Кукушки. Глава 28
Поначалу он скрывался от людей в небольшой охотничьей избушке, на которую наткнулся, когда перетаскивал припасы из лодки поглубже в лес. Заботливые охотники оставили в ней запас дров и даже немного серой соли в грязной тряпице, спрятав её и лучины в старом, полуразвалившемся сундуке невесть как попавшим сюда.
Также здесь имелись нары, прикрытые полуистлевшими тряпками и небольшая печь, которую он боялся зажечь, опасаясь погони со стороны скитников. Первое время он только и делал, что спал, вздрагивая во сне исхудавшим телом и подтягивая под себя озябшие, босые ноги. Во сне он часто видел Кокушки и то, как сидит он у реки, и вяло текущая её вода уносит прочь все его тревоги и заботы. В этот момент губы его растягивались в блаженной улыбке и на нары стекала слюнка, как у младенца, который только что славно отобедал у теплой материнской груди.
Долго находиться в домике не представлялось возможным и он, подсобрав нужное в котомку, найденную в лодке, двинулся в дальний путь, в Кокушки, к семье, о которой он не так часто и вспоминал. По дороге он примкнул к небольшому отряду, состоявшему из крестьян, двигавшихся пешком в сторону Тобольска.
Был он с людьми неприветлив и нелюдим, в одиночестве, прячась и давясь быстро ел взятую с собой еду и не брезговал ночным воровством, когда попутчики крепко спали под звездным, летним небом. За то был нещадно и неоднократно бит и постепенно опускался всё ниже и ниже, теряя человеческий облик и становясь больше похожим на жалкого, замученного зверька, огрызающуюся на руку, которая пытается его погладить.
Любава вела службу, плавно выводя голосом знакомые строки духовных стихов. Вот уже несколько раз вставала она к аналою вместо мужа, и община безропотно внимала ей, негласно считая её новым наставником. Вернувшийся из странствий Осип утратил доверие общинников, Савин самоустранился, отдав предпочтение хозяйству и дому и как-то само собой так получилось, что Любава, незаметно для себя, начала проводить службы и выслушивать жалобы и просьбы других общинников.
К обычным заботам теперь добавились и другие, но она, покрепче затянув платок несла на своих плечах неимоверный труд настоятельницы. Первое, о чем подумалось ей, был Осип, вернее бесцельные его блуждания по лесу и странные молитвы, которые он произносил на заросших травой полянах. Был дядька непохожим на себя, всё бормотал о геенне огненной, которая всех их ждет и даже попытался сжечь свой собственный дом будучи в непонятном приступе.
Любава приказала закрыть его в отдельной избе, организовав возле неё дежурств, по очереди, из общинников. Нашлись, конечно недовольные, но для каждого из таких у неё было своё веское слово, что те затихли в своих избах, опасаясь переходить дорогу той, что постепенно набирала силу. Любава забрала под своё крыло Пелагею с дочерьми, справедливо полагая, что своя ведунья завсегда пригодится, поселив их в новенькой избе, отстроенной специально для них в околотке общины.
Знахарка вела себя скромно, уважительно, голову не задирала, памятуя своё недавнее голодное существование, а их дети Анфим и Епифарья стали лучшими друзьями для друг друга. Они много времени проводили вместе, относясь друг к другу, как родные брат и сестра.
Тихо и вольготно жилось людям в Кокушках. Вдали от вселенской суеты строили они свой маленький мирок, наполняя его тихой радостью, ожиданиями и надеждами. Рождались и умирали, молились и работали, не обращая внимания на бурлящие потоки внешнего мира, брызги от которого нет-нет да долетали до их деревни.
Стояла жаркая августовская пора, то самое время, когда пора выходить в поля на уборку урожая. Савин день и ночь пропадал в степях, заскакивая домой лишь на молитвы. Почерневший от солнца, он лишь отмахивался от жены, как от надоедливой осенней мухи, кружащей над головой, потом всё потом, главное прибрать, убрать всё до последнего колоска собрать, чтобы зимой не сосать от голода лапу.
Любава покорно замолкала, кормила и жалостливо рассматривала натруженные руки исхудавшего мужа, лето было тяжелым, засушливым. Костоламовские дети все руки повытянули нося воду в огород из обмелевшей Бишкильки. Сама Любава, подсчитывая хозяйское добро вздыхала и с тревогой смотрела на бездонное, словно отцветшее от жары небо, молясь, чтобы удалось собрать хоть что-то.
-Матушка, -окликнул её вытянувшийся в росте Анфим, -доглядай за дядькой Осипом велел тебе передать, что он тебя видеть желает по срочному делу, -сказал он, подходя к ней.
-Какие у него теперича дела? – с горечью ответила ему Любава, разглядывая мелкую репу у своих ног, -у него сейчас одна недолга: лежи на печи, да семечки лузгай. Передай, что как только освобожусь, приду, а ты, сыночек, воды в баню натаскай, да дров приготовь, не то тятя наш с поля вернется, а у нас и не готово ничего.
-Хорошо, матушка, сейчас ребятню соберу, - с готовностью откликнулся Анфим, трепетно и нежно любивший свою мать и как подросток всеми силами скрывавший это.
-Ты ж мой помощник, -Любава провела рукой по его отросшим волосам и тихо улыбнулась, когда сын уклонился от неё, -совсем взрослый, -подумалось ей, -глядишь и свадьбу скоро играть станем. Она высыпала репу в корзину, как станут топить печь, запекут и отряхнув руки от сухой земли поспешила в избу Осипа.
-Что ж ты меня, Любава Григорьевна, как каторжанина какого взаперти держишь? –поприветствовал её дядька с порога, -али мы, не родня с тобой больше?
-Как не родня, Осип Трофимович, как не на есть самая настоящая, только вот не я тебя сюда определила, а муж мой, а уж и перечить ему не смею.
-Хитра, ох и хитра ты, Любава Григорьевна, вся в мать пошла! Мне ли не знать, кто на вашем дворе главный? Люди сказывают, что ты всем в доме, да и в общине заправляешь!
-Да кто говорит-то, -нарочно удивилась и всплеснула руками гостья, -разве ж сороки на плетне, а остальным недосуг болтать, сам знаешь, неурожай у нас нынче, чую голод близится.
-У Костоламовых запасов не на один год, -сурово обрезал её дядя.
-Так не обо мне речь, об общинниках думаю –отбрила его Любава.
-А что скажут они, когда узнают, что родила ты сына не от Савина, а? –ощерился он кривой улыбкой, от которой у женщины враз похолодели руки и ноги, показалось ей, сам диавол посмотрел на неё глазами Осипа. Она выпрямила спину, не хватало ещё, чтобы он увидел, как она боится и незаметно вытерла мокрые ладони об юбку.
-Савин знает давно, спокойно ответила она Осипу, привирая родственнику, -а что касается остальных, то у каждого своя тайна имеется. Взять к примеру, тебя Осип Трофимович, ты ведь так и не поведал нам, где сыновей своих отправившихся с тобою в поездку потерял? Своею ли смертью они умерли, али подсобил кто!?
-Ты что же, поганая баба, думаешь, что я их жизни лишил? –тут же взвился с места Осип.
-Не я, -усмехнулась гостья, -люди говорят, -добавила она и вышла из избы, оставив собеседника в ярости.
-В оба глаза за ним гляди, -попросила она Егора, охранявшего избу в этот день,-ежели чего беги до нас, неровен час устроит пожар дядюшка, все по миру пойдем, -наказала она, спеша в сторону дома.
Феофан, наблюдавший за Кокушками из кустов, долго смотрел вслед ушедшей Любаве. Изменилась она, подойти страшно. Вернувшись в родное гнездо, он не решился сразу объявиться семье и вот уже несколько дней пасся в кустах, пытаясь разобраться с тем, что происходит в деревне.
Вернувшийся Осип под замком, общиной правит Любава, а собственная семья живет в другом околотке. Промышлял он, в целях пропитания, в чужих огородах и завидовал наставнику, которому то и дело приносили корзинки с едой. Теплые дни позволили ему выкупаться в реке, а украденные вывешенные на просушку чьи-то вещи позволили привести себя в относительный порядок.
Как голодный зверь ходил он по ночным Кокушкам, стараясь не столкнуться с дозорными, которые время от времени проходили по улицам деревни. Стрельцов было нигде не видать и Феофан осмелел, начал ненадолго появляться и днем, всё равно она стояла пустая, практически всё взрослое и работоспособное население было в полях.
Он высматривал пустые избы, которые отродясь не запирались и отсыпался в них днем, забирая попутно съестное, что встречалось ему по пути. По деревне поползли нехорошие слухи о том, что завелась в ней нечистая сила, которая орудует в избах, пока люди работают в полях. Любаве пришлось собрать сход и пообещать общинникам, молитвой изгнать нечистого из Кокушек.
Пелагея, отряженная Любавой в лес для сбора трав, осторожно пробиралась через сучковатый и заваленный павшими деревьями лес. Засуха прошлась и по лечебным травам, высушив их на корню. Только в глухих местах, ближе к болотам и лесным ручьям ещё можно было найти хоть что-то. Погруженная в свои мысли она вовсе не замечала того, что Феофан следует за ней по пятам, стараясь не попадаться ей на глаза. Женщина тихо ворковала над найденным болиголовом, когда сзади её обхватили руки и знакомый голос прошептал:
-Как же я рад видеть тебя, разлюбезная моя Пелагеюшка. Высокая, могутная она легко вывернулась из чужих рук и обернувшись с удивлением увидала перед собой сбежавшего мужа.
-Что не рада? –оскалившись спросил её Феофан и она вдруг увидела в этом человеке, не ласкового, непутевого ранешнего мужа, который распевал вместе с детьми духовные песни, а настороженного, озлобившегося зверя, готового напасть сию же минуту.
-Отчего не рада? –ответила она как можно спокойней, -не ждала, не гадала, думала уж сгинул ты навеки вечные. Глазоньки все повыплакала горькими слезами, не чаяла, что встретимся вновь.
-А я стало быть живой, -Феофан огляделся по сторонам и присел на поваленную березу, вытянув перед собой избитые в кровь ноги.
-Где ж ты был столько времени Феофанушка? –спросила Пелагея, наклоняясь над найденным растением, все части которого были смертельно ядовитыми, особенно недозревшие семена. Мало кто знал, что это ядовитое растение может стать помощником при некоторых болезнях, но обращаться с ним нужно было крайне осторожно.
-Где был, там меня нет, -резко ответил ей муж, -расскажи мне лучше, что тут у вас происходит в Кокушках, уехали ли стрельцы и почему наставник находится под замком?
-Что ж ты про детишек наших ничего узнать не желаешь? Не спросишь, как жили мы без тебя и почему Родион нас из общины своей словно поганой метлой вымел? –тихо спросила она, выпрямившись во весь свой немаленький рост.
-Дочерьми красуются, а с сыновьями в почете живут! - махнул рукой Феофан, давая понять, что ему неинтересны новости о дочерях. В глазах у Пелагеи потемнело от злости и обиды:
-Ну, извини, разлюбезный муженек, что не сподобилась я тебе сына подарить, но женою тебе была славной и дочери наши, как на подбор-красавицы все!
-Это так, видал я их на днях, -буднично сказал муж, -лицом явно не в мать пошли, -не утерпел он и продолжил:
-А сын у меня имеется, славный вырос, достойным продолжателем рода моего станет!
-Это кто ж таков, -спросила его Пелагея срывающимся от слёз голосом.
-Не бабского ума это дело! –оборвал её Феофан и эти его слова словно отрезвили женщину она посмотрела на мужа, но уже совершенно другими, новыми глазами.
-Не понимаю, почему в общине всем заправляет баба? – разорялся на березе он, -разве гоже ей указы раздавать? А Пелагее вспомнилась вдруг зима, холодная изба и голодные дочери с мольбой, глядящие на неё, припомнилась служба, на которой наставник Родион заявил, что не желает больше видеть их в своей общине и Пасха ещё тогда, в далёкой жизни при муже, когда ломала она голову над тем, что подать на стол маленьким своим детям.
-Что дальше думаешь делать? –спросила она его.
-Подхарчусь маленько у вас и дальше двину, в Санкт-Петербург, -ответил, поднимаясь и шагнув вперед Феофан, ничуть не заботясь и не думая ни о ней, ни о их девочках. Пелагея оглянулась по сторонам и применив на земле увесистый комель дерева легонько подхватила его и изо всех сил опустила на голову впереди идущего незадачливого муженька, вложив в удар всю свою женскую обиду и злость.