Царская охота
– Боже, какое наслаждение быть твоей женой! Чувствовать на себе твой взгляд, ощущать твои руки! Родные руки, добрый взгляд!
Марья прильнула к Романову, только что вошедшему в гостиную, пропахшую пирогами с розовым вареньем. Погладила его плечи и торс. Мужа насторожило, как стремительно жена подскочила к нему, словно не видела сто лет. Cтало интересно, к чему такая бурная увертюра?
– Та-ак! И что тебе понадобилось? – с утвердительной интонацией спросил он.
Она оскорблённо отшатнулась.
– В смысле?
– Ну, не тяни.
– Я просто так.
– Да неужели? Прилив любви за так?
Он обнял Марью и, глядя в звёздчатые её глаза, сказал:
– Я рад такому бескорыстию. Ты поддаёшься воспитанию. Хочешь пойти дальше и угодить мне по полной?
– Хочу.
– Тогда дай мне полюбоваться тобой.
– На! – и она прошлась походкой от бедра, сделав каменное лицо. И сама же расхохоталась.
– Не притворяйся. В эротическом белье.
Ей сразу стало скучно.
– Ой, духовка! Пироги!
Но он уже завёлся и пошёл вслед за ней:
– Ты же лучше меня знаешь, что в пище нуждается не только наш желудочно-кишечный тракт. Но и душа – через органы чувств. Еда для души – красота. У нас, мужиков, самые голодные – это глаза. А ты у меня – целый банкет красоты. Я пытаюсь одеть тебя в дивные платья и пеньюары, а ты меня кормишь серым халатом. Но я смирился. Ведь ты всё равно бриллиант в любой оправе. Я и так любуюсь, как ты ходишь, ешь, спишь, смеёшься, сердишься, пугаешься, как оправдываешься, нападаешь, как ласкаешь и отталкиваешь, – всегда округло, пластично, естественно и грациозно. Ты фотогенична, как кошка, не зря киношники на тебе двинуты. Знают, зритель повалит, чтобы полюбоваться тобой.
Марья вынула последний противень с пирогом и водрузила его остужаться на подставку. Романов ждал ответа.
Она повернулась к нему с благожелательной, даже жалостливой улыбкой:
– И этот сложный, витиеватый комплимент ты соорудил, чтобы я прогулялась перед тобой в труселях?
– Да. В кружевных.
– Ладно. Где взять?
– Вот те раз! Шкафы забиты. Я кому покупал?
– Наверное, девочки разобрали.
Романов разочарованно пошёл к комоду, изучил его содержимое и принёс упаковку чего-то алого.
– Вот, завалилась в щель. Наши дочки в нахалку обирают тебя.
– Так я сама им предлагаю.
Марья взяла шуршащий пакет и пошла переодеваться. Романов отправился за ней. Она тормознула его:
– Святик, ты руки с улицы не помыл!
– Я сейчас. Подкрась глазки и губки тоже.
Он метнулся в ванную. А Марья тем временем быстро переоделась. В ящике стола валялся карандаш, она подрисовала им стрелки. Помаду так и не нашла, но покусала для красности губы. Такие моменты она воспринимала как пыточные. Но ей до зарезу надо было умаслить царюшу.
Он явился, подошёл, снял с неё халат. И глаза у него сразу же налились тусклым блеском. Она стояла перед ним, опустив руки, смотрела в никуда, а он кружил и кружил, осматривая живую статуэтку.
– Пройдись!
Она походила туда-сюда.
– Приляжем?
– Так пироги же стынут.
– Главное, чтобы я не остыл.
Она прильнула к нему, и они в обнимку пошли к кровати. И у него достало сил закончить лекцию:
– Ты у меня в одном флаконе кисонька и железная леди. Но мне предпочтительнее кисонька. Железа своего хватает. Перестань меня стесняться, милая. Я твой самый близкий человек.
И больше он уже говорить не мог, а только исторгал рычащие звуки.
После ужина царь смягчился и спросил:
– Ну давай уже, выпрашивай.
Марья спешно затараторила:
– Весёлка на основе накопленного ею опыта воспитания трудных детей написала киносценарий для напряжённого психологического телесериала. Главные герои – муж, жена и восемь детей. Образы списала с троих своих с Андреем деток и пятерых младших братьев и сестры. Сценарий кинула на читку нам с тобой и Огневу. Ждёт реакции.
– Ты прочла?
– Сразу же.
– И?
Марья догадалась, что он абсолютно не в курсе. Хотела изобразить лёгкую укоризну, но передумала. Он поторопил:
– Мне клещами из тебя тянуть?
– Я в восторге! Огнев тоже одобрил. А ты, кажись, и не приступал.
– И не буду. Я тебе доверяю.
Он тут же взялся за смотрофон и связался с Топорковым, который через час подогнал царю лучшего на сегодня режиссёра – молодого и борзого по фамилии Кормильцев. А тот в течение пары дней набрал команду.
На главную роль царь порекомендовал Веселинку. Та на эйфории согласилась, но в итоге испугалась камер и одеревенела настолько, что никакими расслабляющими техниками невозможно было её привести в чувство.
Режиссёр слёзно попросил государя одобрить кандидатуру Марьи Ивановны на роль мамы. Царь сходу отказал. Стали искать актрису, провели десятки проб, но режиссёр всех запорол.
Время шло, артистка не находилась. Кормильцев снова обратился к правителю с повторной просьбой. Тот возмутился:
– Там есть сцены, где муж с женой лежат в постели. Статус царицы запрещает ей такое бесстыдство.
– Уберем!
– Ладно, подумаю. А что с ролью отца?
– На ваш выбор – несколько актёров.
– Привезёшь их ко мне в Кремль.
На следующий день царю представили четырёх кандидатов – видных мужчин за сорок, и он остановил свой выбор на женатом, каком-то насквозь положительном скромнике по фамилии Князев.
В тот же день Марья прибыла на киностудию, где уже был сооружен просторный дом с видом на… лес. Да, действу предстояло происходить в небольшом таёжном городке Тишинка.
Она разулась и побродила босиком по комнатам, вдыхая смолистый аромат свежеоструганных брёвен и тёса. Подумала: это милое временное жилище через некоторое время будет увековечено магическим кристаллом киноискусства.
Ей представили утверждённый царём и Веселиной актёрский состав.
Князев боялся поднять на царицу глаза, но она сумела считать его: затюканный челик, затурканный собственной женой. А ей нужен был властный и мощный мужчина наподобие Свята.
Восемь детей ей очень понравились, и она немедленно нашла с ними общий язык. Потом отозвала в сторонку режиссёра и попросила поменять себе партнёра, но тот её успокоил:
– Марья Ивановна, Мефодий в жизни и в кадре – это полярно разные личности. Я проработал с ним роль от и до, он сыграет на все сто, даже не сомневайся. У его величества – очень хороший вкус, он выбрал самого талантливого актёра.
– Лады. Он похож на Тарковского, моего любимого режиссёра, поэтому я согласна.
И работа закипела. Мефодия сценплощадка действительно преобразила. Он в роли персонажа показал себя прекрасным мужем, добрым, справедливым, но строгим отцом. Они снялись во множестве сцен, где в жарких спорах решали сложные вопросы воспитания и всегда находили оптимальную золотую середину.
Марья во время съёмки не раз ловила на себе задумчивый взгляд своего киношного мужа. Этот взор очень не понравился бы Романову, потому что Мефодий им ласкал её, обнимал и страстно любил. И эта недопроявленная, но ощутимая его тяга к ней, чувственное обожание пронизали фильм бьющим наповал электричеством и сделали его реалистичным.
На экране не было объятий и поцелуев, были только нежные, обожающие взгляды, бросаемые мужем на жену. Но благодаря им в картине ощущалась горячая супружеская любовь. В кольце любящих рук таких родителей трудные дети просто не могли не расцвести.
После съёмки одного из эпизодов Марья повременила есть принесённый ей обед от прикреплённого к ней кремлёвского повара, а почему-то отправилась в палатку для артистов массовки. Она подошла к столикам, за которыми сидели те, кто изображали прохожих, соседей, школьников, учителей, и была поражена до глубины души.
В тарелках у них обнаружился водянистый суп с парой картошин и морковин, плюс в одноразовых стаканчиках дымился пакетиковый чай. И ещё на каждого артиста полагалось по два ломтика хлеба. Вот и всё подкрепление на длинный съёмочный день.
Марья спросила массовку, кормили ли их все эти дни завтраками и ужинами. Те ответили отрицательно. Она немедленно позвала режиссера с администратором и велела привести ей бригадира массовки. Пришла толстая дама хабальского вида с розовыми волосами и непонимающе уставилась на Марью.
– Это что? – спросила царица, ткнув пальцем в сторону пустых щей.
– Обед для массовки.
– Покажи свой обед.
Вспотевшая от страха администраторша отвела царицу в соседнюю кибитку. Чего там только на столе не было, разве что лангустов.
Марья рассвирипела. Взяла даму за ворот рубашки и полоснула её бритвенным взглядом:
– Эти обездоленные труженики и вечно голодные студенты пашут весь день впроголодь! Разве в смету не заложены полноценные приёмы пищи в три присеста, которые утвердил сам царь?
Бригадирша стала сизо-красная, как кусок говядины. Выяснилось, что она морила голодом массовку, а сама ела в три горла. Более того, в день массовке полагалась сумма, втрое выше, какую она в реальности платила бедолагам. Сэкономленные деньги делила с администратором.
Марья тут же распорядилась привезти обед людям из ресторана, а двух прохиндеек приказала уволить без выходного пособия и с волчьим билетом. Они вернули украденные суммы в кассу, которые были выплачены массовке.
Марья позвала обеих к себе в трейлер, чтобы узнать, как такое вообще могло случиться? И увидела на них гроздья лярв. Бесполезно было взывать к их совести, поэтому она связалась с Андреем, обрисовала ситуацию и спросила совета. Тот немедленно явился пред её очи.
Их встреча прошла поздно вечером в её вагончике. Они не виделись так долго, что принялись с любопытством рассматривать друг друга. Марья отметила две вертикальные морщинки между его бровями и какое-то общее запустение в его наружности. Он был как воздушный шар в процессе сдутия. Огнев же прочёл в ней самое многообещающее для него: тоску по нему.
Они сидели за откидным столиком, покрытым белой льняной скатёркой, и смотрели друг на друга безотрывно. Марьины глаза медленно наполнялись слезами. Наконец она прервала молчание.
– Андрюшенька, ты, наверное, не успел поужинать? Могу предложить чай и сырные плюшки.
– Годится.
Она принесла из крохотной кухоньки поднос с чайником и блюдо с выпечкой, наполнила ароматной жидкостью большие кружки, одну пододвинула Андрею. Он взял, отпил, поставил обратно.
– Я уже считал информацию, Марья, и благодарю тебя за ценный сигнал. Бесня никак не успокоится. Инферно потерпели поражение в высшем эшелоне нашего общества и теперь перекинулось на простых людей. Я сам займусь этими носительницами лярв. Можешь о них забыть.
– Как ты поживаешь? – спросила она.
Он с натугой ответил:
– Неправильно сформулирован вопрос. Надо было: как ты прозябаешь?
Она продолжила бодриться:
– Негоже духовному пастырю депрессовать.
– Без тебя разве может моё существование быть полноценным? После двадцати шести лет счастливейшего брака?
– Но моя дочурка счастлива!
– Марья, ты прекрасно знаешь, что я пошёл на этот липовый брак только ради твоего благополучия. Чтобы царь-батюшка перестал тебя терзать. Но стоит тебе мигнуть, и я расстанусь с Весей. Заранее предупредил её об этом, она проявила понимание.
Марья шумно, паровозно, с надрывом вздохнула.
– А ты, похоже, совсем обо мне забыла? – мягко попенял он ей. Она отрицательно помотала головой и тихо сказала:
– Андрей, я люблю Свята. И это фатально. Даже когда он меня убивал, я всё равно любила его. А теперь, когда он едва не в зубах приносит мне тапки, я ощущаю себя на седьмом небе. И одновременно тоскую по тебе. Как такое может быть?
– Ты просто экранируешь мою тоску по тебе, родная.
– Ты прав, тут есть примесь трансцендентности. Твой дух и мой там, в необоримом будущем, слились воедино. Это ведь ты вымолил наше совместное житие вне земного бытия. Зуши показал мне место нашего грядущего обитания. А будущее фатально влияет на настоящее. Вот и получается, рядом со Святом меня держат тело и душа, а дух мой – принадлежит тебе. Представляешь, в каком я живу раздрае?
Марья протянула к нему руку, но тут же отдёрнула. Он грустно засмеялся:
– Наложила табу на тактильный контакт?
– Именно. И у меня, и у Романова, и у тебя уже зажили раны. Не будем их бередить, солнышко.
– Мои не только не зажили, а кровоточат и саднят как ни в чём ни бывало.
– Андрей, я никогда не перестану тебя любить.
Он оторвал, наконец, взгляд от неё и перевёл на кровать в противоположной части трейлера. Марья считала его опасение, что этот предмет мебели может не выдержать тяжести его богатырского тела, поэтому нужно перенести постель на пол.
И всё в ней оборвалось. Ночь, замкнутое пространство, мужчина и женщина с общим любовным прошлым… Андрей уже расплавился.
Он встал, подошёл к ней. Поднял со стула, крепко прижал к себе. И она привычно утопилась в облаке его магнетического обаяния. Шепнул:
– Оттянемся по полной, а там хоть трава не расти?
От него, такого красивого, уютного, ладного, пыхало жаром. Марья хотела сказать, что нельзя, что нет-нет. Но мысли уже выскочили из её головы. И только одна, ускользая, напоследок кольнула: если Романов сейчас видит и слышит происходящее в трейлере, то от боли согнулся пополам. Поэтому она выпросталась из рук пэпэ и пьяненько пролепетала:
– Андрей, давай не будем.
– Что не будем?
– Начинать новый виток безумств.
– Но ты же хочешь меня.
– А я разве отрицаю? Но у меня есть законный и любимый муж, который верит мне. А у тебя есть любящая жена. Бумеранг ударит по всем нам. Будет очень больно.
– Это будет потом. А сейчас нас ждёт услада.
– Андрюшенька, лучше возвращайся к своей жене и порадуй её. А я прямо сейчас тэпнусь к своему мужу. Давай не предавать их.
– Ты стала здравомыслящей.
– Рада высокой оценке светоча нравственности.
Андрей прошёл к кровати, стащил на пол перину вместе с простынёй, одеялом и подушкой, снял пиджак и рубашку, повесил их в шкаф на плечики, вернулся к Марье, взял её за руку и подтолкнул к ложу. Сил на сопротивление у неё больше не осталось.
– Марья, – шептал он ей, как в бреду, – я не могу ждать девятьсот лет для воссоединения с тобой. Ты нужна мне здесь и сейчас. Я готов всё бросить, чтобы быть рядом с тобой. Буду обустраивать наше гнездо. Готов на смерть вместе с тобой, рука в руке.
Когда они, измотавшись, утихомирились, Марья обречённо сказала:
– Мне капут. Романов меня забьёт, а Зуши в этот мир больше не пустит. Заставит меня вращаться по орбите вокруг. И мы с тобой потеряемся во времени и пространстве.
– Мы прямо сейчас исчезнем. Я всё для этого подготовил.
– Но у меня съёмки. Осталось немного, завтра-послезавтра – апогей действа. И с Романовым надо поговорить по-человечески. Он в последнее время вёл себя безукоризненно и ни в чём передо мной не провинился, чтобы я отплатила ему такой низостью. Хотя на днях он, кажется, кем-то в ажурных колготках сильно заинтересовался.
– Сердобольничаешь... Милая, тебе не надо больше с ним видеться. У него разговор короток: кулаком по темечку! Пошли ему письмо, послание, объяснительную. Этого достаточно. А если всё же захочется с ним поговорить, то в моём присутствии. Договорились?
– Свят изменился. Я поговорю с ним сама.
– Обещаешь уйти от него?
– Андрей, если он начнёт зверствовать, то – да.
– А если простит?
– То как пойдёт.
– Маруня, я вынужден признаться, что человек во мне победил патриарха. Я желаю счастья себе, а не Святу. Сражаюсь за своё! И тем самым разрушаю твоё. Но ведь ты была счастлива и со мной! И так же умоляла его не разрушать наше с тобой благополучие. А он беспардонно разрушил.
...Они расстались с рассветом. Марья перенесла постель на кровать и провалилась в тяжёлый сон.
Она увидела полутёмный зал. И себя в образе девушки в хламиде бурого цвета. Она поискала свободное место, и такое оказалось лишь в первом ряду. Это был табурет. Она прошла и села спиной к сцене. И тут появился виновник торжества – знаменитый артист. Раздались овации. Он встал перед публикой и сказал, что хочет найти в зале девушку своей мечты и пригласить её на танец. Марью он не видел, но она чувствовала прожигающий его взгляд. И да, он тронул её за плечо и пригласил. Марье пришлось встать на цыпочки, чтобы положить рослому мужчине руку на плечо. И так на пальцах ног она и протанцевала с ним вокруг зала. Это было легко, красиво и завораживающе! Но тут явилась жена юбиляра – нарядная дама. И испепелила Марью ненавидящим взглядом. Дама!
Она проснулась за полдень. Деликатный режиссёр не посмел беспокоить всегда дисциплинированную царицу. Съёмки затормозились.
Она прибежала на площадку, извинилась, и всё завертелось. В тот же день была снята кульминация, да так удачно, с первого дубля, и так проникновенно, что все участники расчувствовались. Словно что-то неотвратимое и печальное уловили.
Марья попросила режиссёра поднатужиться и доснять материал аврально, потому что у неё наметилось важное, не терпящее отлагательств дело. Он напряг свою команду, пообещав двойной гонорар. И уже к вечеру следующего дня Марья была свободна. И тут ей стало страшно.
Она сходу тэпнулась в единственно милое для неё в тот час место – в часовню «Сосен». Трое суток прожила под иконами, изредка, глубокой ночью выходя на воздух. Голод не чувствовала. Чувство вины сжигало её.
Единственное, что ей хотелось, это улететь куда подальше, в дебри. А для этого ей нужно было немного денег.
На четвёртые сутки глубокой ночью она пробралась в дальнюю комнату дома в «Берёзах», где в ящиках шкафа был припрятан активированный гаджет со всеми настройками. Нашла его, прихватила пару простых платьев, деньги и уже собралась вернуться в часовню, чтобы высмотреть самое недоступное место на земле.
И тут дверь в комнату распахнулась, загорелся свет. От страха Марья шмякнулась на пол.
Романов стоял в проёме двери и подозрительно вглядывался в неё.
– Что ты тут делаешь среди ночи?
– Взяла ноут.
– Вот так? Железяка бездушная понадобилась, а муж – нет?
– Это для съёмок.
– Не ври! Съёмки закончились три дня назад, и ты растворилась в неизвестном направлении.
– Я кое-что из роли переосмыслила.
– Хватит нести ахинею. Подойди!
Марья приблизилась на ватных ногах.
– Идём спать. Ты вся пропахла свечками и ладаном. В часовне скрывалась?
– Нужно было.
Она прилегла с краю необъятной кровати, как была, в вечернем платье, в котором ушла со съёмок, и уже порядочно за трое суток измятом. И тут чётко увидела внутренним зрением, как его колени в люксовых брюках соприкасаются с коленями в чёрных ажурных колготках. И это были не её колени.
Но Марья вообще не расстроилась. Она неожиданно поняла, что больше не ревнует его. Даже если он на этой кровати почивал с другой, ей всё равно. Наоборот, почувствовала облегчение.
– Ты сказала Огневу, что хочешь поговорить со мной. Подлость лишает храбрости?
– Да.
Он приблизился к ней, собрал её волосы в пучок и больно повозил её головой по подушке.
– Мы же с тобой репетировали, как грамотно отказывать Андрею! Я так тебя упрашивал! Почему ты не послала его трёхэтажным матом? Опять, скажешь, парализовал твою волю?
Марья промолчала, чтобы дать мужу выговориться.
– Я всё понял. Вы с Огневым – два космических садиста, которые мучают хорошего человека.
На такое громкое обвинение она не могла не отреагировать:
– У него своя правда! Ты не раз разрушал нашу с ним идиллию, и он в такие моменты тоже считал тебя злодеем!
– Ах вот оно что! Ты на его стороне! А почему не на моей? Не на стороне того, кого ты якобы безумно любишь?
– Да, люблю! И никогда не разлюблю!
– Но декларации требуют подтверждения. Болтать все могут, а вот делом доказывать могут только цельные личности. А ты – дешёвка!
– Раз так, позволь мне уйти.
– А как же поговорить? У меня много накопилось, что сказать!
– Но ты распояшешься!
– Раньше бы – да. А сейчас руки не хочу марать о тебя, жалкое ничтожество.
Марья благоразумно сдержалась и не пикнула. Но ей стало душно. Она села, подтянула колени, сцепила их руками. Через минуту выдавила:
– Давай общаться конструктивно. Я тоже могу тебя наградить звонкими эпитетами! Есть за что. Но предпочитаю не опускаться до оскорблений.
– А я хочу и опускаюсь. Не в твоём положении диктовать мне правила поведения!
– Ладно, обзывайся! Можно узнать, что ты решил?
– Что я решил в отношении тебя, шлюшной подлючки?
– Да.
– Ты больше всего на свете боишься чего?
– Чего?
– Ответь сама.
– Затрудняюсь.
– Что я полюблю другую, балда! Ну так свершилось! Я полюбил!
Марья от радости даже подпрыгнула.
– Боже, как здорово!
– Ты рада?
– Ещё бы!
– И когда ты избавилась от ревности?
– Сегодня, пару часов назад. Во мне что-то внутри просияло. Я поняла, что ты – автономный человек со своей внутренней вселенной. Наша серебряная нить истрепалась. Ты достоин новых – чистых и прекрасных – отношений. А наши истлели.
– Вот оно что! Освобождаешь меня из рабства?
– А ты – меня.
– Вот же дурёха несусветная. Никого я не полюбил! Тебя, изменщица, тупо люблю. И намерен тебя простить. Хотя презираю себя за это. Будем жить с тобой дальше. А ведь ты даже не попросила у меня прощения!
Марья недоверчиво повернулась к Романову. Его лицо было перекошено от боли, глаза прикрыты синеватыми веками, рот искривлен. Было похоже, что у него озноб. Марья придвинулась к нему, обняла, прижалась к нему всем своим существом.
– Святик, любимый, прости-прости!!! Я недостойна тебя. Если простишь, я больше никогда в жизни не окажусь с Огневым наедине! Ты единственный, кто мне нужен!
Он затихарился. Марья тут же начала закапываться в него, целовать его лоб, щёки, бороду. Приникла к нему, замерла. И они оба уснули, замученные переживаниями.
Она поднялась далеко за полдень. Вышла за дверь. Обвела прощальным взглядом всё вокруг. Романов появился вслед за ней. Обнял её за плечи, развернул к себе:
– Марья, я тебя простил.
– Но ты ведь действительно полюбил другую, я знаю её имя и фамилию, место жительства и род занятий. Кочкина – звучит так себе, но почему бы не поменять на Романову? Оставайся с ней, Свят. Я с любовью отпускаю тебя. Чувствую себя изъеденной молью. А ты заслуживаешь лучшей доли… У вас с Кочкиной всё сложится!
Марья выпалила свою речь и, не оглядываясь, сбежала по ступенькам парадной лестницы. Из-за ясеня вышел Андрей. Он рванулся к Марье, похвалил её за решимость, и они исчезли. А Романов как стоял, так и рухнул. Пролежал ничком несколько минут, пока не подбежали службисты-безопасники.
Бессменный друг и товарищ Аркадий Северцев оказал ему всестороннюю медицинскую, психологическую и душевную помощь. Все до единого романята навещали отца, а Марфа и Веселина так и вовсе переместились в клинику и дежурили у постели отца, сменяя друг друга. Люба с Лянкой переехала в «Сосны», чтобы присматривать за несовершеннолетними – братишкой и сестрёнкой и тремя племяшами.
А новой возлюбленной царя оказалась симпатичная поэтесса Калерия Кочкина, победительница всемирного патриотического конкурса, автор оды на царство Святослава Владимировича Романова. Молодая степнячка была влюблёна в государя. Она посвятила ему множество своих виршей.
И Романов действительно встречался с ней. Началось с того, что пригласил даму в кремлёвскую резиденцию, хорошенько угостил её и расспросил. Безбашенная, весёлая и бесспорно одарённая, внешне Калера была крупной, сильной и пацанистой.
Лазанье по недоступным простому смертному горам и нырянье в глубоководные пещерные озёра были её увлечениями. Она битых три часа рассказывала царю о горном и подводном мирах, показала ему фотки и видео о своих приключениях с отрядом таких же энтузиастов.
Пожаловалась, что никто из парней на неё как на девочку не смотрит, и ей это обидно. «Я смотрю на тебя как на девушку», – успокоил Кочкину царь. Он наградил её корзиной экзотических фруктов, коробкой с эксклюзивным нарядом и путёвкой в одну из своих вилл на побережье океана. Ну и пригласил на ужин в свою резиденцию.
Однако романята, узнав о воздыхательнице, и слушать о ней не захотели. Они увидели её в клинике и тут же приказали охране не пускать чужачку к царю. Все до единого отказали ей в знакомстве. Посовещавшись, решили: мама рано или поздно к отцу вернётся! А Калера всё испортит. Девушка оскорбилась до глубины души.
Романов по этому поводу смолчал и никаких претензий не выказал. Так что россказни о новой бабе царя прекратились, даже не начавшись. И о незадачливой поэтессе скоро все забыли.
Но о ней не забыла Марья. Сердце её, когда она увидела внутренним взором их соприкоснувшиеся колени, конечно же, облилось кровью. И только руки Андрея смогли прогнать надвигавшуюся грозовую тучу нового страдания.
После выписки отца из клиники дети окружили его самой трогательной заботой. Установили график дежурства и не оставляли его одного в течение долгих лет, которые пробежали, как несколько месяцев. Пестуемые Весёлкой и Марфой младшие романята и огнята выросли, встали на крыло. Их души выправились, все кармические и родовые узлы благополучно развязались.
Андрей же, выйдя из-за ясеня, как схватил свою добычу, урча от волнения, так и уволок её за синие моря и высокие горы. Они как сгинули. Романов официально запретил их искать, но тем не менее поиски их негласно осуществлял Радов по приватной царской просьбе.
После больницы царь долго не появлялся на публике. Жил в уединении, гулял в сопровождении кого-то из романят или внуков. Аркадий наложил строжайшее вето на амурные отношения царя с кем-либо из-за риска четвёртого инсульта.
«Всё, аксакал, ты своё отскакал! – предупредил врач царственного друга. – Отдыхай. Время ни хрена не лечит, но что-то плохое всегда отсрочивает».
Управление страной полностью легло на возмужавшего, крепко вставшего на ноги Ивана Святославича Романова и его единоутробного младшего брата Андрея Андреевича Огнева.
А крёстный первого наследника и отец второго перед тем, как забрать Марью в созданный им среди пространств и миров вакуоль, спросил, какое у неё есть последнее желание.
Она ответила, что хотела бы продлить жизнь всех своих детей, внуков, невесток, зятьёв, Аркадия и его семьи, композитора Севы Арбенина, Люды Меркиной и других приближённых – до тысячи лет.
– Хорошее дело, – ответил Андрей. – Я подожду.
Марья уединилась и несколько часов производила необходимые мыследеяния. Затем написала письмо Ивану и Андрику, в которых сообщила о своём подарке семье и близким, а также попросила у всех прощения и велела от своего имени попрощаться с ними. "Мы с пэпэ вернёмся, – пообещала она. – Хотя точного прогноза у меня на сей счёт нет".
Андрей опечатал дом, передал ключи Ферапонту, которому Марья также подарила беспрецедентное долголетие, и распорядился насчёт остальных своих активов.
И они рванули куда глаза глядят – прямиком в Андрееву версию рая, который он когда-то слепил на коленке из подручных материалов.
Ничто не изменилось там, мирок существовал как застывший кадр – ни пылинки не осело на поверхностях интерьера прекрасного жилища, ни одна травинка не выросла криво в саду и на лугах. Даже пауки, такие-сякие, ткали паутину исключительно симметричную – видимо, из уважения к хозяйской перфекционистской жилке.
Вокруг – всё та же природа первозданной нетронутости: ручьи журчали в убаюкивающей тональности, цветы пахли изо всех своих сил, а воздух чистотой и сравнить было не с чем. Тысячи бабочек синхронно махнули им крылышками, приветствуя наконец-то явившихся хозяев.
– Ну что, звездоглазая, – Андрей зорко ловил эффект, – норм сварганил? Устойчивая система рассчитана на тысячелетия!
– Да уж, – Марья прищурилась, – только вот тот херувим на фонтане… Мне показалось, или он только что показал мне язык?
– Тебе не показалось. Здесь всё готово дурачиться, ведь на житуху сюда прибыла озорница.
Они стали обживать этот мир и безостановочно делали это семь лет. Счастье было поставлено здесь на вечный повтор
– Отныне мы Адам и Ева – сказал он ей. – Нам доверено стать пробниками для будущего царства радости на земле. Это не моя прихоть, солнышко, а распоряжение Зуши и Гилади. Они сочли, что мы с тобой готовы к эксперименту. Здесь время течёт по-иному. И всё не так, как в большом мире. Но, главное, со мной – ты. А большего мне не надо.
Марья сперва не верила, что это происходит с ней. Но потихоньку привыкла к чуду Господню. Оба вошли в новый ритм жизни. Дни здесь всегда были погожими, тёплыми, наполненными светом и красотой. Ночи – прохладными, но под треск поленьев в камине это не ощущалось.
Андрей носил её на руках и не отпускал от себя, словно не веря, что гриф секретности на их отношения снят.
Они подолгу стояли в обнимку, наблюдая рассветы и закаты. Целовались до одури, не боясь осуждающих глаз. Андрей без устали объяснялся ей в любви, кружил, подбрасывал, укладывал на травы и читал наизусть отрывки из древних и современных лириков. Устраивал стихотворные импровизации. Экспромты сыпались из него, как горох из решета.
– Вот, послушай, что я сочинил про тебя: «Она не мамой рождена – из травок сплетена. Её глаза – как два огня, горящих на исходе дня. Она жалеет всех вокруг, ей ветер – брат, ей небо – друг. И солнца луч, и шум листвы поют ей песенки любви. Но муж-царь в гордости слепой не понял дар её святой, и оскорблял, и обижал – она прощала, не роптала. Теперь же в тихом уголке, где нет ни слёз, ни горьких мук, живёт с ней рядом верный друг. Тут солнце ласково горит, тут ветер тихо шелестит, и вечный свет, и вечный май царят в их дивном, добром рае».
Марья захлопала в ладоши и подпрыгнула выше макушки векового дуба. Но Огнев не унимался:
– А это – вариант, полный благородной мистики. «Она не мамой рождена – её сплела луна из травок, павших под косой. Взошла с росой. Вдохнула тайну бытия – сказала: «Вот и я». Её глаза – не два огня, а синь без дна. А в них – забытое кем-то зарево света. В них отблеск рая и печаль паденья с высоты. Ей служит даже зверь, когда услышит: «Верь…»
Ей слышен рост кореньев и деревьев. И плач во тьме. Теперь в краю, где нет имён, где вечность – как покров, она живёт с подобным ей. Они – из гроздьев лун и звёзд. Их плоть – не плоть, их кровь – роса. Их дух – как зов в лесу. Их солнце – не огонь, а вздох. Их ветер – божий стих. И каждый лист – живой алтарь, и нет греха и страха нет. И ангел на заре поёт: «Люби, терпи…»
Марья потрясла его за плечи и крикнула:
– Андрей, ты забиваешь меня своей гениальностью. Я чувствую себя на твоём фоне инфузорией туфелькой.
– Я всё равно не разлюблю тебя, стань хоть ты амёбкой.
Она таяла в лучах его нежности, выполняла все его просьбы и беспрестанно смеялась. Давала ему прозвища: Котька без сапог, Гора-Медведь, Медовый ковриг, Державный Добряк, Китежский богатырёныш, Духо-воевода. А он её называл Кудрявым щитом мира, Рыжей молнией, Алхимичкой жизни, Огнегривой спасительницей, Медной царицей, Солнечной Фениксшей.
Они вместе рыхлили землю возле дома, чтобы не потревожить биоциноз – содружество корней, бактерий, насекомых и дождевых червей. Посадили овощи и зелень, семена которых собрали в разных частях своего мирка. Выкопали и укоренили на своём огороде молодые фруктовые деревья. Завели домашних питомцев, отобрав их по экземпляру из местной фауны. И всё это делали весело, подтрунивая друг над другом и прикалываясь. А Марья ещё и непрерывно баловалась и смеялась.
Она вообще обожала копошиться в земле. Разговаривала с ней, опустившись на коленки, просила помощи и подсказок – что лучше посадить тут, а что – там. И получала точные советы, где растению будет хорошо, а где оно начнёт болеть.
Они купались и плавали в чистейших водоёмах. Гуляли по окрестностям, вместившим в себя все географические пояса. Островок леса здесь сменялся какой-нибудь отвесной скалой прямо посреди зелёного луга, полоса ковыльно-маковой степи плавно переходила в ряды песчаных барханов, заросли слоновьей травы прерии резко обрывались оврагом, дно которого представляло собой плоское каменистое плато.
Всюду были выдолблены удобные ступеньки, вились петлистые дорожки, от берега к берегу речек и ручьёв вели броды с живописными валунами, по которым так приятно было перебегать босиком.
Андрей с Марьей день-деньской изучали окрестности и фиксировали их на самодельную карту. Исходили свою вакуоль вдоль и поперёк. Уже через год они могли пройти её от края и до края с закрытыми глазами.
Их пряничный дом с резными ставнями стал тёплым семейным гнёздом. В безвозвратное прошлое ушли необходимость конспирации, страх разоблачения и горечь разлуки.
Андрей отрастил волосы ниже плеч, и Марья каждое утро заплетала ему косичку. А её золотые кудряшки достигли пояса. Оба загорели, пропитались ветром, небом, вольницей. Никто не командовал ими, не ломал их через колено!
Андрей своим рокочущим басом забрасывал Марью ласковыми словечками. Разнеживал прикосновениями. К вечеру в ход шли затяжные поцелуи. Когда укладывались, уже были готовы к любовной схватке без боязни поражения.
Андрей утратил прежнее каменное спокойствие. Он радовался каждому муравью, восхищался дуновением ветра и радугой в маленьких водопадах. Пел, плясал, шутил, дурачился, летал, выделывал сложные гимнастические трюки. Стал говорливым, улыбчивым и смешным.
В жару страсти они без конца признавались друг другу в любви. Им было так мармеладно вдвоём! Говорили по настроению – обо всём на свете!
Не затрагивали только одну тему, которую Андрей сразу же затабуировал. Мягко, но твёрдо запретил Марье вспоминать о Романове, даже вскользь произносить его имя или ссылаться на его слова. У неё было ощущение, что Огнева выворачивает от любого упоминания о царе. Нет так нет! – сказала она себе и стала неукоснительно соблюдать запрет.
Марья просыпалась с солнцем в крови и первым делом слала небу короткую, как хлопок, благодарность: «Спасибо, Господи, что выписал мне путёвку в счастье».
Рядом лежал её Андрей – здоровенный, как дуб, и довольный, как кот на печи. Она стукалась лбом ему в плечо, а он, не открывая глаз, запускал пальцы в её рыжие кудри и бубнил сквозь сон:
– Ну что, огнегривая, говори, чего надо – исполню, пока добрый.
– Заткнись и сопи дальше, медовый медведь, – бормотала со сна она, зарываясь носом в пушистую растительность на мощной его груди. И они добирали остатки сна, будто корочкой подчищали соус со сковородки. Дышали в унисон, как два довольных хищника после удачной охоты.
Она вставала раньше и бежала к ручью за домом, обмывалась в нём, обсыхала на одном из тёплых валунов, затем шла на кухню готовить завтрак. Они привыкли к простым кашам и банальным супцам из морковки и зелени с добавлением клёцек. Здесь вообще почти не хотелось есть.
Андрей приходил с полотенцем на плече, свежевымытый, с покрасневшим носом и ярко блестевшими синими глазами, принюхивался из-за её плеча, целовал её в щёку, доставал и расставлял на столе плошки и ложки. Марья разливала еду по ёмкостям, и они вдумчиво снедали, беспрерывно юморя. Потом она мыла посуду у ручья, и рыбёшки подплывали полакомиться крошками.
И перед ними, подкрепившимися путниками, вновь богатыми коврами расстилались их прекрасные эмпирейские кущи. Андрей и Марья запасались мешочком сдобных сухарей и углублялись дальше осваивать свой мир.
Часто за ними увязывалась какая-нибудь коза, каркуша или лиска, которые оповещали окрестный мир о появлении добрых двуногих божеств. На тропку к ним выходили поглазеть и пообщаться хвостатые, мохнатые, панцирные, многолапые обитатели рая.
Явился пару раз пугливый единорожек в рыжих кудрях. Андрей тут же назвал его Марья-два.
Выбегали медведи с медвежатами, лебеди, волки, зайцы, игуаны, мартышки, пумы, рыси, львы и прочие звери. Марья доставала из бездонного кармана сушёные ягоды-фрукты и, чтобы не унижать кормёжкой с руки, клала угощение на пень, и животные деликатно его подъедали.
На маршрутах путешественники попадали в приключения с обрушениями в расщелины, заброшенные берлоги, карстовые пещеры. Взбирались на пригорки, усыпанные спелой земляникой, переходили или переплывали речки и озёрца. Обратно возвращались перемещением, так как маршрут уже был освоен и интереса уже не вызывал.
В иные дни они занимались земледелием: пололи гряды, окучивали картошку, собирали урожай. Андрей освобождал лес от сухостоя и делал запасы дровишек для камина и дворовой печурки, на которой варились ароматные борщи и жарились караси!
Он постоянно что-то мастерил, чинил, поправлял, стуча молотком и звеня пилой. Марья доила коз и корову Бонну, сбивала масло в изготовленном Андреем деревянном аппарате, пекла маленькие круглые хлебы.
Он подходил, отводил кудряшки с её шеи, и, щекоча губами, спрашивал:
– Чем покормит голодного мужчину прекрасная женщинка?
У Марьи от этого вопроса сладкие мурашки разбегались по всему телу. Она смеялась и отвечала:
– А что мужчинка в клюве принёс, тем и покормит.
И он тут же кидал на скамью здоровенного леща, несколько крупных морковок с пахучей ботвой, свёклу со стеблями и листьями, горсть стручков гороха, пару картофелин размерами с поросёнка, пучок укропа и говорил:
– Прелестную кухарку устроит такое подношение?
Она придирчиво оглядывала провизию и отвечала:
– Не мешало бы добавить головку лука и несколько его зелёных перьев.
– Исполню.
И вскоре уже густая, душистая, наваристая уха стыла в плошках, ожидая едоков.
Вечерами они летали над своим миром, любуясь радикально разнообразным рельефом местности. Их эдем не имел начала и конца, он заворачивался улиткой и его старт плавно переходил в финиш.
С появлением на небе звёзд Андрей вёл Марью за руку на возвышенность и рассказывал космогонические байки, не забывая попутно целовать её.
Он открывал перед ней порталы, и они слушали грандиозные ангельские хоралы и концерты космической музыки. Он разворачивал перед ней панорамы трансцендентных красот, аналогов которым она не знала.
Изредка для щекотания нервов он уносил её на какую-нибудь из планет, они коротко изучали её и затем, взбудораженные перенесёнными треволнениями, возвращались в свой милый и безопасный домашний мир.
Перед сном они молились. Марья всегда при этом плакала и благодарила Бога за столь щедрый дар, выразившийся в нескончаемой светлой радости.
Андрей старался лечь пораньше, чтобы согреть собой ложе. Марья подлезала к нему под тёплый бок. И начиналась карамельная часть программы их совместного жития.
В тот день он почему-то обкорнал свои чудесные длинные волосы. На ночном пригорке спросил:
– Какую тебе достать звезду?.
– На твоё усмотрение, – ответила она. Андрей взлетел и вскоре возвратился с пылающим холодным огоньком. Передал его Марье, и она прицепила его себе на платье как брошку. Огонёк какое-то время светил, а потом угас без пепла.
– Думаешь, он нас найдёт? – спросила она его.
Андрей сразу помрачнел. И отреагировал совершенно неожиданно:
– Я рассчитывал как минимум на сто лет нашего уединения. Но только при условии, что царюша будет сидеть в замазке. Тогда на нас наши небесные покровители махнули бы рукой. Но если Романов обратится за помощью к Зуши, нас возвратят. Он в приоритете. Мы с тобой, Марья, – всего лишь исполнители его воли… А поскольку мы эгоистично сбежали и перестали выполнять возложенные на нас обязанности, Зуши обязательно поможет ему найти нас.
– Как такое возможно?
– Это неизбежно.
– И что делать?
– Покориться воле Бога. Он, конечно же, вознаградил нас, мы живём здесь за Его пазухой, но трудовой повинности никто не отменял. Я продолжу управлять экономикой страны, а ты опять станешь работать женой царюши.
Марья затрепетала, как пойманная птица. Пробормотала:
– Надеюсь, он тебя не тронет.
– Я нужен на хозяйстве.
– А меня? Раздавит?
– Нет. Накажет, но не садистскими методами. Он любит тебя. Но придумает что-нибудь эдакое. Он ведь корчит из себя великого воспитателя своей непутёвой женщины. Я, конечно, заранее ревную и ненавижу его всеми фибрами души, но отдаю дань его цельному, сильному характеру. Я украл тебя у него, это факт. Он рано или поздно начнёт действовать. Нашему счастью остались считанные месяцы… Или дни. Против воли Бога мы не пойдём.
А Романов действительно начал движуху. Вызвал Радова, угостил его отменным обедом и в финале, налив ему бокал янтарного, как бы между прочим спросил:
– Ну что, зацепку нашёл?
Опытный госбезопасник не стал валять дурака.
– На планете их нет.
– Этого и следовало ожидать! Я знаю, где они.
– И где же?
– Андрей воссоздал осколок первозданного рая и поместил его вблизи Земли, при этом всячески завиртуалил и обмотал защитными полями. Я в своё время вычислил этот мирок, но Огнев его куда-то передвинул. Теперь никто на всём белом свете их не найдёт. Это могут сделать только Зуши и Гилади. Со вторым у меня нет контакта. А с Зуши у меня сложилась продуктивная мужская дружба. Он много раз выручал меня. Именно он сказал Марье, что я ей никогда не изменял, и тем самым прекратил её мучения.
– Но ведь измены были.
– И ты туда же?
– Да мне-то что?
– Вот именно. Слушай, дружище, не трать время и ресурсы. Я сам с этой парочкой разберусь. Марья вернётся ко мне как миленькая, а Огнев снова впряжётся в свою лямку. Тебе я дам кое-какие поручения, но попозже.
Через полгода раёк Андрея не то что бы схлопнулся, но из объёмного, трёхмерного стал медленно и неуклонно превращаться в плоский. Сооружения, ландшафты, вещи стали терять такой параметр, как высота. Животный мир пропал, будто его и не было.
Андрей вовремя просёк беду. Схватил Марью и перенёсся в какой-то промежуточный миришко. Сел на берег ленивой речки свинцового оттенка, Марью усадил к себе на колено. Она тряслась от страха.
– Андрюша, кто нас атаковал?
– Ангелы по приказу Зуши. Нам дали время сбежать, и за это спасибо.
В ту же секунду речка посредине вздыбилась и превратилась в водяную гору, которая преобразовалась в громадное существо в белом одеянии. Оно уплотнилось, и вскоре из реки вышел Зуши. Иерарх подошёл к примолкнувшей парочке со словами: «Вот вы где». Протянул руку Андрею, потрепал Марью по щеке, присел, вытянул ноги.
– Я задержался на долю секунды, а вас уже и след простыл. Хотел вас передислоцировать на место вашей службы. Андрей, твой опекун Гилади окончательно передал присмотр за тобой мне. Так будет рациональнее. Отныне ты мой подопечный, как и Марья. Ну что, ваши каникулы подошли к концу, пора возвращаться в мир воздыханий.
Андрей взволнованно обратился к посланцу неба:
– Зуши, я могу похлопотать за Марью?
– Да.
– Устрой, пожалуйста, чтобы он наказал меня, а не её. Вина целиком моя. Марья всего лишь мне подчинилась.
– Вот именно, что подчинилась тебе, а не ему. А всё должно быть с точностью до наоборот. Её повелитель – он, а не ты. Марья изначально предназначалась ему, а не тебе. А ты – такой же его помощник во всём, как и она. Вы постоянно раните его вместо того, чтобы верой и правдой служить ему.
Андрей опустил голову и покаянно выдавил:
– Понял. Больше подобного не будет.
Зуши бросил несколько камешков в речку, и они без кругов пошли ко дну.
– Слушай, Андрей. Тебе досталась тяжёлая ноша! Все наши тебе очень сочувствуют. Ты получил громадный фронт работы и идеальное тело земного мужчины с таким неспокойным довеском, как основной инстинкт. И при этом оказался органическим однолюбом. Твои мучения мне понятны. Поэтому на некоторое время я заморожу позывы. Тебе станет легче. То же самое я проделывал, и не раз, с Романовым – для его блага. Но заморозка имеет свой срок годности. Через какое-то время её надо либо возобновлять, либо дать организму восстановиться от сбоя, чтобы не пострадал иммунитет. Ты согласен?
– Я согласен на ослабление основного инстинкта, когда Марья перестанет быть моей.
– Решено. Надеюсь, всё в скором времени войдёт в колею. Учитесь друг у друга мудрости. Романов не желает вам плохого. Марья, постарайся быть ему достойной женой и не травмируй его. Ваш побег закончился для него третьим инсультом. Следующего он не переживёт.
Зуши внезапно вырос до небес. Протянул ладонь. Андрей, подхватив Марью, вспрыгнул на неё, и через короткое время, пронесясь сквозь разноцветные вихри, они плавно, словно два пера, опустились на зелёную травку таёжной заимки Андрея.
– Зуши подарил нам последние пару-тройку суток, милая. Пойдём в дом.
Оба были подавлены и совершенно без сил. Марья немного поплакала, притулившись к плечу Андрея. Затем, не сговариваясь и не раздеваясь, они завалились спать, и уснули, как убитые.
Ферапонт заметил движение в доме, заглянул в приоткрытую дверь, увидел племянника с Марьей и сразу пошёл ловить рыбу, чтобы сварить уху.
Они спали до утра следующего дня. Проснулись от бабаханья в ворота. Ферапонт пошёл глянуть, кто там. Перед заимкой стоял целый отряд спецназовцев.
– Открывай, дед, иначе спалим твою халабуду вместе с тобой.
Андрей услышал шум, продрал глаза, вскочил, сбежал по ступенькам вниз. Шёпотом велел дядьке взять с собой Марью и как можно быстрее убегать в лес через секретный лаз в ограде, где оцепление пожиже. Передал ему свой телефон с навигатором и картой. «Спрячь Марью в землянке у Зайкиного ручья, там есть припас продуктов и ружьё для охоты. А я пока поторгуюсь с царём».
– Отворяй, старый хрыч! На счёт десять открываем огонь! – снова крикнули из-за забора.
– Сейчас, касатики, портки надеваю, – крикнул дребезжащим, старческим голосом Ферапонт, выбегая с Марьей из дома.
На счёт десять Андрей открыл калитку в ограде. Экипированные спецушники с трудом протиснулись в узкое отверстие. Он парализовал всю шатию-братию. Парни в корчах свалились на траву. Через пять минут Андрей вернул ребят в строй.
– Будем и дальше борзеть? – спросил он командира, растиравшего сведённые судорогой мышцы ног.
– Простите за грубость, Андрей Андреевич.
– Вы всерьёз решили сжечь заживо второе лицо в государстве? Кто вам отдал такой приказ?
– Я! – раздался зычный баритон царя. – Если бы не открыл, то сгорел бы к ядрёне матрёне.
Романов в рубашке защитного цвета стоял в проёме калитки. Его трудно было узнать, настолько он похудел и осунулся. Прошёл во двор.
– Где тварь?
– О ком речь?
– Тянешь время? Чтобы она удрала подальше? Я ведь всё равно найду её! Только хуже будет.
Царь повернулся к воякам и скомандовал:
– Ребят, быстро в лес! Она с дедом дёру даёт. Соболев, поднимай вертолёт и дроны. Чтобы доставили мне Марью Ивановну сюда. Она деморализована, её не слушаются ноги, а дед так вообще на ладан дышит.
Романов и сам еле держался на ногах. Он был явно обессилен. Бросился на траву, растянулся во весь рост. Андрей сел рядом, сорвал травинку, стал её рассматривать. Отрывисто спросил царя:
– Торг уместен?
– Наглости твоей нет предела, владыко! Ты – государственный преступник! Мало того, что препятствуешь поимке подельницы, да ещё и торговаться вздумал!
– Она ни в чём не виновата! Накажи меня.
– Нет, я накажу её, так тебе будет больнее.
– Если ты хоть пальцем её тронешь, я тебя уничтожу.
– Чего? Ты – меня? Да кто ты такой? Ты моя обслуга, понятно? Тебя Зуши по головке за такое ослушание не погладит! Сиди себе тихо и не отсвечивай. Раньше надо было думать, когда ты её у меня похищал! А она с восторгом тебе поддалась. Шлюха подзаборная!
– Если ты её так ненавидишь, отпусти человека на все четыре стороны! Ты же православный правитель.
– А тебе только этого и надо, чтобы я отпустил, а ты подхватил. Проходили уже этот финт ушами, и не раз! Она в твоих объятьях как сыр в масле катается, а я получаю раны в сердце! Ловко устроилась! От кобеля к кобелю скачет и горя не знает!
– Марья – ведомая. Душечка. Она так устроена. Это её органика. Она полностью растворяется в мужчине, который сумел её полонить.
– Вот посажу её на цепь и полоню! Пусть во мне растворяется.
Андрей скользнул взглядом по лицу царя, увидел чёрные круги под его глазами и содрогнулся. Жалость ножом полоснула по сердцу пэпэ.
– Святослав Владимирович, прости меня, пожалуйста, если найдёшь силы. Я не смог совладать с собой. Марью в очередной раз отобрал у тебя, и без того пострадавшего от моих козней. Я негодяй и заслуживаю самого сурового порицания. Делай со мной что хочешь. Но её не трожь.
Романов с любопытством уставился на Огнева.
– С чего бы такой приступ раскаяния? Новый хитрый план?
– Нет, я искренен. Обещаю вернуть Марью тебе прямо сейчас, если ты пообещаешь простить её и не истязать.
Романов от волнения сел, потом поднялся, стал расхаживать и ломать руки.
– Андрей, ты понимаешь, что я чуть не сдох от вашего вероломства?
– Верю. Сочувствую. Я мерзавец! Она не при делах!
– Ещё как при делах! Ты же помнишь, что она мне крикнула напоследок? «Мне твоего прощения не надо!» Борзая какая! Распустил я вас обоих. Но ты всего лишь чиновник. А она – жена, мать моих детей!
– И моих, на минуточку.
– У нас с ней всё сладилось, вошло в берега! Я проявил чудеса внимательности и заботливости! И тут такая подляна! И да, подстрекателем выступил ты.
– Святослав Владимирович, вот моя рука. Обещаю: больше ни-ни!
– Натешился? Поматросил и подсовываешь её мне.
– Не подсовываю, а возвращаю. Но если ты против, тогда оставь её мне. Буду бесконечно благодарен. У тебя ведь, помнится, появилась дама сердца. Ну так утешайся себе на здоровье свежачком.
– Ты прекрасно знаешь, что бабы, равной Марье, я на земле не найду.
– Но твоя поэтесса тебе дифирамбы поёт. Молодая, полная сил, влюблённая в тебя.
– Да скучнятина – эти её рифмоплётства! С ней не о чем разговаривать. Мне Марья нужна как воздух!
– И мне нужна как воздух.
– Но у тебя нет на неё прав. Все права – у меня.
Андрей сморщился и внезапно заплакал.
– Я же тебе её отдаю! С кровью от сердца отрываю, – крикнул он, повернув голову к царю. – Но с гарантией, что ты её не покалечишь, не изуродуешь, не отобьёшь внутренности, как ты это делал не раз!
Романов снова сел на траву и притих. Решился:
– Ладно. По рукам.
– Скрепим письменно с твоей и моей печатями.
– Замётано.
Через полчаса Огнев доставил на заимку вусмерть перепуганную, зарёванную, растрёпанную Марью. От страха она начала заикаться и враз отупела. Андрей в последний раз обнял её крепко-крепко, передал ей часть своей богатырской силы, и она перестала трястись.
Прежде чем переместиться в свою резиденцию, он отошёл в сторону и оглянулся. Марья стояла поникшая, как сломанное деревце. Романов смотрел на неё во все глаза.
– Подойди ко мне! – скомандовал он ей.
Марья подошла, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Он подал ей платок.
– Васнецов, Соболев, дуйте в Москву. Спасибо за службу, братцы, – крикнул он командирам, только что вернувшимся из лесу. – Хотя, стоп! Дед Ферапонт накормит вас ухой. Слышь, мил человек! Поручаю тебе устроить ребятам знатную рыбалку! И баньку им растопи. И разносолами из погребка угости. Пусть москвичи порадуются! Даю вам пару дней полноценного отдыха на природе.
– Будет исполнено, ваше величество! – одновременно ответили обрадованные офицеры и дед Ферапонт. И все разулыбались.
Романов взял Марью за руку и переместился с ней в «Берёзы»
Перво-наперво он самолично вымыл её в душе. Любил царь это дело, хлебом не корми. Это был повод лишний раз много раз огладить её прекрасное тело и убедиться, что ничего в этой гармонии не нарушено, все части на месте.
Затем он взял портняжьи ножницы и до плеч обрезал её косы, выросшие по пояс. Он не хотел, чтобы длинные волосы напоминали ему о её последнем побеге. Марья в ответ не уронила ни слова.
Потом уложил её в постель, разделся, улёгся рядом и спросил:
– Ты хоть немного любишь своего мужа?
Марья робко прикоснулась к его щеке, погладила её:
– Любила, люблю и всегда буду любить.
Он закрыл глаза.
Марья смелее погладила его лицо. Он прошептал:
– Что мне с тобой сделать?
Она отдёрнула руку, будто обожглась.
– Я же не могу спустить на тормозах твою чудовищную измену!
– Если будешь убивать, то, пожалуйста, одним летальным ударом.
– Огнев вырвал у меня обещание, что я не причиню тебе урона.
Марья потянулась за платьем, но Романов предусмотрел это движение и отбросил одежду ногой.
– Хотела тэпнуться, но голой стыдно перемещаться, да?
– Да.
– Ну так лежи и не дёргайся. Я буду задавать тебе вопросы, а ты – отвечать. Итак, почему ты мне изменила? Какая была в этом необходимость?
– Я считала с тебя шашни с Кочкиной.
– Ты видела наш с ней секс?
– Не хотела считывать дальше и развивать тему.
– А вот если б развила, то увидела бы, что ничего между мной и ею не было. Я как правитель страны, в конце концов, обязан общаться со всеми своими подданными, невзирая на возраст, пол и цвет кожи. Я и так прогнал из своего окружения всех особей женского пола! Чтобы только угодить тебе, патологической ревнивице! А та девушка получила гран-при за оду в честь царя. Слышишь? В мою честь! И что, я должен был проигнорировать этот факт?
– Мне неинтересно дальнейшее развитие ваших отношений. Я искренне пожелала вам счастья.
– И бегом кинулась в койку к Огневу!
– Моё сердце не выдержало бы новой порции боли. Андрей в данном случае выступил в роли лекаря.
– Старая песня. Клин клином.
– Я хочу объяснить, если позволишь.
– Для этого я и создал условия – для предметного общения.
– Когда я слышу о какой-то женщине применительно к тебе, на меня нападает тоска!
– Ну и?
– Это очень страшное состояние. Оно накрывает меня, как чёрное облако. Мир становится враждебным. Я задыхаюсь, мне хочется на воздух! Наваливается безысходность! Я отгоняю видения, но они не отгоняются. Я ясно, как на экране, вижу, как ты обнимаешь очередную пассию, целуешь её и совершаешь прочие движения. И меня пронзает кол. Мне жизненно необходимо в такой момент убежать. Ты становишься триггером нечеловеческой боли, и я боюсь тебя сильнее смерти. В такие мгновения ты для меня – палач. Понятно?
– Да ты больная на всю бошку. Сам Зуши подтвердил, что я тебе не изменял.
– Зуши... Он действует из высших соображений. Я не имею права ему не верить. Но он имеет право скрыть правду в малом ради великого! «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Но я не в претензии! Зуши много раз бросал свои космические дела ради моих микроскопических. И он вполне мог прикрыть тебя с твоими бабами. Моё сердце всё чувствовало, мои глаза видели, а уши слышали! И аппаратура всё записала. Я хочу тебе верить. Но не получается.
Романов смотрел в потолок и напряжённо думал. А Марья вдохновенно продолжала:
– И в тот раз я увидела упитанную, щекастую молодуху в короткой юбке и чёрном пиджаке. Вы сидели, колени в колени, и она умилённо ворковала тебе о том, какой ты классный и обворожительный. И поглаживала тебя. И ты, женатый человек, позволил ласкать себя чужой женщине. На то, что было дальше, мне уже было пофиг! Мне хватило. Я сбежала не от тебя, а от боли. И теперь ты вернул меня – зачем? Чтобы добить?
Романов не выдержал и зло прошипел:
– Закрой рот, поганка!
Марья осеклась.
– Дай подумать, тарахтелка.
Марья отвернулась, затем откатилась на край кровати, забрав у него плед. Он дёрнул его за край и вернул себе. Тогда Марья гордо встала, и, преодолев стеснение, пошла, обнажённая, к шкафу, порылась там, нашла романовскую рубаху, надела, вернулась к постели, прилегла с края и закрыла глаза, намереваясь уснуть. Романов после «поганки» стал ей неприятен.
Он долго думал. А Марья стала перебирать в памяти дивное житьё с Андреем. Задремала.
– Даже Огнев проявил ко мне сочувствие, – услышала она как сквозь слой воды. Его голос звучал жалобно. – А ты повёрнута только на своих переживаниях.
Марья смолчала. Ей было не о чем с ним разговаривать.
– Иди ко мне, – приказал он.
Марья пошевелилась. Помедлила. Затем неохотно поползла к нему под одеяло.
– Я не всегда учитывал твою тонкую натуру, – сказал он неожиданно ласково. – Ты же у меня – камышовая кошка. Чуть против шёрстки – зацарапаешь! А то и сожрёшь целиком. А та поэтесса – добрая, восторженная девчушка! Я по доброте соскучился. По женственности. Хотя она больше смахивает на пацана. Пожаловалась, что парни её в упор не замечают. Мы разговорились. Я как мог её утешил. Фруктами накормил. Подбодрил по-отечески. Подарков надавал. Она ушла вполне себе довольная. О том, чтобы переспать с ней, у меня даже мысли не возникло.
– А мне вообще не резонансно! Твоя Кочкина и ты для меня – как айсберг в Сахаре: проблема есть, но не моя.
– Ты чудовищная ревнивица. Зря хвасталась, что поборола эту пагубу.
– Погорячилась.
– Горяченькая ты моя. Я ужасно по тебе замёрз! После твоей злой речи на прощанье меня хватил удар. Еле выполз!
Марья засопела. Чуть повременила, потом нерешительно протянула руку, обняла мужа за шею, приникла головой к его шерстистой груди. Он стал отплёвываться:
– Опять твои кучери в рот залезли.
– Святик, я виновата!
– Очень виновата! Но есть шанс искупить вину.
– Как?
– Сладко любить меня, как ещё? Быть мне верной. Наши дети будут ещё больше уважать отца, который способен вырвать их мать из лап сибирского медведя по фамилии Огнев! Я, слава Богу, подлечился, укрепил сосуды, у меня кровь в жилах забурлила! А когда ты голышом прошла к шкафу, она вскипела. Давай, дорогуша, туши пожар, зря, что ль, разожгла.
Марья с облегчением улыбнулась. Романов почему-то был в благодушном настроении.
Он рывком притянул к себе Марью и обнюхал её, как зверь.
– Вкусно пахнешь! Ветром и космосом.
– А разве не твоим шампунем?
– Ну и где твоя нежность, Марья?
– Свят, я ведь знаю, что будет дальше.
– И что?
– Ты подготовишь меня к незабываемой ночи любви, а потом бросишь и уйдёшь к Кочкиной тушить пожар. И забудешь обо мне на месяцы и годы. А я буду реветь и кусать локти. Так было, и не раз. Угадала?
– У тебя, мать, больная фантазия.
– Тебе нужен был Огнев, ты его вернул за штурвал. А я лишняя. Но чтоб хоть какую-то пользу поиметь, решил мною развлечься. Поиграть, пока я не свихнусь. Любви-то нет, осталось только желание реванша. Но мне до фонаря. Я уже и так мёртвая. Хватайся лучше за Квочкину. Пардон, Кочкину. Она живая и ждёт.
Романов схватил Марью за горло. Она закашлялась, стала колотить его по лицу. Он вовремя пришёл в себя и отнял руку.
Они лежали, ошарашенные. Он первым прервал молчание:
– Ты права, я задумал наказать тебя так, как ты описала. Хотел распалить тебя и уйти! Чтобы ты почувствовала себя униженной и оплёванной с ног до головы.
– Куда подевалась родниковая чистота наших отношений? Зачем было возвращать себе женщину, которую разлюбил? Нежеланную, сердцу не милую?
– Чтобы жизнь вам, отступникам, земляникой не казалась. Небось, налюбились в своём мирке до поросячьего визга!
– Да, там было прекрасно! Я хотела бы снова туда. С тем, кто любит меня всё сильней и сильней. Но того мира больше нет, ангелы по приказу Зуши его ликвидировали.
– Всё сказала?
– Нет, но готова заткнуться.
– Тогда будь любезна, заткнись.
Марья отодвинулась и замолчала.
Они и наутро не сказали друг другу ни слова. Романов никуда не ушёл. Молча позавтракали. Марья вымыла посуду. Переоделась и направилась в бор. Он двинулся за ней. Она то замедляла шаг, то убыстряла, он тащился сзади, не отставая и не опережая. Внезапно она резко остановилась, и он врезался в неё.
Она соизволила взглянуть на него. И поразилась. Его глаза были полны детских слёз. Марья со всего размаха обняла его крепко-крепко и надолго замерла.
Так они простояли долго-долго, не в силах разъединиться. Наконец она оторвалась от него.
– Бедный, бедный мой Святик! Как же тебе не повезло с женой! И бил её, и убивал, и выгонял, и возвращал, и истязал, и задаривал, и задабривал, и поучал, и всего лишал. И мытьём, и катаньем брал. А толку – ноль. Неисправимой оказалась, змеюка.
– Зачем ты наговариваешь на себя? Это я оказался недостойным тебя, Марунька. Всё время принижал тебя до себя, а ты меня поднимала на свою высоту. Я прибит к земле, а ты тянешь в небо. Вы с Андреем – равновеликие, вы парите в поднебесье выше облаков, а мне там зябко, стыло, меня тянет к дивану у камина. Но что поделать, если бескрылый полюбил крылатую?
Романов говорил складно, но как-то лихорадочно:
– Я тебя полюбил, Марья, ещё шпанишкой в павловопосадском сарафане, с исцарапанными коленками, с ножками в цыпках. И пронёс эту любовь до сегодня. И сейчас люблю. И ни хрена наша нить не порвалась, а просто чуть истончилась. И никуда мы друг от друга не денемся. Ты дифирамбы Андрею поёшь. Разбойнику с большой дороги! Он сам признался мне, что ощущает себя вором. Да, он матёрый ворюга со стажем. Крал тебя у законного мужа. Ну и как ты можешь любить злодея?
– Бревно в своём глазу рассмотри.
Романов застыл, как вкопанный. Но потом рассмеялся.
– Врезала! Люблю тебя вот за эту правдорубость. Да, бревно! Именно из-за этого моего бревна ты и попадала в липкие лапы Огнева. Я кругом перед тобой виноват.
Он передохнул и пошёл частить дальше:
– Прости меня скопом за все мои грехи! Ведь я ж знал, что ты эту Кочкину вычислишь! И всё равно пригласил её к себе! Хотел своё самолюбие потешить и твои нервишки пощекотать! А в итоге заработал новый инсульт. Я должен баб за километр к себе не подпускать, даже старух! Чтобы тебя не травмировать! Так сделал бы любящий мужчина. А я тебя дразнил. Изображал из себя альфа-самца, которому в удовольствие покуражиться над своей самкой. А надо было беречь тебя, как зеницу ока!
Романов остановился, словно споткнулся, и бухнулся перед Марьей на колени.
– Я тебя замучил, девочка моя милая, ясноглазая. И сам же за это поплатился. Не бросай меня, родненькая. Пропаду без тебя.
Марья заревела навзрыд. Слёзы хлынули из её глаз ливнем. Она тоже опустилась на колени. Сквозь всхлипывания он расслышал:
– Мы будем вместе, Святик. На роду написаны друг у друга.
Он встал и поднял её. Обнял крепко. Полой своей рубахи вытер мокрое её лицо. Спросил:
– Мир?
– Да!
– Без упрёков?
– Без недовольств!
– Взаимозачёт по обидам?
– Чистый лист!
– Будем беречь хрупкий цветок нашей любви?
– Будем его поливать, привяжем к колышку, огородим заборчиком, – загоревшись, ответила Марья.
– Я буду его подкармливать!
– А я заслоню собой от ветра.
– Это я заслоню, у меня спина широкая! И ещё я буду от него вредителей отгонять, разных жуков – пожирателей чужой любви… А ты, моя красивая бабочка, будешь рядом порхать и меня на подвиги подталкивать!
В экстазе он схватил её и давай кружить. Марья завизжала и, подпрыгнув, повисла на нём. Потом соскочила, повалилась в траву и за ногу увлекла Романова за собой.
Алабаи скакали рядом и лаяли, требуя принять их в игру. Но добрый хозяин проигнорировал их прыть. Он принялся целовать хозяйку, отпихивая ногой разыгравшихся собак. Они поняли намёк, отбежали в сторону, улеглись в цветы и принялись внимательно, вздрагивая ушами, наблюдать, как он гладил её, а затем вскинул на плечо и понёс в дом. По пути вынул из кармана брюк пару вкусняшек и кинул псам, чтоб не обиделись.
...Монарх предсказуемо забросил дела. Встречался изредка с Иваном и Андриком, выслушивал отчёты, предупредив, чтоб покороче. Царскую печать отдал Ивану. Все сложные вопросы делегировал Андрею.
Огнев же воспринял возвращение к трудовым будням как лекарство от тоски. Вечерами он появлялся в "Соснах" у Веселины, она потчевала его домашней стряпней и изо всех сил старалась отогреть пониманием, оправданием, всепрощением и любовью. Она пыталась разговорить любимого. Он помалкивал. Но однажды купился на её участливость и объяснился с женой.
Она спросила мягко и ласково:
– Андрюшенька, я ведь ни в чём не уступаю маме ни во внешности, ни в образовании, ни по внутренним качествам. И ещё, в отличие от неё, я тебе предана сердцем и душой. Можешь объяснить мне на пальцах, чем она так крепко держит тебя?
Огнев, жевавший в это время кусок гусятины с брусничным соусом, изумлённо вперился в жену. Доев, вытер рот салфеткой и ответил вопросом:
– О притяжении душ слышала?
– Но ведь у неё притяжение с папиной душой. Они созданы друг для друга.
– Твой отец просто однажды удачно вклинился между нами и перетянул её на свою сторону. А у твоей матери есть свойство прорастать в мужика, который её добыл. Она проросла в него. И он – надо отдать ему должное – зачем-то снова и снова добывает её. Хотя любой другой давно плюнул бы и забил. Тем более, что сохранил способность влюбляться в других женщин.
– Но ведь и ты жил далеко не в аскезе. Был и остаёшься моим мужем, и с Элькой зажигал некоторое время. И у нас с тобой случались жаркие ночки. В таком случае, чем ты лучше папы? Он был с другими женщинами, но и ты не терялся. Дело, думаю, не в маме. А в вас. Вы состязаетесь друг с другом в игре под названием "Добыть Марью". Она для вас – всего лишь гран-при. Но на полке приз становится неинтересен. Хватка ослабляется, и второй игрок перехватывает трофей. Вы получаете взрыв адреналина, а бедная мамочка – ад в душу.
Огнев воззрился на Веселину.
– Ты очень точно сейчас охарактеризовала своего отца. Но не меня. Твоя мать мне никогда не надоедала.
– Но ты отдавал её отцу без боя.
– Потому что связан по рукам и ногам обязательством служить стране и твоему отцу как правителю.
– Но тогда не отбирай её у отца.
– Но я тоже человек. И у меня есть сердце, которое любит. Ты ведь тоже любишь меня и счастлива этим. И борешься за свою любовь.
– Да, борюсь, и временами получаю награду. И этот приз сейчас уплетает жареного гуся.
– Вот и я борюсь. И, бывает, удачно.
Веся прибралась, села к Андрею на колени и проворковала:
– Это парадокс, но я ужасно ревную тебя ко всем женщинам мира, особенно к Эльке, но только не к маме. Потому что очень её люблю. Вы с ней действительно идеальная пара. Но я так же люблю папу. А он одержим ею. Это болезнь. Потому что так зверски бить любящий не может. И вот он опять добыл её, и мама в него снова прорастает. А я – в тебя! В моих интересах, чтобы папа как можно крепче держал маму в своей орбите. Тогда ты не побежишь её защищать и зарываться с ней в тину… А я буду греть твоё бедное, тоскующее сердце. Рано или поздно ты оценишь это и полюбишь меня. И тогда папа перестанет ревновать маму к тебе и наказывать её.
Глаза у неё блестели. Её несло:
– Может, пусть уже так и будет, любимушка? А?
Андрей, плотно поевший, разомлел от воркования жены. Она обволакивала его словесным облаком, убаюкивала, увещевала. Вколачивала, втюхивала в него программу стабильности.
Андрей поцеловал Весю и похвалил:
– Так держать, воительница!
Она нравилась ему как женщина, которая всегда простит его и примет с распростёртыми объятьями без единого упрёка. Как уютное пристанище после долгого и трудного пути.
Веселина проявила высшую мудрость, приучив Огнева зализывать раны рядом с ней и при её активном сочувствии. Андрей оценил её высокое подвижничество. У них были совместные дети, опыт расставаний и схождений.
Вот и Романов тоже захотел расставить точки. Спросил Марью вскользь:
– В свете последних событий как ты воспринимаешь его и меня?
– Его – как отпуск. Тебя – как дом. В гостях – хорошо, а дома – лучше.
Романов одобрительно хмыкнул и решил больше к этой теме не возвращаться. Но не утерпел и в другой раз ткнул шилом в больное место:
– Ты хуже смерти боишься, что я тебя разлюблю и полюблю другую.
– Ну да.
– А ведь это действительно может случиться.
– Случалось, и не раз. У меня на сердце мозоль на мозоли! Натренирована. Но и я могу полюбить.
Романов сразу расстроился. Он ожидал другого ответа.
– Врёшь, Марья. Ты не сможешь никого полюбить.
– То есть, тебе позволены новые любовные грёзы, а мне – вечные слёзы? Как-то несимметрично.
– Ну вот. Ты прекрасно знаешь, что я однолюб. Я ждал уверений в вечной любви. Мне бы так хорошо стало на душе! А ты мне – вилкой в бок!
– Это ты меня спешишь затюкать! Зачем вообще завёл волынку про новую любовь? Это жестоко и несвоевременно. Мы только-только сошлись, а ты подготавливаешь меня к разбеганию?
Романов миролюбиво предложил:
– А давай начнём жить с оглядкой друг на друга. Вот, скажем, задумала ты что-то, ну так сперва оглянись и подумай: а понравится ли это мне? Прощупай почву. А вдруг мне станет неприятно, вызовет раздражение, отторжение? Аналогично буду действовать и я.
– Голосую «за».
– По рукам. И давай придумаем пароль, метку, чтобы вовремя напоминать об уговоре.
– Оглядка?
– Замётано. Как услышишь это слово, оглянись на меня.
– А ты – на меня.
– Само собой. А теперь заедим эту инициативу тортом! Чтобы ты запомнила её как сладкое и вкусное. Идёт?
– То-то я в холодильнике обнаружила красивую коробку!
– Да, это эксклюзивный торт из ингредиентов, сочетание которых я сам придумал: фисташко-фундучная подложка и сливочное суфле с виноградом, ананасами, персиками и черникой.
– А если бы я втихую съела его, что бы ты сделал?
– Спросил бы, понравился ли он тебе?
– И даже не упрекнул?
– Ну так через час привезли бы такой же.
– Но это был бы вопиющий случай безоглядности.
– Да, оглядкой тут и не пахнет. Короче, Марья. Ты на меня не оглядывайся. А я – буду. Просто живи со мной! Дыши и лопай торты.
– Я бы не посмела без тебя. И он слишком большой.
– Закрыли тему. Ставь чайник!
Продолжение Глава 188.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская