты не можешь так просто... — я начала задыхаться. — Где мои вещи? Куда ты дел мои ключи?
— Твои вещи собраны, — муж кивнул в сторону нескольких сумок у стены. — Документы, украшения, одежда — всё там. Остальное... остальное нам пригодится.
Я смотрела на человека, с которым прожила полжизни, и не узнавала его. Кто этот чужой мужчина с холодными глазами? Где мой Миша, который когда-то клялся беречь меня, как зеницу ока?
— Думаю, тебе лучше уйти сейчас, — добавил он, глядя куда-то поверх моей головы. — Так будет лучше для всех.
Лучше для всех. Для всех, кроме меня.
Холодный звонок
Я сидела на скамейке в сквере напротив дома, сжимая в руках телефон. Сумки с вещами стояли рядом — жалкие осколки моей прошлой жизни. Солнце клонилось к закату, и я вдруг поняла, что не знаю, где буду ночевать.
Пальцы дрожали, когда я набирала номер дочери. Три гудка. Четыре. Пять.
— Алло, мам? — наконец ответила Катя. На заднем фоне играла музыка и слышались чьи-то голоса. — Ты чего звонишь в такое время? У меня гости.
— Катенька, — я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Доченька, у меня беда. Папа... он выставил меня из дома. Сменил замки. Отдал квартиру своему племяннику.
В трубке воцарилась тишина. Потом я услышала шорох — дочь, видимо, отошла в другую комнату.
— Мам, ты серьезно? — в ее голосе слышалось не возмущение, а какая-то странная настороженность. — Он правда так сделал?
— Да, — я сглотнула ком в горле. — Я сейчас сижу на улице с сумками. Не знаю, куда идти.
Снова пауза. Долгая, мучительная.
— А что ты... что ты ему сделала? — осторожно спросила Катя.
Меня словно ударили под дых.
— Что я ему сделала? — переспросила я. — Тридцать лет жизни отдала! Готовила, стирала, гладила, терпела его характер, его дурное настроение, его придирки!
— Мам, успокойся, — голос дочери стал строже. — Давай без истерик. Папа просто так ничего не делает, ты же знаешь.
Я не верила своим ушам. Моя дочь, моя девочка... Я вспомнила, как кормила ее с ложечки, когда она болела, как читала на ночь сказки, как учила завязывать шнурки...
— Катя, — прошептала я. — Ты понимаешь, что я на улице? Мне некуда идти.
— Ну, у тебя же есть Зоя, — ее голос стал раздраженным. — И тетя Лида тоже одна живет. Можно к ней поехать.
— Я думала... я надеялась, что ты...
— Мам, может, папа и прав, — перебила она меня. — Тебе не к лицу скандалы. Вы бы поговорили спокойно, договорились. Из-за квартиры весь род перессорить — это же глупо!
— Весь род? — я не понимала. — При чем тут род? Это наша с твоим отцом квартира!
— А ты знаешь, что у Игоря ребенок будет? — вдруг с вызовом спросила Катя. — Им негде жить. А ты одна в трешке. Разве это справедливо?
В этот момент что-то оборвалось у меня внутри. Я поняла, что дочь знала. Знала заранее. Может быть, даже участвовала в этом решении.
— Я... я перезвоню, — вдруг заторопилась она. — Сейчас занята, гости все-таки. Потом созвонимся, ладно?
Я молчала, не в силах произнести ни слова.
— Ну все, мам, не переживай так. Созвонимся! — и она повесила трубку.
Я смотрела на потухший экран телефона. Ласточка на ветке надо мной радостно щебетала, и этот звук казался таким неуместным, таким кощунственным в момент, когда моя жизнь разваливалась на части.
Я знала, что звонка больше не будет. Ни сегодня, ни завтра. А может быть, и никогда.
Вдруг накатила такая усталость, что я едва могла пошевелиться. Как будто все силы разом вытекли из меня, оставив лишь пустую оболочку. Сумерки сгущались, становилось прохладно. Мне некуда было идти.
Но я должна была двигаться. Должна была что-то делать. Я достала из сумки записную книжку и нашла номер Зои. Пора было признать, что моя семья осталась в прошлом.
Точка опоры
— Валька, ты с ума сошла! Сидишь тут и рыдаешь, вместо того чтобы действовать! — Зоя металась по своей маленькой кухне, гремя чашками и то и дело подливая мне крепкий чай. — Это же беспредел! Мы не в девяностые живем!
Я сидела, сгорбившись, у нее за столом. После трех дней у Зои я перестала плакать, но внутри словно что-то сломалось. Все казалось бессмысленным. Михаил не отвечал на звонки, Катя прислала лишь короткое сообщение: «Мам, все образуется».
— Зоенька, может, правда лучше не связываться, — я обхватила чашку озябшими руками. — Мне пятьдесят восемь. Куда я пойду, что я буду делать?
Зоя резко остановилась и с грохотом поставила чайник на стол.
— Ты меня просто бесишь сейчас, — сказала она без обиняков. — Валя, ты всю жизнь на этого паразита положила. Родила ему дочь, готовила, стирала, на двух работах пахала, пока он карьеру делал. А теперь он тебя, как старую вещь, выкинул — и ты собираешься это проглотить?
Она села напротив и взяла меня за руки.
— Помнишь, как мы в педучилище клялись, что никогда не дадим себя в обиду? Где та Валентина, которая могла за себя постоять?
Я горько усмехнулась:
— Стерли ее, Зоя. Тридцать лет брака стерли. Каждый раз, когда я говорила «да, Миша», «конечно, Миша», «как скажешь, Миша» — от меня настоящей что-то отрезали. А теперь ничего не осталось.
— Ерунда, — Зоя стукнула ладонью по столу. — Ты еще поедешь к морю, еще встретишь нормального мужика, еще радоваться будешь. Но сначала нужно вернуть то, что принадлежит тебе по праву.
Она решительно встала, схватила сумку и телефон.
— Одевайся. Мы едем к Семену Аркадьевичу.
— К кому? — не поняла я.
— К знакомому юристу. Он раньше мужа моей племянницы консультировал по разводу. Голова светлая, берет недорого.
— Зоя, у меня денег почти нет, — начала я, но она меня перебила:
— Я занимаю. Потом отдашь, когда квартиру вернешь.
Она говорила так уверенно, что на миг я почти поверила: возможно, не все потеряно.
Семен Аркадьевич оказался сухощавым мужчиной с внимательными глазами за старомодными очками. Он выслушал мою историю, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте.
— Значит, квартира приобретена в браке, — подытожил он. — Документы сохранились?
— Мой паспорт остался в квартире, — начала я, но осеклась. — Нет, вру, он здесь, в сумке. А свидетельство о браке... не знаю, вроде муж в тумбочке хранил.
— Это не страшно, — юрист привычным жестом поправил очки. — Запросим дубликаты. Есть другое — у вас есть доказательства вашего вклада в эту квартиру? Чеки, квитанции, что-нибудь?
Я задумалась, а потом вдруг вспомнила:
— Есть! У меня есть целая коробка с документами. Я всегда такие вещи храню. Там и чеки за мебель, и договор на ремонт на мое имя, и фотографии, как мы ремонт делали своими руками!
— Валя, молодец! — просияла Зоя. — А где эта коробка?
— В кладовке у моей сестры. Я перед отъездом к ней забросила разные документы на хранение... Боже, я и не думала, что они так пригодятся.
— Это очень хорошо, — кивнул юрист. — Собирайте все документы, фотографии, записи расходов. Чем больше доказательств вашего совместного владения и вашего личного вклада, тем лучше.
Он посмотрел на меня поверх очков:
— Валентина Сергеевна, послушайте меня внимательно. То, что сделал ваш супруг — это не просто подлость. Это противозаконно. Общее имущество супругов остается общим, даже если один из них решил вдруг поиграть в домовладельца. Нам предстоит борьба, но закон на вашей стороне.
Что-то изменилось у меня внутри от этих слов. Как будто расправился давно скрученный пружиной нерв.
— Знаете, — сказала я, глядя в окно, где на фоне серого неба кружили голуби, — я впервые за эти дни почувствовала, что у меня есть шанс. Пусть маленький, но есть.
— Не такой уж маленький, — улыбнулся Семен Аркадьевич. — Гораздо больше, чем думает ваш муж.
Право на жизнь
Господи, как же страшно. Коленки трясутся, во рту пересохло. Трижды проверила сумку — документы на месте. Зоя крепко держит меня за локоть, шепчет что-то ободряющее. А я боюсь поднять глаза. Вдруг увижу Мишу и расклеюсь.
Зал суда оказался меньше, чем представлялось. Обычная комната с тремя рядами стульев, деревянной загородкой и столом судьи. На стене — герб, портрет президента и часы, стрелка которых отбивает минуты так громко, что звук отдается в висках.
Миша сидит напротив. Осунулся, глаза потухшие. Рядом адвокат — молодой мужчина в костюме, они о чем-то шепчутся. Наш взгляды встретились, я сразу отвернулась. Тридцать лет вместе, а сейчас — как чужие.
— Прошу всех встать, суд идет.
Семен Аркадьевич легонько подтолкнул меня. Судья — полная женщина с короткой стрижкой — быстро ввела всех в курс дела и передала слово адвокату Михаила.
— Мой доверитель приобрел спорную жилплощадь...
Дальше я слушала как в тумане. Оказывается, я иждивенка, которая последние годы не работала. Я! Которая после школы бегала по ученикам, чтоб хоть как-то свести концы с концами. Которая деньги на ремонт ванной занимала у сестры, пока муженек отдыхал в санатории.
Семен Аркадьевич только слегка улыбался, слушая эту ложь. Когда пришла наша очередь, он начал выкладывать на стол документы. Чеки за стройматериалы — на мое имя. Выписка с карты — мои переводы на счет за коммуналку. Показания соседей, которые подтвердили, что ремонт в квартире я часто делала сама, пока муж был в разъездах.
— И наконец, — Семен Аркадьевич достал потрёпанную тетрадь, — домовая книга, которую вела моя доверительница. Каждый расход записан. Каждый вклад в семейный бюджет учтен.
Я увидела, как Миша дернулся. Он знал про эту тетрадь. Сколько раз подшучивал над моей привычкой все записывать.
— Михаил Петрович, — голос судьи вывел меня из оцепенения, — вы консультировались с супругой, когда решили сменить замки и пустить в квартиру родственников?
— Я... — Миша замялся. — Я пытался объяснить, что так будет лучше...
— После того как выставили ее на улицу? — судья приподняла бровь.
— Она бы не поняла... она никогда...
Голос Миши звучал жалко. Я вдруг поняла — он боится. Не меня, не суда. Он боится своего поступка, того, что сделал с человеком, который любил его тридцать лет.
Суд длился долго. Я говорила о нас, о нашей жизни, о том, как мы вместе копили на эту квартиру. Как я подрабатывала, чтобы внести первый взнос. Как красила стены, пока Миша лежал с радикулитом. Говорила тихо, но твердо.
— Ты притворялась, — прошипел он, когда мы оказались рядом в перерыве. — Все эти годы. А теперь показала свое истинное лицо.
Я промолчала. Что тут скажешь.
Когда судья объявила, что мне полагается половина стоимости квартиры, Миша побелел. А я — не почувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения. Пустота.
Спустя три месяца я собирала последние вещи. Михаил все-таки нашел деньги выкупить мою долю — влез в кредит, занял у родни. Племянник с женой давно съехали. Говорят, Игорек теперь при встрече даже не здоровается с дядей. Стыдно, наверное.
— Что, довольна? — Миша стоял в дверях спальни. — Все разрушила, что мы строили.
Я повернулась к нему. Странно, но не было ни злости, ни обиды. Просто усталость.
— Не я разрушила, Миш. И не я строила одна. Мы вместе строили. А ты... ты взял и решил, что можешь просто вычеркнуть меня из этого «мы».
— И что теперь?
— Теперь я начинаю строить заново, — я закрыла чемодан. — Только свою жизнь. Не нашу. Свою.
За окном сигналила Зоя. Я в последний раз оглядела квартиру. Тридцать лет жизни. Миллион воспоминаний. Но уже ничего не тянуло обратно.
— Береги себя, Миш, — сказала я на прощание.
А в кармане уже лежали новые ключи. От маленькой, но моей квартиры. От новой жизни.