Хрустальная ваза со свадьбы полетела прямо в стену. Осколки разлетелись по паркету, как слёзы — мелкие, острые, болезненные.
— Всё! Подаю на развод! — голос Жанны звенел от ярости. — Больше не буду платить за твою мамашу!
Роман замер у порога гостиной. В его глазах мелькнула растерянность — та самая, что появлялась всякий раз, когда приходилось выбирать между женой и матерью. Только теперь выбор, похоже, сделали за него.
На диване развалилась Нелли Викторовна — пятидесятисемилетняя женщина с пышными формами и ещё более пышными аппетитами. Рядом с ней устроились её гости: тётя Зоя — сухонькая, но цепкая, как репей, и дядя Коля — мужчина неопределённого возраста с красным носом и вечно влажными глазами.
— Жанночка, деточка, — Нелли Викторовна поправила халат и улыбнулась той приторной улыбкой, которой обычно выпрашивала деньги, — что ты так разошлась? Мы же семья!
— Семья? — Жанна обернулась к свекрови, и в её взгляде плескался настоящий океан накопившейся обиды. — Семья — это когда уважают друг друга! А не когда твои родственники третью неделю живут в моём доме, пьют моё вино и требуют, чтобы я им ещё и завтрак в постель подавала!
Дядя Коля хмыкнул и потянулся за бутылкой коньяка, стоявшей на журнальном столике. Дорогого коньяка. Того самого, что Роман копил на их с Жанной годовщину.
— А что такого? — встряла тётя Зоя, поправляя яркий платок на голове. — Молодые должны старших уважать. У нас так принято.
«У нас так принято...» — эта фраза преследовала Жанну последний месяц. У них было принято многое: выпрашивать деньги на новую сумочку, требовать оплатить счёт в ресторане, устраивать шумные посиделки до утра. И всё это под соусом «семейных традиций».
— Рома, скажи что-нибудь! — Жанна повернулась к мужу, но тот стоял, словно вкопанный, и смотрел в пол.
Роман чувствовал себя канатоходцем над пропастью. С одной стороны — мать, которая родила его, растила одна после смерти отца, работала на двух работах, чтобы он получил образование.
С другой — жена, которую он любил больше жизни, с которой мечтал о детях, о тихих вечерах вдвоём, о совместном будущем.
— Мам, может, действительно стоит... — начал он неуверенно.
— Что стоит? — Нелли Викторовна вскочила с дивана, и халат её распахнулся, обнажив полные ноги в рваных колготках. — Выгнать родную мать? Предать семью ради этой... — она презрительно посмотрела на Жанну, — особы?
— Особы? — голос Жанны потерял все краски, стал почти шёпотом. — Особы, которая три года отдавала половину зарплаты на твои прихоти? Которая молчала, когда ты таскала из нашего холодильника продукты к себе? Которая улыбалась, когда ты при гостях рассказывала, какая я плохая хозяйка?
Воспоминания нахлынули лавиной. Как Нелли Викторовна «одалживала» деньги на новое пальто и забывала вернуть. Как критиковала Жаннину стряпню, а потом уносила домой целые кастрюли борща. Как рассказывала соседкам, что невестка жадная и не хочет помогать свекрови.
— А теперь ты ещё и цирк устроила! — продолжала Жанна, показывая на тётю Зою и дядю Колю. — Привезла своих алкашей, поселила в моей гостиной! Они уже неделю не просыхают!
— Мы не алкаши! — обиделся дядя Коля, икнув. — Мы культурно отдыхаем.
— Культурно? — Жанна едва не задохнулась от возмущения. — Вчера вы орали песни до трёх утра! Соседи жаловались! А позавчера Зоя использовала мою норковую шубу как одеяло!
— Ну и что? — пожала плечами тётя Зоя. — Шуба всё равно висела без дела.
Роман наконец поднял голову. В его карих глазах, которые Жанна когда-то сравнивала с тёплым шоколадом, теперь читалась мука. Он любил их обеих — и мать, и жену. Но любовь эта была как две реки, текущие в разные стороны, и он стоял на берегу, не в силах выбрать направление.
— Жанна, милая, — он сделал шаг к ней, протянул руку, — давай поговорим спокойно...
— Спокойно? — она отшатнулась, словно он её ударил. — Три года я говорила спокойно! Три года просила тебя поставить свою мать на место! А ты всё молчал, кивал и находил оправдания!
Нелли Викторовна наблюдала за этой сценой с плохо скрываемым торжеством. Она всегда знала — рано или поздно Жанна не выдержит. И тогда её сынок поймёт, кто ему по-настоящему дорог.
— Ромочка, — протянула она сладким голосом, — видишь, какая она стала злая? Разве можно так кричать на родственников? Разве так поступают хорошие жёны?
Эти слова стали последней каплей. Жанна медленно повернулась к свекрови. В её движениях была странная решимость — та, что приходит, когда человек окончательно принимает решение.
— Знаешь что, Нелли Викторовна? — голос её звучал теперь удивительно ровно. — Ты права. Хорошие жёны так не поступают. Хорошие жёны терпят, молчат, позволяют вытирать о себя ноги. Но я устала быть хорошей женой.
Она прошла к шкафу и начала складывать в сумку свои вещи.
— Жанна, что ты делаешь? — Роман бросился к ней.
— То, что должна была сделать давно, — ответила она, не поднимая головы. — Ухожу. Навсегда.
— Но ты же не можешь... мы же муж и жена...
— Были, — поправила Жанна. — Пока ты не выбрал маму вместо меня.
— Я никого не выбирал!
— Вот именно. — Она наконец посмотрела на него, и в её глазах была такая печаль, что у Романа екнуло сердце. — Ты не выбирал. А я три года ждала, что ты наконец сделаешь выбор. Но ты предпочёл молчать.
Тётя Зоя и дядя Коля переглянулись. Представление явно затягивалось, а коньяк заканчивался.
— Ну, Жанка, чего ты так горячишься? — попробовал вмешаться дядя Коля. — Семья — святое дело. Надо терпеть.
— Семья — святое дело, — согласилась Жанна, застёгивая сумку. — Поэтому я иду искать настоящую семью. Где меня будут уважать.
Нелли Викторовна почувствовала, что ситуация выходит из-под контроля. Она рассчитывала на скандал, на слёзы, на извинения. Но не на такой холодный уход.
— Жанна, деточка, — заговорила она мягче, — ну что ты как маленькая? Семейные дела — дело тонкое. Давай мы с тобой по-женски поговорим...
— Нет, — отрезала Жанна. — Поздно.
Она направилась к выходу и сказала Роману.
— Страшно то, что ты позволил своей матери унижать меня. Ты же видел, как она со мной обращается. Видел и молчал. — сказала она тихо.
Роман открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не находились. Что он мог сказать? Что она права? Что он трус? Что боялся расстроить мать больше, чем жену?
— Мама одна, — выдавил он наконец. — Она старая, больная...
— Больная? — Жанна горько улыбнулась. — Она вчера танцевала на столе! А позавчера требовала денег на новые туфли, потому что старые не подходят к платью!
— Это же мелочи...
— Мелочи? — Жанна покачала головой. — Для тебя наша любовь — мелочь. Наш брак — мелочь. Моё терпение — мелочь. А вот мамины капризы — святое.
Она взялась за ручку двери.
— Жанна, куда ты пойдёшь? — спросил Роман.
— К нормальным людям! — ответила она.
— Но я же люблю тебя!
Жанна остановилась. Несколько секунд смотрела на него молча, и в её взгляде было столько боли, что Роман понял — всё кончено.
— Знаешь, в чём разница между любовью и словами о любви? — сказала она. — Любовь — это когда защищаешь. А ты меня не защищал ни разу.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
В гостиной повисла тишина. Нелли Викторовна торжествующе улыбалась — вот и славно, теперь её Ромочка снова будет принадлежать только ей. Тётя Зоя и дядя Коля переглядывались — интересно, кто теперь будет их кормить и поить?
А Роман стоял посреди комнаты среди осколков хрустальной вазы и понимал, что потерял нечто гораздо более ценное, чем любой хрусталь. Он потерял женщину, которая три года боролась за их семью, пока он трусливо прятался за спиной матери.
— Ну вот и хорошо, — довольно сказала Нелли Викторовна. — Теперь мы снова втроём. Как одна семья.
— Четвером, — поправила тётя Зоя.
— Впятером, — икнул дядя Коля, поднимаясь за новой бутылкой.
Роман медленно опустился на диван и впервые за три года честно посмотрел на свою семью. На мать в грязном халате, которая уже строила планы, как распорядиться Жанниной половиной шкафа. На пьяных родственников, которые воспринимали его дом как бесплатную гостиницу. На осколки разбитой вазы, среди которых валялась их свадебная фотография — улыбающиеся, счастливые, полные надежд...
И понял, что семья — это не те, кто требует от тебя жертв. Семья — это те, кто готов жертвовать ради тебя.
Но было уже поздно. Слишком поздно.
Прошло полгода
Роман сидел в той же гостиной, но теперь она выглядела совсем по-другому. Диван покрывали пятна от вина, на журнальном столике громоздились грязные тарелки и пустые бутылки. Тётя Зоя и дядя Коля давно перестали церемониться — они хозяйничали в доме, словно он принадлежал им.
— Ромочка, дай денег на продукты, — требовала мать, как всегда, не просила — требовала. — У нас холодильник пустой.
Роман молча протянул ей последние деньги из кошелька. Зарплаты едва хватало на четверых. Квартирная плата, коммунальные услуги, еда, выпивка для гостей... А ещё Нелли Викторовна регулярно просила на новые наряды — теперь, когда Жанны не было, она считала себя полноправной хозяйкой.
— Мало даешь, — недовольно проворчала она, пересчитывая купюры. — На хороший ужин не хватит.
— Это всё, что у меня есть, мама.
— А где твоя премия? Ты же говорил, что должны дать.
— Премию урезали. Кризис.
Нелли Викторовна презрительно фыркнула.
— При Жанке ты как-то умел деньги зарабатывать. А теперь что — разучился?
Упоминание о Жанне резануло по сердцу. Роман знал, что она подала на развод. Знал, что съехала к подруге, а потом сняла маленькую квартиру на окраине. Несколько раз пытался дозвониться, но она не брала трубку.
— Может, попробуешь с ней помириться? — неожиданно предложила мать. — А то жить стало труднее.
Роман поднял на неё изумлённый взгляд. Ещё полгода назад Нелли Викторовна радовалась уходу Жанны, а теперь...
— Ты же сама хотела, чтобы она ушла.
— Я хотела, чтобы она знала своё место, — поправилась мать. — А не чтобы совсем исчезла. Она хорошо готовила, убирала... И деньги приносила неплохие.
Роман почувствовал, как внутри что-то окончательно переворачивается. Мать скучала по Жанне не потому, что та была хорошим человеком. А потому, что была удобной.
— Мам, а ты хоть раз подумала о том, что мы с Жанной любили друг друга?
— Любовь, любовь... — махнула рукой Нелли Викторовна. — Любовь — это красиво в кино. А в жизни главное — чтобы было удобно жить.
В этот момент в комнату вошла тётя Зоя. На ней было Жаннино платье — то самое, голубое, в котором жена ходила на их первое свидание.
— Зоя, это же не твоё платье, — тихо сказал Роман.
— А что? — пожала плечами тётя Зоя. — Жанка ушла, бросила вещи. Добру пропадать нельзя.
— Она не бросила. Она не успела забрать.
— Не успела — значит, не нужно, — философски заметил дядя Коля, появляясь с банкой пива. — Кстати, Ромка, у тебя водки нет? Пиво уже надоело.
Роман встал и молча прошёл в спальню. Там на прикроватной тумбочке до сих пор лежала Жаннина книга — роман о любви, который она не дочитала. Закладка торчала на середине. Он взял книгу, открыл на отмеченной странице и прочитал подчёркнутые карандашом строки: «Любовь — это когда готов стать стеной между любимым человеком и всем миром».
«Стеной...» — подумал Роман. — «А я стал мостом. По которому все переходили, чтобы добраться до неё».
Он достал телефон и набрал знакомый номер. На этот раз Жанна ответила.
— Алло? — голос её звучал удивлённо.
— Жанна, это я. Роман.
Пауза. Он слышал её дыхание и понимал, что она сейчас положит трубку.
— Жанна, не клади, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори быстро.
— Ты была права. Во всём права. Я — трус и эгоист. Я позволил им тебя унижать, потому что мне было удобно. Проще закрыть глаза, чем что-то менять.
— Роман...
— Нет, дай мне договорить, — он сжал телефон так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Я думал, что защищаю мать, а на самом деле защищал только себя. От её истерик, от скандалов, от необходимости выбирать. А ты... ты три года была моей стеной. И я позволил её снести.
За стеной раздался пьяный смех дяди Коли и требовательный голос матери:
— Рома! Иди сюда! Нам нужно обсудить, как ремонт делать!
— Слышишь? — Роман усмехнулся горько. — Теперь они хотят ремонт за мой счёт. В квартире, которую мы с тобой покупали на двоих.
— И что ты им ответишь? — голос Жанны звучал безразличнее, чем хотелось бы.
— То, что должен был сказать три года назад.
Роман вышел в гостиную. Нелли Викторовна разложила на столе журналы с интерьерами, тётя Зоя примеряла Жаннины украшения, дядя Коля дремал в кресле с пивом в руке.
— Мама, — сказал Роман громко. — Зоя. Коля. Собирайте вещи.
— Что? — Нелли Викторовна подняла голову.
— Собирайте вещи и уезжайте. Сегодня же.
— Ромочка, ты что, заболел? — мать заволновалась. — Какие вещи? Это же наш дом!
— Нет, — Роман покачал головы. — Это мой дом. Мой и Жанны. И я хочу, чтобы через час вас здесь не было.
— Да ты что себе позволяешь?! — вскочила тётя Зоя. — Родную мать на улицу выгоняешь!
— Не на улицу. У мамы есть квартира. У вас тоже есть, где жить. А здесь — не ваше место.
— Сынок, — Нелли Викторовна попробовала взять нежный тон, — что случилось? Мы же семья...
— Семья, — согласился Роман. — Но не та семья, которой я хочу быть. Не та, в которой один человек существует за счёт других.
Он поднял с пола осколки той самой хрустальной вазы — они так и лежали полгода, никто не удосужился убрать.
— Видите эти осколки? Это всё, что осталось от моего брака. И знаете почему? Потому что я выбрал не ту семью.
— Роман, — телефон всё ещё был у уха, Жанна слышала каждое слово.
— Жанна, ты слышишь?
— Слышу.
— Я их выгоняю. Сейчас. И знаешь почему? Потому что наконец понял: семья — это не те, кто связан с тобой кровью. Семья — это те, кто готов построить с тобой общее будущее.
— Поздно, Роман.
— Поздно для нас, — согласился он. — Но не поздно для того, чтобы стать человеком, которого ты могла бы уважать.
— Хорошо, получается, ты выбираешь её вместо матери — сказала она холодно.
— Нет, мам. Я выбираю правду вместо лжи. Достоинство вместо удобства. Любовь вместо привычки.
Через час дом опустел. Роман сидел в тишине и слушал, как тикают часы. Те самые часы, что подарила Жанна на их первую годовщину.
Телефон зазвонил.
— Роман? Это я.
— Жанна...
— Я не вернусь, — сказала она сразу. — Мы оба это понимаем.
— Понимаю.
— Но я хотела сказать... я горжусь тобой. Впервые за четыре года — горжусь.
— Этого мало, чтобы всё исправить.
— Мало, — согласилась она. — Но достаточно, чтобы ты смог простить себя.
После разговора Роман долго сидел в тишине. Потом встал, собрал осколки хрустальной вазы и выбросил их. Снял с полки свадебную фотографию — улыбающихся, счастливых, полных надежд — и бережно убрал в альбом.
А вечером пошёл в цветочный магазин и купил белые розы. Те самые, что Жанна любила больше всего. Принёс их домой и поставил в простую стеклянную банку — вазы больше не было.
Но цветы всё равно были красивыми.
И дом наконец стал по-настоящему его домом.