Усталость навалилась внезапно, словно кто-то накинул на плечи тяжёлое одеяло. Я потёрла виски и отхлебнула остывший чай. Вечер вторника — время коммунальных платежей. Эта рутина давно стала частью моей жизни, как и многое другое за тридцать лет брака с Андреем.
Монитор освещал лицо голубоватым светом. Я зашла в личный кабинет нашего банка, привычно набрав пароль. Андрей никогда не занимался подобной ерундой. Для него существовали вещи поважнее — работа, встречи, деловые ужины. А счета и платежи всегда были на мне.
Глаза скользнули по графе последних операций, и я замерла. Перевод, которого не должно было быть. Сто двадцать тысяч рублей — сумма, на которую мы могли бы месяц жить безбедно. Имя получателя — Светлана Князева — ни о чём мне не говорило.
Сердце пропустило удар. Проверила дату — позавчера. В этот день Андрей задержался на работе допоздна. По крайней мере, так он сказал.
Я проверила остальные операции за последние месяцы. Нет, больше ничего подобного. Но что, если раньше? Что, если я просто не замечала? Руки похолодели, а в горле пересохло. Распечатала выписку, положила на журнальный столик в гостиной и стала ждать.
Щёлкнул замок входной двери ровно в восемь, как обычно. Андрей появился в проёме, привычно ослабляя галстук.
— Ужин готов? — спросил он, не глядя на меня.
— Да, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Только сначала объясни мне вот это.
Я подвинула к нему выписку. Он взял листок и моментально изменился в лице. Как будто воздух из него вышел.
— Что это за перевод? — спросила я, удивляясь собственному спокойствию.
Андрей медленно опустился в кресло напротив. Его взгляд метался по комнате, словно в поисках спасения.
— Галя, это не то, что ты думаешь, — начал он тихо.
— А что я думаю? — мой голос звенел от напряжения. — Я пока ничего не думаю, я спрашиваю.
Он потёр лицо ладонями, как делал всегда, когда оказывался в тупике.
— Я думал, ты не заметишь, — сказал он наконец, отводя глаза.
Эта фраза ударила больнее, чем я ожидала. То есть он не просто перевёл кому-то деньги. Он надеялся скрыть это от меня. За тридцать лет брака у нас появились дети, внуки, седина, морщины, но, оказывается, не доверие.
— Кто она? — вопрос вылетел сам собой, и я тут же пожалела о нём. Как будто признала очевидное, чего ещё не хотела признавать.
Он поднял на меня глаза, полные странного выражения — не раскаяния, нет. Скорее, облегчения.
— Это долгая история, Галя.
— У меня вся ночь впереди, — ответила я, чувствуя, как внутри нарастает холодная ярость.
Но Андрей только покачал головой и вышел из комнаты. Хлопнула дверь спальни. В нашем доме стало на одну тайну больше, и я поняла, что сегодня не усну.
Неожиданное открытие
Утро не принесло облегчения. Андрей ушёл на работу раньше обычного, оставив на столе записку: «Поговорим вечером». Эти два слова только усилили мою решимость.
Светлана Князева. Имя крутилось в голове, не давая покоя. Я сидела с чашкой остывшего чая, когда пришла мысль проверить социальные сети. Удивительно, как быстро нашлась нужная страница. Молодая женщина, лет тридцати, светловолосая, улыбающаяся. На аватарке — с маленьким мальчиком на руках. В графе «семейное положение» — замужем.
Руки дрожали, когда я записывала номер телефона, указанный в контактах. Может, не стоит? Но что-то внутри требовало правды. Всей правды, без купюр.
Набрала номер, затаив дыхание. После третьего гудка раздался мягкий женский голос:
— Алло, слушаю вас.
— Здравствуйте, — мой голос звучал неестественно спокойно. — Меня зовут Галина Петровна. Вы меня не знаете, но...
— Я знаю, кто вы, — перебила она. — Вы жена Андрея Николаевича.
Что-то оборвалось внутри. Значит, она знала обо мне. А я о ней — нет.
— Да, — выдавила я. — Скажите, кто вы для моего мужа?
Пауза. Затем вздох.
— Я его дочь.
Комната поплыла перед глазами. Дочь? Какая ещё дочь? У нас двое детей — Костя и Маша. Оба взрослые. И никаких других детей не было... или были?
— Это какая-то ошибка, — прошептала я.
— Нет, Галина Петровна. Ошибки нет. Мне тридцать два года. Папа помогает мне всю жизнь. Просто... не афиширует это.
Тридцать два года... Значит, когда мы с Андреем только поженились, у него уже была другая женщина? И ребёнок?
— А ваша мать? — вопрос вырвался сам собой.
— Умерла десять лет назад, — ровно ответила Светлана. — Послушайте, я не хочу создавать проблем. Если перевод стал причиной конфликта, я могу вернуть деньги.
— Дело не в деньгах, — горечь подступила к горлу. — А в тридцати годах лжи.
— Папа любит вас, — вдруг сказала она. — Всегда говорил, что вы — его тыл и опора. Просто он... не знал, как рассказать. А потом стало слишком поздно.
Я молчала, переваривая услышанное. Андрей, мой Андрей — тот самый, с которым мы строили жизнь, растили детей, планировали будущее — всё это время жил двойной жизнью. И, видимо, считал это нормальным.
— Спасибо за откровенность, — сухо произнесла я и положила трубку.
На душе было пусто и гадко. Словно вместе с этим разговором из меня вынули что-то важное — доверие, веру в нашу семью, уважение к человеку, с которым прожила полжизни.
За окном шумел весенний дождь. Я смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала о том, что наша жизнь — такая же: кажется прозрачной, а на самом деле искажает всё, что за ней находится. И никогда не знаешь, что скрывается по ту сторону стекла.
Телефон в руке казался обжигающе горячим. Нужно было позвонить детям. Нашим детям. Они имеют право знать, что у них есть... сестра. Сводная сестра, о которой никто из нас не подозревал все эти годы.
Когда рушатся стены
Дети приехали к вечеру. Я попросила их обоих, хотя обычно мы собирались только по праздникам. Маша примчалась первой — всегда такая отзывчивая, даже в свои тридцать четыре оставалась папиной дочкой. Костя подъехал через полчаса, серьёзный, немногословный, как и его отец.
— Мам, что случилось? — Маша обняла меня в прихожей. — У тебя голос был такой... странный.
Я молча провела их на кухню. За годы семейной жизни она стала местом не только для готовки, но и для всех важных разговоров. Сколько откровений слышали эти стены — первые влюблённости детей, новости о поступлениях, о свадьбах, о внуках...
— Садитесь, — сказала я, наливая чай. Руки предательски дрожали.
— Мам, ты меня пугаешь, — Костя нахмурился. — Что-то с папой?
— С папой всё в порядке, — я сделала глубокий вдох. — Но есть кое-что, о чём вы должны знать.
И я рассказала им всё. О переводе, о звонке, о сестре, которой никогда не было в их жизни. С каждым словом лица детей менялись. Костя каменел, Маша бледнела.
— Это какая-то ошибка, — Маша заговорила первой. — Папа не мог...
— Мог, — перебил её Костя. — И, похоже, прекрасно справлялся все эти годы.
Повисла тяжёлая тишина. Маша крутила в руках чашку, не глядя на меня.
— Может, он просто помогает ей? — наконец произнесла она. — Ну, знаешь, как благотворительность. Или долг перед её матерью.
— Света назвала его папой, — устало сказала я. — И сказала, что он помогает ей всю жизнь. Всю её жизнь, понимаешь? Тридцать два года лжи.
Костя резко встал, прошёлся по кухне.
— Я поговорю с ним, — процедил он сквозь зубы.
— Не надо, — я покачала головой. — Это между мной и вашим отцом.
— Нет, мам, — Костя оперся руками о стол. — Это касается всех нас. Он обманывал не только тебя, но и нас. У меня, оказывается, есть сестра, о которой я узнаю в тридцать семь лет? Серьёзно?
Маша всхлипнула.
— А вдруг это недоразумение? Может, она какая-нибудь аферистка?
— Она его копия, — тихо сказала я, вспоминая фотографию. — Такие же глаза, такая же линия подбородка. Только в женском варианте.
Тишина снова заполнила кухню. Каждый погрузился в свои мысли. И я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой — несмотря на то, что рядом были мои дети. Или, может быть, именно поэтому. Потому что теперь между нами появилась трещина. Потому что их отец, мой муж, оказался совсем не тем человеком, за которого мы его принимали.
— Что ты теперь будешь делать? — спросила Маша, глядя на меня покрасневшими глазами.
Хороший вопрос. Что делать женщине, которая в шестьдесят лет узнаёт, что её брак был построен на лжи? Уйти? Остаться? Простить? Возненавидеть?
— Не знаю, — честно ответила я. — Пока не знаю.
Костя подошёл и обнял меня за плечи — крепко, как в детстве, когда я защищала его от грозы или страшных снов.
— Я с тобой, мам, — сказал он твёрдо. — Что бы ты ни решила.
Маша молчала, теребя салфетку. Я видела, как она разрывается между любовью к отцу и преданностью мне. И не винила её — когда рушится мир, который считала незыблемым, трудно сразу найти точку опоры.
— Я переночую у тебя, — вдруг сказала Маша. — Не хочу, чтобы ты была одна, когда папа вернётся.
В этот момент я почувствовала, как тяжесть внутри становится немного легче. Что бы ни случилось дальше, у меня есть они — мои дети. Настоящие, родные. И это — единственная правда, за которую я готова держаться.
Разговор по душам
Вера позвонила сама. Я собиралась отключить телефон — ни с кем не хотелось говорить. А тут она, будто почувствовала.
— Галка, — сказала без приветствия, — я сегодня пироги с яблоками затеяла. Приезжай, а?
Я судорожно вздохнула.
— Вер, не могу…
— Не глупи, — отрезала она. — Кожу у Андрея — потом. А сейчас бери такси. Жду.
Вера знала меня сорок лет, ещё со студенческой скамьи. Видела, как я влюбилась в Андрея, держала меня за руку, когда рожала Костю, первая обняла, когда родилась Маша. Она понимала меня без слов.
Когда я приехала, Вера молча всунула мне в руки чашку чая, поставила на стол румяный пирог и села напротив. Не спрашивала — ждала. И я рассказала всё — про выписку, звонок Светлане, разговор с детьми.
— Тридцать лет, Вера, тридцать! — поражалась я собственным словам. — И я ничего, ничегошеньки не знала. Как так можно? Мужчина, с которым я прожила жизнь, воспитала детей… И он — отец другого ребёнка, от другой женщины.
— Ты его любишь? — вдруг спросила Вера.
Я открыла рот и... не нашлась с ответом. Любила ли я Андрея? Конечно, иначе зачем эти годы рядом? Но что такое любовь после тридцати лет брака? Привычка? Зависимость? Страх одиночества?
— Не знаю, — честно ответила я. — Думаю, да. Ведь жила с ним, терпела его вечные задержки на работе, командировки... — я осеклась, догадка обожгла изнутри. — Думаешь, он ездил к ней?
Вера пожала плечами.
— Не знаю. Но Галь… Ты чего хочешь-то? Простить? Развестись? Или дать ему по башке сковородкой и забыть?
Я хмыкнула. У Веры всегда была способность в самый тяжёлый момент сказать что-нибудь этакое.
— Помнишь аспирантуру? — вдруг спросила она, откусывая кусок пирога.
Я кивнула. Ещё бы не помнить. Мне прочили научную карьеру, руководитель нахваливал мою дипломную работу. И тут — предложение Андрею в другом городе. Конечно, я выбрала семью.
— А помнишь тот конкурс профессионального мастерства? Когда ты выиграла путёвку во Францию?
— Конечно, — я улыбнулась. — Так и не съездила. У Кости были соревнования.
— И как — стоило оно того?
Я нахмурилась. Что за вопрос такой?
— Конечно, стоило. Костя тогда занял первое место. А потом поступил в физкультурный.
— Галь, — Вера накрыла мою руку своей, — а когда ты в последний раз делала что-то только для себя? Не для мужа, не для детей, не для внуков — для себя?
Я задумалась. И не смогла вспомнить.
— Я всегда верила, что если быть честной — это вернётся, — сказала я тихо. — А теперь понимаю, что должна вернуться к себе. К той девчонке, которая мечтала о научной карьере, о путешествиях, о книгах.
— Знаешь что, подруга, — Вера вдруг хитро прищурилась, — а поживи-ка ты немного у меня? Кровать есть раскладная, Андрей от шока даже проголодается — сам себе готовить будет. А ты подумаешь.
Я покачала головой:
— Куда мне в моём возрасте… Шестьдесят лет, полжизни в одном браке.
— А не шестьдесят, так шестьдесят один, — отрезала Вера. — Не зря говорят: «Если не сейчас, то когда?».
Вечером, вернувшись домой, я увидела Андрея на кухне. Сидел сгорбившись, крутил в руках чашку. Увидел меня — встрепенулся:
— Галя, нам надо поговорить…
Я посмотрела на человека, с которым прожила тридцать лет. Отец моих детей. Дед моих внуков. Человек, ради которого я отказалась от стольких своих желаний.
— Не сегодня, — ответила, проходя мимо.
В спальне достала с антресолей старый чемодан. Пора начинать жить для себя.
Новая глава
Юрист оказалась молоденькой девчонкой, лет тридцати. Вошла я — и она сначала даже растерялась.
— Вы к кому?
— К вам, Анна Сергеевна, — я протянула ей паспорт. — Записывалась на консультацию.
Она быстро собралась, выпрямила спину, жестом указала на кресло. Расспросила обо всём подробно — и о дате свадьбы, и о детях, и об имуществе. Я отвечала чётко, как на экзамене. А под конец выложила главное:
— Мне нужно защитить своё имущество, но развода пока не хочу.
Думала, удивится. Но Анна только кивнула:
— Разумный подход, Галина Петровна. Многие в сердцах сначала подают на развод, а потом разбираются с финансами. И часто оказываются в минусе.
Она быстро что-то набрала на компьютере, развернула монитор ко мне:
— По закону, половина вашего имущества принадлежит вам. Даже если основным добытчиком был супруг. Ваш домашний труд, воспитание детей имеют не меньшую ценность, — она помедлила. — Вы же всю жизнь работали?
— Библиотекарем, — кивнула я.
— Тем более, — Анна улыбнулась. — Сегодня же открываем личный счёт и переводим на него половину ваших сбережений. Затем нужно оформить доверенность на недвижимость. И, я подчеркиваю, всё это абсолютно законно.
В банке девушка за стойкой уставилась на меня с недоумением:
— Вы хотите перевести сколько?
— Половину средств с нашего семейного счёта, — спокойно повторила я. — На новый, который оформлен только на меня.
— А ваш муж знает?
Я посмотрела на неё как на неразумного ребёнка:
— Девушка, эти деньги заработаны в браке. Половина — моя по закону. Но если у вас есть сомнения, могу вызвать своего юриста. Или руководство банка.
Чудеса! Сработало. Через час я вышла из банка с новенькой карточкой и ощущением, что горы могу свернуть.
Дальше был Многофункциональный центр. Аннулирование старых доверенностей на Андрея, оформление новых — на детей.
Ближе к вечеру позвонила Вера:
— Ну как? Справилась?
— Представь себе! Чувствую себя героиней какого-то фильма.
— Возвращаешься домой?
Я помедлила.
— Знаешь, нет. Можно я поживу у тебя немного? Надо подумать.
Домой заехала только за вещами. Быстро собрала самое необходимое. На кухонном столе оставила короткую записку: «С этого дня я распоряжаюсь только тем, что моё. Заботься о ком хочешь, но не за мой счёт».
Уже на пороге столкнулась с Андреем. Он застыл с ключами в руке:
— Галя, что происходит?
— Пожить отдельно хочу. Разобраться в себе.
— Но почему? — Он шагнул ко мне. — Что бы ни случилось, мы же не чужие люди...
— А знаешь, Андрей, — я впервые за долгое время посмотрела ему прямо в глаза, — похоже, что чужие. Только я этого не замечала.
И вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Впервые за тридцать лет я захлопнула дверь не в нашу квартиру, а в нашу прошлую жизнь.
У Веры было тепло и спокойно. Она не лезла с расспросами, не причитала. Заварила чай с ромашкой, достала пирог. Телефон разрывался от звонков Андрея.
— Ответишь? — тихо спросила Вера.
— Нет. Позже. Сначала надо разобраться с собой.
Она понимающе кивнула:
— Правильно. Сначала мы, потом — они.
Я позвонила только детям, чтобы не волновались. С Машей разговор вышел нервный:
— Мам, ты с ума сошла? В твоём возрасте... Из-за какой-то дочки?
— Маша, — я старалась говорить спокойно, — дело не в дочке. Дело в доверии. В уважении. В тридцати годах лжи.
Костя отреагировал иначе:
— Наконец-то, мам. Давно пора было.
На ночь выключила телефон. А утром достала из чемодана старую папку с моими научными статьями. Полистала. Может, ещё не поздно?
Возвращение к себе
Три месяца пролетели как один день. Кто ж знал, что в моём возрасте жизнь может так перевернуться.
Комната у Веры маленькая, но уютная. Своя полка для книг, стол у окна. По утрам солнце такое яркое, что жмуришься. Вера ругалась — купи шторы! А мне нравилось просыпаться от солнца, а не от будильника, заведённого на время, когда надо вставать и готовить завтрак Андрею.
На работу устроилась неожиданно быстро. Зашла в районную библиотеку просто посидеть, почитать. А там объявление — требуется сотрудник на полставки. Начальница, Татьяна Викторовна, оказалась моложе меня лет на десять, но толковая. Спросила про опыт, про образование. А через два дня перезвонила:
— Выходите в понедельник, Галина Петровна. С документами и хорошим настроением.
И закрутилось. Утром — библиотека, днём — прогулки, вечером — кружок Вериных подруг. Собирались раз в неделю — кто с вязанием, кто с вышивкой. А я с книгами. Читала им вслух, а потом обсуждали. Внимательные слушательницы оказались, даже спорили иногда до хрипоты.
Андрей звонил каждый день. Первое время я трубку не брала — не готова была говорить. Потом стала отвечать, но коротко. Да, жива-здорова. Нет, не вернусь пока. Да, у детей всё хорошо.
Маша приезжала чаще всех, всё пыталась помирить нас. Не понимала, что тут мирить-то? Тридцать лет вранья не исправишь одним разговором. Костя был сдержаннее — только спросил как-то:
— Ты как, мам?
— Нормально. Даже, наверное, хорошо.
— Знаешь, — сказал он задумчиво, — ты похорошела. Глаза блестят. Так держать.
А вчера проснулась с мыслью — пора домой. Не к Андрею — к себе. В свою квартиру, к своим вещам, к своим книгам. Хватит прятаться.
Вера помогла собраться, только спросила:
— Уверена? Может, снимешь квартиру?
— В шестьдесят лет? — я рассмеялась. — Глупости. Это мой дом не меньше, чем его.
...Дверь открылась до того, как я вставила ключ. Андрей стоял на пороге — осунувшийся, с отросшей щетиной.
— Галя... — голос хриплый, будто давно не говорил.
Я молча прошла мимо, занесла чемодан в квартиру. Всё как прежде — фотографии на стенах, книги на полках. А я другая.
— Нам надо поговорить, — Андрей шёл за мной по пятам. — Я должен объяснить...
— Не сейчас, — я обернулась к нему. — Может быть, потом. Когда-нибудь.
Он кивнул, поджал губы:
— Ты... ты совсем вернулась? К нам?
Я долго смотрела на него. Человек, с которым прожила тридцать лет. Отец моих детей. Дедушка моих внуков. Чужой человек.
— Я не вернулась к тебе, — сказала наконец. — Я вернулась к себе.
Мы стали жить как соседи. Вежливые «доброе утро», дежурные фразы о погоде. Готовили отдельно, ели отдельно, спали в разных комнатах.
Через неделю он оставил на столе конверт. Внутри фотография — молодой Андрей с девушкой, удивительно на него похожей. И короткая записка: «Когда будешь готова выслушать — я расскажу. И познакомлю вас».
Я долго смотрела на снимок. Потом убрала в ящик стола. Не сейчас. Может быть, потом. Когда рана затянется.
А пока у меня своя жизнь. Без лжи, без притворства, без компромиссов. Впервые за долгие годы я живу для себя. И, знаете, это не так уж плохо.
Старая глупая Галя умерла. Родилась новая — смелая, решительная, своевольная. И этой новой Гале только шестьдесят. Впереди — целая жизнь.