После рынка всегда хочется присесть. Сумки тяжёлые, спина ноет, а дома — пустота и тишина. Вера зашла в чайхану на углу Навои, где всегда пахнет кардамоном и жареным мясом. Села за дальний столик, сбросила с плеч авоськи с помидорами и творогом.
— Чай будете? — спросил мужчина лет шестидесяти, подходя с подносом. Голос у него был мягкий, без того напряжения, с которым обычно разговаривают с русскими.
— Буду, — кивнула она и впервые за долгое время подняла глаза на собеседника.
Улугбек — так его звали — принёс зелёный чай в пиалах и сел напротив. Сказал, что устал стоять, что ноги болят. Но было видно — он просто хотел поговорить.
— А вы читаете? — спросил он неожиданно, заметив торчащий из сумки томик Пушкина.
— Читаю. А что?
— Я тоже читаю. По-русски читаю. Ещё в школе полюбил. — Он улыбнулся застенчиво. — «Я памятник себе воздвиг нерукотворный»... Помните?
Вера удивилась. Давно никто с ней о стихах не говорил. Муж не любил поэзию, считал баловством. А после его смерти и говорить-то стало не с кем.
— Помню, — сказала она и почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.
— Мы с женой часто читали вслух. Она три года назад умерла. — Он замолчал, покрутил пиалу в руках. — Трудно одному. Дом большой, а голоса нет.
— Понимаю, — тихо ответила Вера. — У меня тоже... пять лет уже.
Они сидели и пили чай, а за окном гудел вечерний Ташкент. Говорили о книгах, о том, как тяжело привыкать к тишине, о том, что дети выросли и живут своей жизнью. Улугбек рассказывал, что у него сын работает в России, редко приезжает. Вера — что дочка живёт в Алматы, звонит по праздникам.
— Знаете что, — сказал он, когда она собралась уходить, — а вы приходите завтра. Я вам плов настоящий покажу. Сам готовлю.
Вера засмущалась, но согласилась. Что-то в его глазах было честное, без хитрости.
Новый дом
Через неделю Улугбек сказал:
— А что вы снимаете комнату? Переезжайте ко мне. Дом большой, места хватит всем.
Вера растерялась. Слишком быстро всё происходило. Но квартирка у неё была тесная, сырая, хозяйка постоянно поднимала цену за аренду. А тут — дом в махалле, с садом, с виноградом под окнами.
— Но как же... мы ведь не расписаны...
— Потом всё оформим, — махнул рукой Улугбек. — Сейчас главное — чтобы не одиноко было.
Переехала она в субботу. Улугбек сам помог нести сумки, показал комнату — светлую, с узбекскими коврами на стенах и низкой кроватью у окна.
— Вот здесь будете жить. Располагайтесь как дома.
— Как дома... — повторила Вера и вдруг поверила, что так и есть.
Первый месяц прошёл как в сказке. Улугбек готовил завтрак, она помогала в саду. Вечерами сидели на террасе, читали, говорили о прошлом. Он рассказывал про свою молодость, службу в армии, как строил этот дом своими руками. Она — про учительскую работу, про то, как встретила мужа, как растила дочь.
— А знаете, Вера-апа, — сказал он однажды, — мне кажется, мы друг друга давно ждали.
Она согласилась. Впервые за годы чувствовала себя нужной, защищённой. Соседи принимали её хорошо, здоровались, иногда угощали лепёшками. Улугбек представлял её как «мою Веру», и это звучало тепло, по-семейному.
— Как оформим документы? — спрашивала она иногда.
— Не торопитесь, — отвечал он. — Всё успеем. Главное — что мы вместе.
И она верила. Хотела верить.
Исчезновение
Утром Улугбека не было. Вера проснулась в семь, как всегда, пошла на кухню — чайника на плите нет, завтрака не готовил. Подумала: может, в магазин ушёл или к соседу.
Прошёл день. Вечером она забеспокоилась всерьёз. Обзвонила знакомых — никто ничего не знал. Телефон Улугбека не отвечал.
На третий день отключился совсем.
Через неделю в дом пришёл мужчина лет тридцати пяти, одетый в дорогой костюм.
— Вы кто? — спросил он с порога, оглядывая Веру с явным недоумением.
— Я... я живу здесь. А вы кто?
— Я Бахтиёр, сын Улугбека. — Он прошёл в дом, как хозяин. — А вы здесь случайно.
Сердце у Веры провалилось.
— Где отец? — спросила она.
— Не знаю. Исчез. Наверное, к какой-нибудь бабе подался. — Бахтиёр говорил грубо, с раздражением. — Вы немедленно собирайте вещи и освобождайте дом. Я его продаю.
— Как продаёте? Улугбек говорил, что всё оформим...
— Ничего он не говорил! — взорвался Бахтиёр. — Этот дом мой по наследству от матери. Отец просто жил здесь. А теперь его нет, и вас здесь быть не должно.
Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё, во что она поверила, рассыпалось в одну секунду.
— Даёте вам три дня, — бросил Бахтиёр и ушёл, хлопнув дверью.
Вера села на террасе и заплакала. Не от жалости к себе — от стыда. Как же она могла так доверять? Как могла поверить в сказку про «потом оформим»?
Дорога в Фергану
Соседка тётя Роза, узнав про случившееся, только качала головой:
— Я же говорила — нельзя без никоха жить. Мужчины все одинаковые.
Но потом, подумав, добавила:
— А может, Улугбек-ака не просто так исчез? Может, что-то случилось? У него же брат в Фергане живёт.
Вера ухватилась за эту надежду как за соломинку. Если Улугбек жив, если он не предал её... Она нашла адрес брата через знакомых, собрала сумку с мёдом и курагой — на всякий случай, если встретится.
Автобус до Ферганы шёл четыре часа. Дорога разбитая, трясло нещадно. Спина болела так, что хотелось кричать. Но Вера терпела. Она должна была узнать правду.
Братa Улугбека звали Акрам. Жил он в старом районе, в доме с голубыми воротами. Встретил настороженно:
— Вы кто будете?
— Я Вера. Искаю Улугбека. Он пропал.
— А... — лицо Акрама изменилось. — Заходите.
В доме пахло лекарствами и старостью. Акрам провёл её в гостиную, усадил на курпачу.
— Улугбек у нас. В больнице лежит. Инсульт был месяц назад.
У Веры перехватило дыхание.
— В больнице? А почему... почему Бахтиёр сказал, что он исчез?
— Бахтиёр? — Акрам скривился. — А он и не знает. Мы ему не звонили. Зачем? Он отца своего в грош не ставит. Только деньги с него требует.
— Можно... можно мне его увидеть?
Акрам кивнул.
— Можно. Он вас помнит. Всё время про русскую учительницу говорит.
В больничной палате
Больница в Фергане была старая, советская. Коридоры пахли хлоркой, стены покрашены в казённый зелёный цвет. Палата на третьем этаже, в ней четыре кровати. Улугбек лежал у окна.
Постарел он страшно. Лицо осунулось, левая рука не двигалась. Но глаза остались те же — добрые, усталые.
— Вера... — прохрипел он, увидев её.
Она подошла, села на край кровати. Хотела сказать что-то важное, правильное, но вместо этого просто спросила:
— Как ты себя чувствуешь?
— Плохо, — честно ответил он. — Думал, не увижу больше.
— Почему не сказал Бахтиёру? Почему не позвонил мне?
Улугбек отвернулся к окну.
— Стыдно было. Больной, никому не нужный... А Бахтиёр... он меня за обузу считает. Лучше пусть думает, что я исчез.
— А я? — голос у Веры дрожал. — А как же я? Он меня выгнал из дома. Сказал, что ты сбежал к другой женщине.
— Что?! — Улугбек попытался приподняться, но сил не хватило. — Он не имел права... Дом не его...
— Чей же?
— Твой. Я завещание написал ещё полгода назад. У нотариуса лежит.
Вера почувствовала, как слёзы подкатывают к горлу.
— Зачем ты это сделал?
— Потому что ты мой человек. Единственный человек.
Они молчали. За окном кричали галки, где-то играли дети. Обычная жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.
Возвращение
Домой Вера ехала уже другой. В сумке лежала копия завещания, которую дал Акрам. Но дело было не в бумаге. Дело было в том, что она поняла: никто ей ничего не должен. Даже Улугбек. Она сама должна за себя постоять.
Бахтиёр встретил её на пороге:
— А, вернулись? Я думал, вы уже съехали.
— Не съехала, — спокойно ответила Вера. — И не съеду.
— Это ещё почему?
Вера достала бумагу.
— Потому что дом завещан мне. Вот документ.
Лицо Бахтиёра исказилось.
— Подделка! Отец не мог...
— Мог. И сделал. — Вера прошла в дом. — А теперь убирайтесь. И не возвращайтесь без приглашения.
Бахтиёр попытался возразить, но в голосе Веры было что-то такое, что он просто развернулся и ушёл.
Вечером пришли соседи. Тётя Роза, дядя Каримжон, ещё несколько человек. Сели на террасе, пили чай.
— Ну и как, Вера-апа? — спросила тётя Роза. — Останешься с нами?
— Останусь, — твёрдо ответила Вера. — Это мой дом теперь.
И впервые произнесла эти слова без сомнения.
Новая жизнь
Прошло полгода. Вера привыкла к тишине большого дома, научилась готовить настоящий плов, завела огород. Но главное — она стала преподавать русский язык детям из махалли.
Началось случайно. Соседка попросила позаниматься с сыном — мальчик плохо говорил по-русски, а в школе требовали. Потом пришли ещё двое, потом ещё. Теперь каждый вечер в доме собиралось человек семь-восемь детей от восьми до пятнадцати лет.
— Вера-opa, а расскажите про Пушкина! — просил десятилетний Жасур.
— А вы в России были? — спрашивала восьмилетняя Дильнора.
Вера рассказывала, учила, иногда читала стихи. Дети слушали с открытыми ртами. Для них она была живой связью с большим миром, с культурой, которую они изучали по учебникам.
На столе всегда лежало письмо от Улугбека. Он писал раз в месяц — коротко, неровным почерком. Рассказывал, что поправляется, что скучает, что гордится ею. Обещал приехать, когда врачи разрешат.
Вера не торопила его. Она поняла: любовь — это не только быть вместе. Это ещё и уметь ждать, прощать, строить жизнь даже в разлуке.
А вечерами, когда дети расходились по домам, она садилась на террасе с книгой и думала: наконец-то она дома. Не в гостях у чужой жизни, а дома. В своём доме, в своей судьбе, которую сама выбрала и сама построила.