Скоро кожа пропитается морем и солнцем, а золотистый песок-кипяток начнет обжигать ноги. Будет самоварный чай с чабрецом под песни Каспия, и вообще, теперь мы заживем иначе. Лето.
«Ну все, инжировое варенье закончилось…» Бабушка отмечает это с радостным сожалением, как бы между прочим, проходя мягким шагом мимо моей комнаты и даже не заглядывая в приоткрытую дверь. Я еще не проснулся: полночи готовился к сессии. Утомился так, что все, кроме истории тюркской литературы, уплыло из памяти, и теперь в сознании сложно восстановить даже простые детали.
Она уже на кухне. До меня доносится громыхание посуды под аккомпанемент льющейся воды – бабушка разлила остатки варенья в расписные кесушки и теперь вымывает из банок золотисто-коричневый сироп. Густой, приторный. В его разводах вся летняя сладость инжира. В детстве я любил собирать пальцем с краев банки остатки роскоши и в порыве удовольствия восклицал: «Ну надо же, как вкусно!» – выдыхая легкий воздух, которого внутри собиралось много-много от ощущения нахлынувшего лета. И в какой-то момент становилось так тесно в груди оттого, что позади осталось слишком много, а впереди, наверное, будет еще больше.
«Прошлогоднее варенье закончилось, значит, лето началось…» Эту мысль в моей полусонной голове реинкарнировал скрип двухстворчатых дверей. Быстро открыв глаза, я вскакиваю, прямо в трусах выбегаю на балкон. А напротив соседи. Вон тетушка Шахназ, завернутая в белый кялагай, сидит на балконе. Вяжет носки-джорабки для единственного внука Шахбаза. На размер больше. Если Аллах позволит, то на следующую зиму.
Оглядываюсь вокруг и осознаю, что деревья во дворе отяжелели, крупные зеленые листья свисают, загораживая небо. День залит солнцем, летним – оно не бледно-зимнее, а желтое, словно в него сары кёк, куркуму то бишь, подмешали.
Жаркий сезон в южном городе – это липкое тело, перегретый воздух и перманентные мысли о море. Благо ехать до него не больше получаса. И даже если только на выходные, пока отпуск не получишь… оно того стоит! Зато уже в пятничный вечер, вдоволь накупавшись в море, возвращаешься пешком на дачу, где в окнах приятный сумеречный отлив, съедаешь охлажденный в колодце арбуз и понимаешь, что у тебя нет никаких планов и тебе некуда торопиться.
***
Помню, как в прошлом июне я один гулял по ниццевской Promenade des Anglais, ел черничное мороженое, смотрел на Средиземное море по левую сторону от себя и понимал, что, по сути, ни одно море, кроме Каспийского, не способно проявлять искреннего человеколюбия. И пусть Каспий не обладает ярким подводным миром, пусть иногда с его горизонта веет нефтью, в нем все равно живет то настоящее, что люди должны ценить, – душевность. В тот миг я осознал, что, куда бы молодость со своим стремлением жить иначе ни заносила меня, Баку – мой единственный причал. Там каждая улица, закоулочек, волна, ракушка – воспоминания. Детство, юность, молодость… И быть может, старость тоже: умирать надо там, где родился. До сих пор каждое мое лето – это Абшерон, врезающийся орлиным клювом в западную полосу Каспия.
Баку – местами старый город, местами вполне европейский мегаполис, пропитанный ностальгией, которая острой занозой сидит в сердцах тех, кто делится эмигрантскими рассказами-воспоминаниями на икеевских диванах пусть больших, но все равно чужих стран.
***
Когда я влюбился в первый раз, это хрупкое, но в то же время необъятное чувство наполнило меня до краев. Носил его с собой, боясь случайно расплескать, – так много его во мне было. И сейчас, уплетая бабушкины кутабы с весенне-сочной зеленью, я с трудом сдерживаю восторг от ощущения лета. Совершенно детский восторг, наполненный воспоминаниями из минувшего, но сохраненного в себе времени.
Наша дача – в поселке Бузовны (недалеко от пансионата, не помню, как он назывался), где все домики разные, но все чем-то схожие. Налетом морской соли на наружных стенах или сыростью в комнатах с видом на море?.. В ней не было ничего особенного, точнее, в чужих глазах она была самой заурядной абшеронской дачей, но для нас – особенной, родной, близкой, называйте как хотите. Зимой она жила в гордом одиночестве ожиданием лета под стук колес проходящих электричек, а в июне, когда мы приезжали, я видел ее улыбку, честно, она даже хвостом (дымовой трубой?) виляла, как верная псина. А говорят, в камнях жизни нет.
За зиму успевал соскучиться по дачной кровати. Железной, небрежно покрашенной желтой краской, с прогнутой сеткой. Ложась на нее, я представлял себя на корабле, плывущем в мир, где дедушка с бабушкой будут жить вечно, где овчарка Мэри нарезает круги вокруг меня, где мама с тетей Джавахир готовят пахлаву на душной кухне. Они злились, когда я мельтешил под ногами. «Просила же не заходить на кухню. Мы тесто месим, а ты здесь бегаешь…» Дачными ночами лучшей колыбельной для меня был стрекот сверчков за окном. А рядом на подоконнике подпоркой для открытых окон служили пожелтевшие журналы. «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Техника – молодежи». Я их считал до ужаса скучными, предпочитая свои книги. Одной из них была «Дети капитана Гранта». Читал ее на пляже, и с моих волос на страницы капала морская вода. Потом страницы высыхали, причудливо изгибаясь. Эта книга до сих пор со мной. Сейчас в тех следах на ней часть детских воспоминаний.
Я помню старое инжирное дерево в дальнем углу дачного участка, под ним отец с дедушкой играли в нарды, периодически подзывая меня к себе. «Сынок, скажи женщинам, пусть чаю нальют». У нас в семье до сих пор принято пить чай с ногулом – никаких тортов, конфитюров, шоколадок… Помню колодец неподалеку от большого айвового дерева. Воду из него мы использовали для полива, пить ее нельзя было из-за повышенного содержания йода. Я подолгу смотрел в темную бездну колодца, опираясь на поросшие мхом края. Моя фантазия вырисовывала на серебряно-черном полотне одноглазого тяпягёза, страшного циклопа-людоеда. Соседский паренек Садых, он в старших классах учился, часто нам рассказывал о нем вечерами на скамейке у калитки своей дачи. «Мы как-то возвращались с Алабашем с моря, уже смеркалось. Вдруг на повороте к Нижней мяхялле появился он. Рычит, пена изо рта, руки огроменные и глаз во лбу, такой большой, синий. Только он хотел напасть на меня, как Алабаш бросился на него. Откусил ему два пальца. Мы поймали бы его, если бы он, сволочь, не сбежал…» – хвалился неповоротливый толстопуз Садых и гордо смотрел на Алабаша, огромного черно-коричневого волкодава с отрезанными ушами и невероятно добрым взглядом.
Неким представлением о единстве отца и сына для меня были поездки с папой и его друзьями в соседний абшеронский поселок Загульбу. По субботам они мужской компанией (из детей брали только меня, я был тихим и неприставучим) собирались на одном из тамошних пляжей. Отдыхали от женщин, говорили на какие-то серьезные и не очень темы. Дядя Юсиф сажал меня на шею, заходил в море, шел на глубину, а я, худой и загорелый, готовился сделать отважный прыжок. Тем временем остальные раскладывали на капоте папиных «Жигулей» набор чисто мужских вкусностей, среди которых величественно возвышался большой сальянский арбуз. Я до сих пор называю большие арбузы «мужскими». Может, потому что в дом их всегда приносят мужчины?..
***
Сегодня экзамен, а завтра меня ждет дача. Уверен, сдам сессию без хвостов. Летом вообще все кажется возможным, вокруг ведь столько света. Жизнь продолжается, пока есть белый цвет. Пока он развевается на балконных веревках, крутится в барабане стиральной машины, отсвечивает в темноте и контрастирует с загорелой кожей, все будет хорошо. Важно не только видеть все оттенки белого в себе, но и замечать их в окружающем мире. Это несложно. Белый ведь и сильный, и стойкий. Не линяет, не выгорает.
Еще из цикла «Эссе Эльчина Сафарли»:
Текст: Эльчин Сафарли
Иллюстрации: Дмитрий Коротченко