Автор Дарья Десса
Глава 39
Военврач Соболев вошёл в операционную, и сразу же воздух сжал его, будто тяжёлая, невидимая рука. Холодный, пропитанный резкими запахами антисептика, хлорки и чего-то металлического – словно сама смерть витала здесь, притаившись в углу. Дмитрий с некоторых пор поймал себя на мысли, что ощущает её присутствие. Это выглядело глупо и нереально, противореча его убеждениям: как хирург, в потусторонние силы майор медицинской службы никогда не верил.
До недавнего случая. К ним привезли бойца с проникающими ранениями в живот. Враг выпустил в него очередь из автомата, практически в упор, и бронежилет не смог сдержать такую силу. Три пули пробили стальную пластину и ворвались, многое разрушив. Бригада под руководством доктора Соболева билась над раненым изо всех сил. Трижды он давал остановку, и столько же сердце удавалось завести, подстёгивая разными методами и поднимая давление.
Когда это получилось в третий раз, Дмитрий вдруг ощутил, словно по спине пробежал неприятный холодок, хотя в операционной было жарко. Он инстинктивно обернулся, чтобы увидеть, кто там за ним, и ничего не увидел, кроме приборов. Но это глазами, а подсознательно словно ощутил: вот она, стоит, костлявая с косой, и ждёт, когда можно будет забрать очередную жертву. Так и вышло. В тот раз ушла не с пустыми руками. Когда бойца перевели в палату, его сердце опять прекратило биться, хотя казалось, что самое страшное уже позади.
В другой раз военврач Соболев удивился тому, насколько живучим может оказаться человек: поступил танкист с травматической ампутацией нижних конечностей ниже колен. В танк попал «комик», и хороший, что механик-водитель, услышав звук удара, постарался покинуть горящую машину. Наполовину успел высунуться из люка, как раздался мощный взрыв, и его вышвырнуло наружу.
Когда зашивали, хирургу было жарко. Он постоянно просил медсестру промокнуть пот на лбу, а шапочка так и вовсе стала мокрой. Несколько раз ему казалось: всё, танкист не вытянет, у него слишком большая кровопотеря, а кроме раненых ног оказалось, что повреждена селезёнка, её требуется удалить, – словом, слишком крутой набор для одного человека. Но когда операция закончилась, и военврач устало спросил медсестру Полину безо всякой надежды в голосе: «Как он?», та ответила удивлённо: «Жив, дышит, давление низкое, но стабильное».
После этого, сравнив те два случая, хирург Соболев стал прислушиваться к внутренним ощущениям. Только о своём открытии никому не сказал, даже доктору Прошиной. Опасался, что она сочтёт это психозом, вызванным слишком большой нагрузкой. Но теперь, войдя в операционную, попытался понять: старуха с косой здесь или нет? Сопровождавшего её присутствие холода не было, значит…
Над операционным столом – ослепительный свет, жёсткий, безжалостный, без единой тени. «Как прожектор на допросе, выжигающий правду», – подумал Соболев и посмотрел на инструменты, разложенные в безупречном порядке, будто солдаты перед атакой. Медсёстры в стерильных масках, их глаза – единственное, что выдаёт напряжение. Полина – у капельницы, тонкими пальцами проверяет поток жидкости. Военврач молча кивнул – ни слов, ни лишних движений не нужно, люди здесь опытные, никакие экивоки не нужны.
На столе лежал молодой боец лет двадцати, не больше. Глядя на него, Дмитрий подумал, что на гражданке этот боец мог бы быть студентом, отцом, влюблённым. Здесь и сейчас – лишь тело без сознания, едва дышащее. Дыхание у него поверхностное, прерывистое; кожа бледная, почти прозрачная, словно вся кровь его уже покинула; лицо – восковое, безжизненное. Кардиомонитор выдавал слабые, но упрямые сигналы: пульс нитевидный, давление критически низкое. Почти ничто, кроме едва заметного поднятия и опускания грудной клетки, не показывало, что человек по-прежнему жив.
Хирург подошёл ближе, обратив внимание на рану, расположенную между локтем и кистью. Кровь не лилась, а сочилась, как из старой, проржавевшей трубы – медленно, но неумолимо. Сразу стало понятно, что травма нанесена осколком.
– Что с давлением? – спросил Соболев, поправляя маску.
– Восемьдесят пять на пятьдесят. Пульс за сто двадцать. Нестабильный, – ответила Полина, которая прибыла в прифронтовой госпиталь не так давно, однако уже успела заслужить уважение коллег своим профессионализмом. Военврачу даже захотелось узнать её биографию получше, но всё времени не было познакомиться получше. Он кивнул медсестре. Показатели – знакомые цифры, даже слишком.
– Даём адреналин, – сказал Соболев и назвал дозировку. – Готовьте УЗИ.
– Уже есть, – вмешалась вторая медсестра, её голос прозвучал из-за спины. – Включён.
Анестезиолог ввёл препарат. Тело бойца немного дёрнулось, мышцы руки сократились, но сознание так и не вернулось. Соболев подошёл ближе. Пальцы его, твёрдые и точные, исследовали край раны, словно сканер. Осколок вошёл глубоко, но в некотором смысле даже аккуратно – мышцы оказались разорваны, но не превратились в кровавое месиво, как часто бывает в таких случаях. Теперь будто что-то узкое, холодное и безжалостное прошло сквозь них по чёткой траектории.
Хирург взял зонд. Полина подала его мгновенно, без слов – они сразу научились понимать друг друга без лишних фраз. Ввёл внутрь, осторожно, чувствуя сопротивление. Осколок засел глубоко, под мышцей, будто вцепился в плоть. Соболев аккуратно повернул инструмент, проследил путь.
– Ниже лучевой. Артерия не тронута, но рядом. Очень рядом, – произнёс задумчиво.
– Эхо это подтверждает, – отозвалась медсестра. – Есть скопление крови, но не в сосудах.
Военврач молча кивнул. Взял скальпель. Лезвие блеснуло под светом. Надрез – чуть дальше от центра, чтобы не задеть сухожилия. Работал уверенно, без колебаний. Мышцы разошлись, обнажив блестящий на свету осколок, застрявший между волокнами. Хирург осторожно и уверенно зацепил щипцами. Потянул и понял: не двигается. Дёргать нельзя, – слишком опасно, и это одна из причин, почему некоторых раненых не удаётся довезти до госпиталя: видят торчащую в теле железку и сразу пытаются вытащить, избавиться от неё, не думая, что она порой выступает пробкой для перебитых сосудов.
– Зажим, – коротко приказал Соболев.
Полина подала. Хирург зафиксировал край, потянул. Медленно. Без рывков. Металл сдался. С мягким, почти живым звуком осколок вышел наружу – чёрный, с волокнами плоти на зазубренных краях. Дмитрий бросил его в лоток и снова переключил внимание на рану, из которой потекла кровь – теперь сильнее, чем прежде. Доктор прижал салфетку, ощущая, как тёплая жидкость пропитывает материал, и сказал:
– Коагулятор.
Щелчок. Потом ещё один и ещё. Резкий неприятный запах жареного, который пробивается даже через маску. Но зато теперь сделано главное – сосуды прижжены, кровотечение остановилось. Соболев промыл полость, зашил мышцы, кожу – мелкими, аккуратными узелками. Шрам останется, конечно, здесь всё-таки не клиника пластической хирургии.
– Пульс на запястье? – спросил он, не поднимая глаз.
– Есть. Слабый, но есть.
– Хорошо. Переводите в реанимацию. Всё стандартно: антибиотики, обезболивание, слежение за температурой и свёртываемостью.
Военврач снял перчатки и выбросил в контейнер с глухим стуком. Потом туда же отправил маску. Провёл рукой по лицу, стирая пот. Часы показывали почти три часа ночи. За окном, приглушённое стенами и большим расстоянием, но всё ещё слышное – грохот разрывов. Будто кто-то настойчиво напоминал: война не спит, и пока кто-то пытается организовать переговорный процесс, здесь до тишины слишком далеко.
Военврач вышел из операционной, устало опустился на табурет. Спина ныла, пальцы слегка дрожали – не от страха, от усталости. Полина вышла следом, протянула Соболеву стакан воды.
– Вы как? – спросила она, и в её голосе была не просто формальность.
Соболев выпил залпом и вернул стакан.
– Пока дышу. А вы?
– Пока стою, – ответила медсестра и улыбнулась.
Медики помолчали. Кардиомонитор продолжал пищать – ровно, монотонно. Там, в соседнем помещении, пациент дышал сам. Теперь всё зависело от него.
Дверь открылась. Вошёл мужчина лет двадцати пяти, судя по выправке – офицер. Представился командиром артиллерийского дивизиона, назвал свой позывной. Спросил, жив ли его подчинённый, гвардии рядовой Андрей Пугачёв. Военврач ответил положительно, и что руку парню удалось спасти. Потом спросил, отчего это командир подразделения самолично пожаловал в госпиталь, чтобы узнать о своём солдате.
– Такое здесь редкость, – добавил Соболев.
– Я сам его сюда доставил. Он всему дивизиону жизнь спас, – ответил артиллерист. – Мы сегодня утром поддерживали наши наступающие части, вели интенсивный огонь. В такие моменты уже по сторонам смотреть некогда, – бьёшь и бьёшь по целям, делаешь поправки, а потом снова. Грохот, дым, пыль, а Пугачёв у нас оказался самый зоркий. Я краем глаза заметил, как он вместо того, чтобы снаряды подносить, вдруг кинулся в сторону, схватил автомат и давай в небо стрелять. Потом как заорёт: «Воздух! Ложись!» Мы всё побросали, бросились в разные стороны, а он стоит, как столб, и методично, одну очередь за другой.
– Зачем? – удивилась Полина.
– В дрон-камикадзе бил. Тот прямо на наше орудие нацелился. И ведь сбил! Правда, «комик» успел подлететь слишком близко, взорвался. Так Андрея и ранило. Мы сразу вернулись к орудию, приказ никто не отменял, и Пугачёв сам себе повязку наложил, уколы сделал. Когда нам приказали прекратить огонь, чтобы своих не накрыть, я повёз бойца к вам, – рассказал артиллерист. – Теперь могу возвращаться обратно с чистой совестью.
– Можешь, – кивнул Соболев. – Не забудь поощрить гвардии рядового, – и улыбнулся.
– Есть поощрить! – ответил тем же офицер и поспешно ушёл.
– Надо же, молодец какой, – заметила Полина. – Да, такое случается. Вот у нас в отделении неотложной помощи случай был…
– Где? – перебил Соболев, заинтересовавшись. – Прости, но ты же из Петербурга, верно?
– Так точно, – подняла брови медсестра.
– А что за отделение?
– Клиника имени профессора Земского, я работала под руководством доктора Печерской Эллины Родионовны, пока…
Военврач неожиданно вскочил, порывисто подошёл к Полине, обхватил её обеими руками, поднял и давай кружить:
– Землячка! Коллега! Как же я рад такому совпадению! Ты себе даже не представляешь!
Молодая женщина недоумённо приняла странный поступок хирурга, а когда он поставил её обратно, услышала сбивчивое пояснение:
– Я же сам там проработал несколько лет! Видимо, после того уже, как ты перевелась в госпиталь! – радостно сообщил Соболев.
После этого Полина счастливо улыбнулась.
– Дима, ты не представляешь, как это здорово! Встретить здесь, на войне, человека, с которым вышли, можно сказать, из одной alma mater.
Они так увлеклись разговором и воспоминаниями об общих знакомых, что кое-что не заметили. Когда хирург поднял медсестру и начал кружить, в помещение хотела войти доктор Прошина. Но, коротко глянув на происходящее, быстро ушла. На душе у неё стало очень горько. Она решила, что эта женщина, недавно прибывшая в их госпиталь, – одна из бывших подруг Соболева. Екатерине Владимировне показалось, между ними вновь вспыхнуло то самое, некогда забытое чувство, и ощутила жгучую, до слёз почти, обиду.
Стиснув зубы, чтобы не поддаваться эмоциям, доктор Прошина перешла в отделение интенсивной терапии и занялась одним пациентом, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Она с юности знала, что такое предательство близкого человека. Её первым парнем во всех смыслах стал бывший одноклассник, Антон Кирильевнин. Высокий, крепкий, с простоватым лицом и характером, но зато настойчивый, и для Кати, неискушённой в делах любовных, он показался неотразимым.
Сначала они просто гуляли, после стали целоваться, и однажды девушка подарила ему себя, посчитав, что нашла человека, с которым её будет связывать долгая и счастливая жизнь, полная любви, заботы и доверия. Увы, но довольно скоро выяснилось: Кирильевнину от Прошиной нужно было только одно. Получив, он мгновенно потерял к ней всякий интерес, а самое обидное – переключился на её лучшую подругу Светлану.
Катя была брошена, став ненужной, и некоторое время, пока они ещё общались в одной компании, наблюдала с тоской за тем, как Антон бурно ухаживает за Светой, повторяя все те же поступки и произнося те же слова, которые видела и слышала Прошина. После этого она, с разбитым сердцем, поступила в медицинскую академию и постаралась Кирильевнина забыть навсегда. Сегодня поступок военврача Соболева неожиданно напомнил ей те давние события, больно резанув по сердцу ржавой затупившейся пилой.
***
– Элли, что происходит? У тебя всё хорошо? На работе?
Неожиданный вопрос Розы Гавриловны застаёт меня врасплох. Только что мы спокойно поужинали, я поиграла с Олюшкой, и вот теперь, перед самым своим уходом, домработница вдруг поворачивается ко мне с этим тревожным взглядом.
– Да, всё хорошо, – отвечаю я, но ощущаю, что голос мой звучит чуть натянуто. – А почему вы спрашиваете?
Роза Гавриловна делает паузу, её пальцы сжимают сумку чуть сильнее, чем нужно, – кончики пальцев чуть бледнеют.
– Представляешь, сегодня приезжаю к детскому садику, чтобы забрать Олюшку. Иду к калитке и вдруг замечаю – неподалёку стоит машина. Большая, чёрная, с тонированными стёклами. Внутри, на передних сиденьях, двое мужчин. А есть ли кто ещё сзади – не разглядишь.
Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но стараюсь сохранять спокойствие.
– Ну, Роза Гавриловна, вы явно пересмотрели боевиков, – улыбаюсь, пытаясь свести всё к шутке. – Подумаешь, какая-то машина. Может, просто так ждали они кого-то.
Но её лицо остаётся серьёзным.
– Элли, нет, – она качает головой. – Выглядели, как бандиты и явно следили за мной. Очень внимательно. Когда я подошла к калитке, один из них даже вышел из машины. Стоял, смотрел прямо на меня. Кажется, даже фотографировал на телефон, хотя делал вид, что просто звонит кому-то.
Я перестаю улыбаться.
– Вы запомнили номер машины? Марку? – спрашиваю её.
– Нет, я… растерялась, – Роза Гавриловна вздыхает. – Да и не разбираюсь в этом. Джип, вроде. Большой такой, чёрный. Я поскорее посадила Олюшку, мы уехали. Но… – она замолкает, потом продолжает тише. – Всю дорогу эта машина ехала за нами. Когда мы заворачивали к вашему дому, она остановилась вдалеке. Мне это показалось… странным.
Я делаю глубокий вдох, стараясь не показать, как эти слова меня взволновали.
– Всё в порядке, Роза Гавриловна, – говорю как можно спокойнее. – На работе у меня всё хорошо, не переживайте. Наверное, просто совпадение.
Вижу, как её лицо постепенно расслабляется – она верит мне. Наконец, пожелав ей спокойной ночи, провожаю домработницу до машины. Но как только её автомобиль скрывается за поворотом, остаюсь у ворот, медленно оглядывая окрестности. Темно. Тишина. Никакого чёрного джипа.
Так ей показалось? Или это было неслучайно? Может, это как-то связано с теми странными звонками из банка «Новый Петербург»? С их настойчивыми вопросами, которые я так и не смогла до конца понять… Крепче сжимаю ключи в руке и быстро захожу в дом, щёлкая замком за собой. Надо быть осторожнее.