Кукушки. Глава 27
Всё, что могла для Пелагеи Любава исполнила, в тайне от мужа отправляла к ней сына, передавая продукты, организовала подвоз дров, собрала набор трав для лечения Епифарьи.
Савин, доверяя жене, амбары не проверял, а домочадцы, боясь опалы с её стороны хоть и знали, что творила она за его спиной, но благоразумно молчали, помня, что ночная кукушка дневную завсегда перекукует. Тихая, местами благостная жизнь убаюкивала Кокушки в своих объятьях, подбрасывая людям то снежка, то морозы. Костоламовы вывозили навоз из конюшен, воспользовавшись славным, солнечным мартовским днем, когда во двор заскочил чей-то ребятенок, крича, как оглашенный во весь рот:
-Наставник домой вернулся!
-Как вернулся? Живой? –глупо спросила одна из невесток, бросая на подтаявший снег веревку от плетенного из лозы короба. Любава коротко взглянула на неё, глазами пеняя той на глупость и схватила мальчишку, подпрыгивающего от разрывающих его новостей, за руку.
-Стой, не мельтеши! –прикрикнула она него, -рассказывай ладом, - кто вернулся, куда? К кому?
-Наставник Осип вернулся, мне велено вас позвать, -жалобно ответил ей мальчик, потирая руку, которую Любава, сама, не замечая этого сильно сжала.
-Вот, дела! –не выдержал Савин и сняв с головы шапку, ударил ею по своей ладони, -столь годов дома не было, а глядишь ты, живой! Что вытаращились, -прикрикнул он на домочадцев, -работать кто будет? Навоз сам себя на огород не отвезёт, продолжайте работу, -приказал он,-а мы с любушкой до Логиновых сходим. Да смотрите мне, чтоб дочиста выскребли всё! Вернусь, проверю!
-Переодеться бы, - тихо остановила его жена, - не в таком же виде гостям являться, в сене да навозе, чай не растает Осип, наш дожидаючи, мы его дольше ждали. Они подхватились и дружно отправились к избе, оставив остальных, изнывающих от любопытства, доделывать работу.
Ссохшийся Осип, который казался раньше Любаве высоким и могучим, молча сидел во главе спешно накрытого стола. Глубокие, с палец толщиной, морщины избороздили его лоб, темные глаза печально смотрели на Любаву. От былого, властного человека, могущего кулаком остановить быка осталась лишь оболочка.
- Приветствуем вас, Осип Трофимович, -поклонилась она хозяину, перекрестив лоб перед красным углом.
-Милости просим к столу, -ответил ей он, движением брови показывая жене, чтобы она обмахнула скамью перед гостями. Изба была полна, старшие в семьях все собрались здесь по приглашению Осипа.
-Где ж вы так долго были, Осип Трофимович и где сыновья ваши, с которыми в путь отправились? –спросил Савин, не обращая на знаки, которые подавала ему жена. Был от твердокож, не имел такта и совсем не чувствовал чужой боли, которую тут же разглядела в хозяине Любава. Дядя её словно спекся от горя, об этом говорили его усталые глаза, натруженные руки безвольно лежащие на коленях, скорбно опущенные уголки губ.
-Что ж, -глухим голосом ответил тот, -пришло время поведать вам всем, что произошло. Он кашлянул, а его супруга спешно вытерла ладошкой глаза, она уже знала, что любимые сыновья сгинули в далеком краю.
-Как вы помните, отправились мы с Ивашкой и Лучкой по торговым делам в Тобольск, -начал свой рассказ Осип, -хоть и сложна была дорога, но добрались мы благополучно и дела порешали успешно, уж было собрались в обратный путь, но не тут-то было, были схвачены воинской командой и насильно отправлены конвоем в Санкт-Петербург.
Кто-то из присутствующих общинников ахнул:
-В то гнилое место?
-Так и есть, туда где строился возле крепости на Заячьем острове новый город. Пообещали нам, что, отработав по три месяца сможем мы вернуться в родные Кокушки и даже платили неплохо: по рублю в месяц. Вряд ли с этих денег озолотиться можно, но всё ж деньги неплохие. Рядом с крепостью образовался поселок, чуть позже начала расти слобода. Не умно начали строить её, хаотично, как попало, вот царь наш Петр Лексееич и взъярился, самолично начертал план будущего города, а мы стало быть должны были этот план осуществить.
Грунт там слабый, зыбкий. Дома только на сваях и выдержали бы, а вбивать их можно было зимой, когда был лед, вот этим мы с сыночками и занимались. К тяжкому труду привычные, да и погодой нас не испугать, но сыны мои и первой зимы не пережили, остались там, а я стало быть вот возвернулся. Он замолчал, угрюмо уставившись в пол, но зато взвыла его жена, слезы которой подхватили невестки и детишки Ивашки и Лучка.
-Аспид на троне, как есть аспид, -тихо сказал Осип, морщась от женских слёз, -подальше держаться надобно нам от всей этой мирской суеты и пустоты, в Кокушках наше спасение.
Молча возвращались домой супруги Костоламовы. Любава жалела безвинно сгинувших братьев, испытывая тихую радость от возвращения Осипа, Савин же, имея звериное нутро чувствовал, как сильно изменился наставник, словно жившая в нем пружина сжалась и собралась, чтобы распрямиться и ударить.
-Лучше бы и не возвращался вовсе! – с досадой думал он, -только спокойно жить стали, а тут такие изменения. Собери-ка всех домочадцев сейчас, -буркнул он Любаве, когда они дошли до своих ворот.
-Зачем, Савин? Для молитвы вроде как рановато? –спросила она, заходя следом за ним во двор.
-Разговор вести стану, -откликнулся муж, проходя к стайкам, чтобы проверить как убран навоз, -как бы беды какой не случилось, -негромко сказал он жене и у той враз застучало бешено сердце от недоброго предчувствия.
Мечущейся душе нигде места нет. Вот и Феофан скитская жизнь была не к душе. Строгие порядки, ежедневный, тяжелый труд оптимизма не добавляли. Преподобный Нил был суров и молчалив и хоть принял Феофана в скит, исподволь за ним присматривал, не видя в нём рвения служить Богу.
-Слава и благодарение Премилосердному Господу, Своим дивным Промыслом избавившему нас от всей этой мирской суеты и пустоты и направившему ноги наши на путь мирен, в тихой обители тружеников Божиих! – Феофан привычно молился, но мысли его были далеки от этого места. Вот уже несколько дней обдумывал он план побега из скита, решив вернуться обратно в Кокушки и сдаться на милость стрельцам.
По снегу и нечего думать соваться, не зная дороги далеко не уйдешь, а вот по теплу шансов больше хоть и густой лес вокруг, но несколько раз в месяц приплывает к скиту лодка, привозя новых послушников и кое-что для скитской жизни. Плавал он неважно, да и искалеченные ноги слабые помощники, но незаметно нырнуть с берега и доплыть до лодки, которая будет возвращаться назад он сумеет, нужно лишь дождаться тепла, чтобы не скончаться раньше времени от холодной воды. Он послушно повторял слова молитвы, радуясь про себя скорому избавлению от скитской жизни.
Странности начались по весне, когда Осип заинтересовался вдруг старой заимкой, на которой когда-то Пимен устраивал гари. Он подолгу ходил меж берез, где когда-то стояли избы, рассматривал ров вокруг них и что-то беззвучно шептал, шевеля белыми губами. Анфимка, посылаемый матерью для сопровождения родственника даже немного его побаивался и старался держаться от него подальше, с упоением пересказывая родителям то, что он видел днем.
-Тронулся умом дядя, -вздыхала Любава, Савин же обычно при этом хмурился, размышляя о своём. Он по-прежнему был наставником, несмотря на то, что Осип вернулся, всё также смотрел за общиной и вёл, как мог, службы. Для него сейчас главным было сохранить своих людей, а в вернувшимся Осипе он видел прямую угрозу, его речи, действия, напоминали ему старца Пимена, и Савин опасался, что гарь может повториться.
-Присматривай за ним, сынок, -наказывал он Анфиму, -и ежели чего тут же мне сообщай, ни на минутку из виду наставника не выпускай, даже если он по нужде выйдет, рядом будь!
-Зачем, тятя? Ходит он себе по лесу и пусть бродит, а мы с ребятами на реку собрались, -повзрослевший сын посмел перечить отцу, за что тут же и поплатился, получив затрещину.
-Мал ещё с отцом спорить, проворонишь Осипа, вовсе на реку больше не попадёшь! –пригрозил ему Савин и в это раз даже вечно вступающая за сына Любава не помогла. В тот день, когда дядя вернулся, по возвращению домой они долго разговаривали с Савином, пытаясь понять, что изменилось в нём до такой степени, что это заметили и он, и она.
-Слушайся, тятю, сыночек, -сказала она, протянув Анфиму парёнку в угощение, -и тогда воздастся по заслугам твоим.
Ходить хвостом за стариком и ничего не делать, занятие скучное и мальчишка зазвал с собой Епифарью, с которой дружен был с детских лет. Та, после зимней простуды, не без помощи его матери, выправилась, заалела щеками и с радостью согласилась его сопровождать. Ничего особенного не происходило, и дети играли среди берез, не переставая поглядывать на Осипа, который по большей части молился, стоя на коленях, лицом на восток.
Феофан крадучись пробирался к берегу в темноте, стараясь шуметь как можно меньше. Утром на остров должна была прибыть лодка, об этом ему проговорился всё тот же Герасим и он надеялся, что ему удастся сбежать. Своё послушание в скиту Феофан нес на кухне, исполняя обязанности помощника повара. Поваром на кухне как раз был простодушный, молодой послушник Герасим, который на год раньше Феофана пришёл в скит.
Он был молчалив и воздерживался от посторонних разговоров, но Феофану удалось всё же кое-что у него узнать. Эти короткие беседы с Герасимом среди уединенной однообразной трудовой жизни были своего рода единственным развлечением для Феофана, который по наставлению старца Нила, должен был более внимать себе: избегать близких знакомств с кем бы то ни было, выходить из кельи лишь в церковь, на молитвенное правило, на послушания да к старцам. Поварская работа отнимала у него большую часть дня.
Он приступал к ней ранним утром, а заканчивал её после вечерней трапезы. Поэтому ему мало приходилось бывать на богослужениях, чему он неизменно радовался каждый раз.
Сейчас, пробираясь по прибрежным кустам он осторожничал, хотя мог бы не делать этого, подсыпанная им в вечернюю трапезу трава заставит скитников спать несколько дней. Лишь один старец Нил мог его разоблачить, ибо он никогда не трапезничал вечерами, но что может сделать ему дряхлый старец? Феофан присел на землю, отмахиваясь сорванной веткой от комаров, которые звенели вокруг него, пытаясь добраться до его тела. Осталось дождаться лодку и только его здесь видели.
Человек не может жить без веры, но он может иметь веру слабую и дурную, ибо не всякая жизнь её заслуживает. Феофан был слабым человеком, без внутреннего стержня, без поступков, вытекающих из собственного мнения и даже вера не смогла его изменить.
На востоке забрезжило солнце, на воде послышался тихий всплеск, к берегу приближалась лодка. Затаившийся в кустах Феофан до боли в глазах вглядывался в туман, стоявший над озером и радостно потер руки, в лодке был один человек, а это означало только одно-он привез припасы и на острове не задержится.
План возник в его голове мгновенно, прибывший привязал лодку к колышку, вбитому в землю и согнувшись под тяжестью мешка медленно пошагал к скиту, на все лады ругая скитников, которые его не встретили на берегу. Дождавшись, когда он скроется, Феофан подскочил к лодке, отвязал веревку и заскочил в неё, мельком удивившись привезенным запасам. Шустро ухватив весла, он быстро начал грести в противоположную от скита сторону.
