Огнев – в кровь, Романов – в пыль
Жизнь царского семейства потекла в прежнем, хоть и слегка изменённом русле.
Романов, наученный горьким опытом, являлся домой вовремя, а если запаздывал, то предупреждал Марью, чтобы она не волновалась. Но она не торжествовала от осознания своей маленькой победы, не почивала на лаврах. Потому что зловредный, вечно сомневающийся внутренний скептик продолжал буравить её гвоздиком, и она каждый вечер, поджидая мужа, трепетала и чего-то боялась.
Они много говорили. До мельчайших деталей восстановили ход последних событий. Романов назвал их своим личным армагеддоном.
Когда Марья увидела царя глазами белки, то не осознала факта урона. Он был просто Романовым. Но вернувшись в обличье человека, содрогнулась. Кожа да кости! И она сразу впала в панику. И уже точно знала, что никуда больше от него не хочет, что будет только с ним.
– Ты всё равно не казнил бы Андрея, – сказала она как-то ему.
– Конечно же нет. Но, может, и решился бы.
– А он позволил бы?
– Я его накачал релоксантом – и он поплыл. Пойми, я с него просто выгорел, как спичка. Больше терпеть не мог – вся боль была от него. Я тогда понял: он тебя забрал насовсем. Ну, думаю, после казни ты ко мне вернёшься, как миленькая. Но тут ты сама объявилась – и зачем мне его мочить? Видишь, как всё закрутилось? Он сдался, потому что его небесный начальник явно не похлопал бы по его плечу. Огнева сюда не на романчики заслали – тут работа кипит!
Марья жалко улыбнулась-скривилась:
– А от меня разве не выгорел? Сам же сказал.
– Думал, что да. Даже полегчало, когда тебя отшкварил.
– Отшкварил?
– Ну да, разнёс в пух и прах. Прибил словом – ты уже не встала.
– Так-то честнее.
– А потом меня дикая тоска накрыла! Хотел перед тобой на колени, всё исправить – но тебя уже ветром сдуло. Следы подчистила – хоть сыщиков собирай. Встретился с детьми, выговорился. Они меня простили. Цыплята, а мудрее меня. Кинулись тебя искать, и Господь, видимо, их порыв одобрил. А я, дурак, в пылу раскаяния ляпнул, что готов тебя пэпэ отдать. И Андрей тут как тут – вынырнул из своей берлоги. Тоже по тебе сох. Ну и, как я понял, своё отжевал! Меня бешенство взяло – чтоб вас обоих... Но вовремя сообразил: очнусь – и сам себе пулю в лоб.
Марья за столом подсовывала ему самые лакомые куски, и сама уплетала за обе щёки – чтобы и ему аппетит перепал. Таскала его по лесам, пока ноги не начинали гудеть. В дождь – кружили вокруг дома под зонтом, будто два упрямых привидения. И сыпала похвалами, даже если он просто чашку на стол поставил ровно.
Романов расцвёл под этим дождём из заботы. Взгляд потеплел, Он вновь стал сыпать смачными шутками. Поверил, что Марья больше не сорвётся с поводка, что жизнь вернулась в старую колею – годами наезженную.
Они не могли друг друга отпустить — обнимались так, будто пытались залатать все прошлые разрывы руками. Каждое прикосновение словно спрашивало: «Ты правда здесь? Не исчезнешь?»
Марья ловила себя на мысли, что слишком уж хорошо всё – и дёргала себя за ухо: «Не сон ли?»
А в особенно тёплые моменты он притягивал её к себе и шептал:
– Ты у меня, Марья, – как девушка на первом свидании. Кожа – будто никто не мял, слаще спелой груши, а пахнешь – будто солнце нагрело землянику в траве. Нет тебя желанней. Теперь от меня не вырвешься. Никуда.
Марья таяла от этих слов, прижималась к нему и пыталась стать его ребром. Он улыбался. Переполнявшее его счастье поднималось к горлу. Его баритон вернул себе теплоту модуляций и бархатный тембр.
В то утро она встала с ощущением крыльев за спиной. Романова уже не было. На прикроватном столике лежал нетбук с фразой на мониторе: "Сегодня будет нечто".
У Марьи нехорошо ёкнуло в груди. С некоторых пор она стала бояться любой неизвестности.
После обеда она пошла на задний двор развешивать постиранное бельё. Ей очень нравился этот процесс: встряхивать каждую вещь, набрасывать на бечёвку, расправлять, закреплять прищепками, стараясь, чтобы на видных местах не оставались от них следы.
И вдруг она заметила пятно в нагрудном кармане рубахи. Аккуратно сложенный листок. Марья вытащила его. Щадящая стирка не стёрла предательства. Любовная записка.
Она опустилась на перевернутый таз, словно её подрубили под коленками. Внутри – пустота, как после падения с высоты. Глаза снова и снова цеплялись за строчки: «Люблю не могу. Я» – напечатано изящным шрифтом, будто насмешка. Пахло дорогим чужим парфюмом. Она увидела касавшиеся бумаги пальцы — тонкие, холёные, в кольцах и перстнях. Те самые, которые теперь, наверное, ласкали её мужа.
Не зря она ощущала подвох в его преувеличенной нежности! Ноги у неё подкосились. Песок на дорожках внезапно стал зыбучим, и она в нём увязла.
Так вот зачем он её возвратил! Чтобы она, как доверчивая собачонка, подставила живот, а он со всей дури врезал бы сапогом под дых! Отомстил за косяки, которые сам и же наваял.
Теперь ясно, зачем он вырвал её у Огнева – единственного, кто осмеливался за неё заступаться. Но теперь, когда у Романова в руках петля – госизмена, в которую он в любой момент может сунуть голову Андрея, её защитник обезврежен. Связан по рукам и ногам. Она – в ловушке!
Марья лихорадочно соображала. Надо бежать. Пока не добил.
Сперва она переместилась в собственное своё поместье «Сосны», где ей было не так страшно. Побежала в часовню. Подмела там пол, вытерла пыль, вытряхнула ковёр у аналоя. Затеплила лампады и, кинув подушку под голову, легла на ковёр. Это было место, куда преследовавшие её страхи не смели соваться.
Куда бежать? Ранчо уже засвечено. Саймон послал туда людей забрать животных и вещи. Как же ей было там хорошо! Зачем её вытащили оттуда?
Райский мирок Андрея? А вдруг она не сможет оттуда выбраться? Перспектива навсегда застрять между мирами – это ужас ужасный.
Вытерла слёзы, успевшие просолить подушку. Голова её отяжелела. Напоследок она подумала, что им с Андрюшкой надо было держаться вместе. Порознь Романов их раздавит. Когда расправится с ней, то легко сломает и его. Увы, бежать ей придётся одной, чтобы не подставить Огнева. Сон сморил её.
...Романов дома жену не нашёл. Сунулся туда, сюда, – пусто. Обошёл двор, заглянул во все беседки и ротонды, даже в собачий вольер заглянул. Рявкнул алабаям: «Где хозяйка?» Они стрелой кинулись за дом. Там Романов нашёл брошенный таз и лежавшую в нём бумажку. Прочёл и схватился за голову. Аж зашипел от досады.
Он потопал в дом и улёгся спать. Марья не будет сражаться за него! Не станет вырывать его из чужих рук, не зарыдает у его ног, не потребует объяснений. Пальцем не пошевелит. Наоборот, малейшее подозрение непонятно в чём – и всё, хвостом вильнула и поминай как звали! А за Огнева жизнь свою готова была отдать.
Они оба спали: он в «Берёзах», она – в «Соснах». Проснувшись, оба решили расстаться. Поняли: их брак себя исчерпал. Умер – не хрипел, не агонизировал, просто разом перестал дышать. И никто больше не попытается его реанимировать.
Марья стала думать, как это технически сделать. Вставать и куда-то бежать ей уже расхотелось. А зачем? Романов даже рад, что так всё вышло. Без отвратительных объяснений, истерик и сцен. Ему больше не надо притворяться любящим мужем. Видимо, ждал этого признания от своей дамы сердца, а чтобы не скучать в томительном ожидании, вернул себе игрушку на часок-другой – Марью. Но как только получил любовное послание, так сразу просигналил – «тебя ждёт нечто».
«Люблю не могу. Я». Так могла написать только очень властная женщина, всецело им завладевшая. То есть, даже имя не сочла нужным указать. Единственная во вселенной, с которой никого и никогда не спутаешь. И он это письмо прямо у самого сердца носил. Вот и хорошо, милые люди. Совет вам да любовь. Мешать не буду.
Марья стремительно вскочила и пошла в дом. Стала собирать вещи, но, как оказалось, таковых у неё нет. Одно только синее её девичье платье сиротливо висело на плечиках в дальнем углу шкафа. Марья надела его. Заплела косы, повязала тугую косынку в виде банданы и стала совершенно неузнаваемой. Девчонка-старшеклассница!
Обвела глазами спальню. Сколько раз уже прощалась с любимым гнездом, столько же и возвращалась. А сейчас – почувствовала – навсегда. Поискала какие-нибудь банковские карты, но таковых тоже не оказалось. Что ж, она пешком пойдёт в народ в родной стране. Чай, не пропадёт. Работу всегда найдёт.
Она захлопнула дверь поместья. Ключ, звякнув, повис на гвозде под буйными побегами хмеля – будто сама природа протянула руку, чтобы принять эту жертву. За плечами – лишь холщовая сумка с паспортом и пачкой галет, больше ничего из прошлой жизни.
Марья сорвалась со ступенек, стремительно пересекла двор, выскользнула за ворота. На ходу махнула рукой ошарашенным офицерам у КПП – не прощаясь, а просто отмахнувшись, как от назойливой мошкары. Дорога впереди казалась бесконечной, но ноги сами зашагали быстрее, потом побежали, а затем она поднялась в воздух и помчалась в абсолютную неизвестность. Снизу расстилалась безбрежная Москва, понемногу отъезжая и мельчая. Наконец город растворился в серой пелене. И в этом тумане её вдруг подхватили – крепко, бережно, безошибочно узнаваемо.
"Зуши..." – выдохнула Марья, и слёзы хлынули сами собой, словно что-то лопнуло внутри.
Он перенёс её к реке – широкой, величавой, переливающейся живым серебром. Усадил на мягкую траву, присел рядом. Тишина вокруг была густой, ватной, убаюкивающей. Марья чувствовала, как превращается в мягкое тесто, будто кто-то замешивает её заново, с любовью и терпением.
В этом покое не было ни прошлого, ни будущего – только плеск реки, тёплая ладонь на плече и ощущение, что наконец-то можно просто... быть.
– Зуши, я не справилась, – виновато пролепетала она. – Я банкрот! Ты отправишь меня в ад или нижний слой чистилища?
– Ты очень хорошо справляешься, Марья. Твоё место в раю никто и никогда не займёт. Но тебе надо что-то делать с чувством собственницы. Оно гипертрофировано. Хотя в чувственной сфере вообще всё непросто. Там слишком много боли.
– Но если у Романова завелась возлюбленная, зачем он разбил наш с Андреем союз?
– У него никто не завёлся. То письмо он послал тебе, звёздочка! Знал, что найдёшь.
– Но я же видела пальцы женщины.
– Листок вырван из блокнота его матери. Ты увидела её руку. Там есть записи о детских годах Святослава, он хранит эту тетрадь как память. Если бы он попытался оправдаться, ты бы не поверила. Он любит тебя и хранит верность, Марья. Возвращайся к своему мужу и успокой его. Пожалей его бедное сердце.
Марья обняла Зуши и прижалась к нему изо всех сил. Они уже летели парсеки за парсеком, обдуваемые галактическими ветрами.
Зуши посадил Марью прямо на кровать, где лежал Романов, уткнувшись лицом в подушку, и исчез.
Марья тихонечко примостилась рядом с мужем, дотронулась до него. Он глухо спросил:
– Что, Зуши выбил из тебя дурь?
– Ага.
– Ну хоть кто-то во вселенной за меня заступается! А со мной поговорить тебе в голову не пришло?
– Я не хотела мешать твоим новым отношениям.
– С воображаемой любовницей?
– Да.
Романов резко повернулся к ней, схватил за плечи и начал трясти, как грушу:
– Гонору в тебе – на сто человек! Да, я дурак, сделал не то, что надо было! Расслабился, забыл, какая ты у нас на ровном месте ревнючая.
– Ты подстроил это нарочно! – плаксиво крикнула Марья. – Хотел проверить меня!
– Это неважно. Ты не могла мне этим листком в рожу тыкнуть и потребовать держать ответ? Расцарапать мне нос? Зачем сразу исчезать? Охрана мне телефон оборвала, орала, что ты в облако улетела! Я думал, всё, капец, кинешься вниз и разобьёшься. Чуть сам не подох!
Марья засопела и притихла. Слёзы покатились из её глаз горошинами.
Он осёкся.
– По-любому, виноват я сам. Блин, уже всех баб из аппарата уволил, даже бухгалтеры и уборщики – мужики. Вообще ни на одну из женщин не смотрю в твоём присутствии. Да и неинтересно. Буду и дальше совершенствоваться в деле устранения поводов для твоей болезненной ревности. Ты меня доканываешь, милая!
Марья засмеялась. Слёзы уже высохли на её ресницах.
– Святик, Зуши сказал, ты хранишь блокнот своей матери с записями о тебе, маленьком.
– Ну храню.
– Дашь почитать?
– Чтобы ты узнала, какие у меня были на коже высыпания, как я срыгивал, какого цвета у меня был стул и какая была реакция на прививки?
– Блин, царь! Прикольно, но ты и в самом деле был карапузиком, ползал по полу, учился ходить, размазывал кашу ложкой по столу.
– Так и было!
Марья разошлась:
– И на горшке сидел?
– Было дело.
Оба надолго замолчали. Нахлынули воспоминания о совместном детстве.
– Свят, а кто за кем бегал: ты за мной или я за тобой?
– Я за тобой бегал! А ты за мной везде плелась! «Святик, я устала. Святик, подсади. Святик, у меня заноза! Хочу пить! Хочу есть!»
– Тебя это раздражало?
– Ещё чего! Мне нравилось выполнять твои просьбы. Всегда с наслаждением решал твои проблемы и делаю это по сей день.
– Боже, какой же ты хороший.
– Наконец-то оценила.
– Всегда ценила. Ты ангел. По количеству теплоизлучения ты – солнце! Всех согреваешь. И мне кое-что перепадает.
– Ловко умеешь мужа распалить. У меня уже жар. Иди ко мне, Марья-искусительница, любимушка моя ненаглядная, счастье моё трудное!
… Споткнувшись и потеряв равновесие, царская супружеская чета вернула устойчивость и понесла свой крест дальше.
Романов всё же устроил Марье обещанное нечто: собрал отпрысков и их силами устроил концерт в честь матери.
Романята и внуки готовились к нему с большим энтузиазмом. У каждого в запасе были авторские песни собственного сочинения, дуэты, трио и ансамбли. Кто-то придумал новую игру, другой – пародийное театрализованную сказку о царской семье. Елисей написал свежее полотно. Сам Романов-отец держал в секрете свой номер. Сказал Марфе-ведущей, чтобы она поставила его последним. Были приглашены также Огнев и их общий с Марьей сын Андрик, который расстарался ради мамы, но пока не озвучил, чем конкретно.
Дни стояли удивительно лучезарные. Июль догорал.
Концерт было решено провести в «Берёзах». Здесь на обширной тенистой придомовой территории, среди цветников и лужаек, был устроен огороженный надувной изгородью детский городок со множеством ништяков для деток. Малыши могли день-деньской без всякого присмотра играть на этой площадке.
Дед придумал и внедрил затейливые горки, лазалки, карабкалки, лабиринты, домики для прятанья, безопасные батуты и качели, шезлонги, гамаки и перины с подушками для сна, шкафчики-холодильники с едой и водой, поляны для бадминтона и катания мячей. Малыши вместе с родителями с удовольствием проводили здесь время.
А через дорожку на лужайке были вкопаны в землю столы. Летом их обрамляли островки георгинов, мальв и гладиолусов. Здесь по традиции отмечались праздники. Сюда царь и пригласил своих артистов.
Романов украсил всё видимое пространство воздушными шарами, цветочными гирляндами и лампочками. На столах чего только не было.
Марья в своём синем девчачьем платье показалась Романову не вполне годной для исторического случая.
Он быстро призвал дизайнера, совмещавшего в себе закройщика и портного, и тот приехал вместе с оборудованием, тканями и фурнитурой. Обмерил Марью, обсудил вместе с царём фасон, и к вечеру бомбезный наряд был готов.
Он представлял собой нежно-сиреневое платье с рукавами фонариками с пышной юбкой на поясе и ручьи самоцветов на шее, руках, волосах, в ушах. В той же гамме были парчовые ботинки на каблуках-казаках.
Марья в этом одеянии была водно-воздушной, и её глаза немедленно приобрели цвет сизых слив.
– Летать собираешься? – спросил муж, налюбовавшись своим подарком.
– По настроению.
– Тогда надевай под юбку вот эти штанишки в тон.
– Спасибо, любимушкин! Тогда точно буду.
– Ну вот, как раз поспели. Гости уже съезжаются.
Романов расплатился с дизайнером, быстро переоделся в щегольский льняной костюм, взял Марью за руку и вывел за дверь.
Они стояли на верхней ступеньке мраморной лестницы и смотрели на собравшуюся внизу толпу плодов своей любви. Сказочно красивых. Модно и стильно одетых. Румяных, пышущих здоровьем. Одарённых, состоявшихся. У всех смысл жизни написан аршинными буквами на лбу: служить России.
Это всё их родные и любимые дети! Романов задохнулся от счастья. И этих штучных людей родила ему она, его голубка. Его бесконечно любимая женщина. Он сжал её руку, она ответила ласковой улыбкой.
И тут на порыве он подхватил ее и унёс в небо, где закружил-завертел. И романята все как один ринулись за ними, взяли родителей в кольцо, и все вместе стали вращаться, как сдвоенное солнце и планеты. Затем по взмаху руки отца вся тусовка мягко опустилась на землю. Романята подбежали к отцу с матерью и заобнимали их, поздравляя с примирением.
– Пап, может, уже навсегда? – с надеждой спросил Иван.
– Сынок, об этом все мои мечты и упования.
Затем начался концертный марафон, который несколько раз прерывался застольем и чаепитием.
Тройняшки Тихон, Серафим и Марфинька вышли с симфо-рок-эпик балладой «Овощной разгром» на тему огородных нападений шайки разбойников – атамана Святослава Батьковича и его подельницы Марьи-искусницы.
В ехидных фразах были расписаны разработка плана грядко-рейдеров и распределение ролей. Свят Романов с причёской, похожей на спутавшийся укроп, и его подручная – мастерица убегать с криком «ой, всё!», решили в очередной раз нахлобучить бахчу.
Причем, вожак заявил: «Я на шухере, а ты – грабишь! Если что – кричи: «Это не я!» и превращайся в овощ. Но Марья от страха сразу свернулась в кочан капусты, и так натурально, что даже гусеницы с соседней грядки зааплодировали. Атаман, не растерявшись, взвалил на себя: арбуз (10 кг) и кочан (бывшую Марью) и рванул к забору.
И здесь начался эпик-фейл, то бишь, сокрушительный провал: гвоздь зацепил штанину и вождь повис, как банный лист на сквозняке. Арбуз и кочан с грохотом свалились прямо на дремавшего в тенёчке на кочке лесовика. Произошла спонтанная мутация: оба ингредиента смешались в нечто среднее между капустным арбузом и арбузной капустой. Теперь два модифицированных продукта невозможно было отличить.
И бедный, с трудом освободившийся от гвоздя атаман, потерявший половину штанины, откатил свою добычу в лопухи и стал думать-гадать, какой из двух овощей – его подельница. Он призвал на помощь ветер, солнце и месяц! Но те занимались своими делами и не видели замеса. А может, просто захотели продолжения бесплатного юмористического шоу?
Ветер сказал: «Не моя смена». Солнце специально закатилось за тучу. Месяц сообщил, что спал. И лишь маленькая синичка (видимо, бывшая жена лесовика) клюнула его в темечко, и тот нехотя мизинцем указал на правильный объект, который тут же стал Марьей.
Атаман кивком головы поблагодарил силы природы, отнёс свою подельницу к её бабушке и получил веником по спине за опоздание. А на вопрос: «Что я сделал?», старушка раздухарилась и отмудохала обоих, но затем напоила чайком с пряниками.
Святослав Батькович по-любасу был счастлив хэппи-эндом. Он ведь ощущал ответственность за Марью-кудесницу. И вот оба участника той трагикомедии сидят ныне в окружении своих чад, благополучно пьют чай с мёдом и вспоминают!
– А помнишь, как ты была капустой?
– А помнишь, как ты висел на заборе?
– Эх, юность…
Марфа в финале юморески сказала: «Мораль этого скетча понятна? Если грабишь огород, учи биологию. Иначе станешь овощем в прямом эфире». Тихон добавил: «В бонус-треке прослушайте ремикс «Лесовик стал героем новой компьютерной игры и прославился на весь мир!». Серафим завершил шоу словами: «А синичка завела Тик-Так с хештегом #я_разоблачила_капусту.
Гости от души насмеялись столь аллегоричному произведению! В лесовике все узнали Огнева.
Тот себе уютно сидел ни сном ни духом в тени черемухи, доброжелательно смотрел на происходившее своими синими глазами и думал свою думку. Те же самые романята безумно радовались их с Марьей союзу! Потому что любят Андрея Андреевича не меньше, чем своего отца. А сегодня радуются за родителя. Всё по-честному, удача – девица непостоянная.
Затем пошли песни, стихи, сценки, пантомимы, частушки под гармошку. Все номера были остроумными, эстетичными и художественными. Романята показали себя заправскими артистами.
А Елисей с помощью Андрея Андреевича спроецировал на небо портрет мамы. Он изобразил её в яблонево-белом платье верхом на белом рыжегривом скакуне. Это была пойманная на кончик кисти неуловимая, волшебная красота в её первозданном виде. Глаз невозможно было оторвать от той картины. В ней билось сердце. Она жила, дышала, как замершая на миг птица.
После каждого номера Марья бежала к артистам, благодарила, целовала, обнимала, давала высокую оценку и подчёркивала особо удачные моменты.
Ближе к финалу Марфа объявила выступление Андрика. Всё напряглись, и особенно патриарх.
От отца ему достались широкие плечи, сила, что таилась в каждом движении, готовая сорваться на волю. От матери – гибкость, будто кости у него были не из тверди, а из ветра, и та светло-рыжая грива, что пламенела на солнце, даже когда остальной мир тонул в серости.
Он был красив так, что взгляды к нему прилипали против воли. Как к лесному пожару – нельзя не смотреть, хоть и больно. Но в отличие от родителей, привычных к всеобщему погляду, Андрик сжимался от повышенного внимания и уходил в тень, как это делал его отец. Он мечтал исчезнуть.
Но сегодня – вышел к микрофону.
– Мама, – голос его дрогнул, словно пробиваясь сквозь толщу лет. – Ни дня не прошло, чтобы я не спрашивал у неба: за что? За какие заслуги меня родила именно ты?
Установилась звенящая тишина.
– Я костерил себя за то, что до сих пор не подарил жизнь никому. Искал девушку. Ждал. Хоть отдалённо похожую на тебя. Нет такой. Тогда я создал её сам. Папа показал мне азы этой технологии. Я уплотнил мечту, выткал из памяти и тоски. Она проживёт недолго. Месяц. Неделю. День. Но я успею подарить ей мир. Услышать её смех. И понять, как же ты любила моего отца, мама.
Марья встала и пошла к младшенькому. Крепко обняла его и сказала:
– Сыночек, это будет не девушка во плоти, а аберрация, подмена. Ты успеешь влюбиться в эту фату-моргану. Может, не надо? Я наделала ошибок с этими уплотнениями. Не иди моим путём. А настоящую, живую девушку, которую ты полюбишь, попроси у Бога, и ты встретишь её. Если ты не против, мы с твоим отцом помолимся об этом.
Андрик посмотрел на мать непонимающим взглядом.
– Но я уже подготовился и хочу продемонстрировать свой результат.
Марья беспомощно оглянулась на Романова, а затем нашла взглядом Огнева и мысленно спросила, что делать. Тот едва заметно улыбнулся и ответил: "Отпусти ситуацию".
Тогда она спокойно сказала:
– Сынок, я была неправа. Очень хочу увидеть произведение твоей фантазии, интуиции и сверхспособностей. Уверена, это будет настоящее богосотворчество. Так где твоя Галатея? Не терпится посмотреть на свою будущую невестку.
Андрик отвёл мать на место, подошёл к отцу, они перебросились несколькими фразами. Вдруг стало темно. Не было видно ни зги. Все замерли. Малыши на детской площадке перестали гомонить. Притихли в предчувствии какой-то сказки. И вот в тёмном небе, на восточном его краешке замигала светящаяся точка.
Она стала расти и стремительно приближаться к земле, а затем застыла над царским поместьем. Это была ярко сиявшая капсула в виде апельсина. Дневной свет вернулся. Люминесцирующий плод плавно опустился возле Андрика.
Верх объекта отпал. И все ахнули. В оранжевой лодочке стояла девочка лет пятнадцати. Стройная, легонькая, как пушинка, с волнами золотистых кудряшек до пояса, ясноглазая и действительно чем-то похожая на Марью. Она спрыгнула на землю, лодочка тут же растворилась в воздухе. Всё было бы ничего, но гостья была полупрозрачная. Сердце её, словно кулачок, сжималось и разжималось, видное даже через кисейную майку.
Она стояла, в недоумении озираясь по сторонам, пока её глаза не остановились на Андрике. Он, до крайности взволнованный, пошёл к ней.
Это было завораживающее и одновременно жуткое зрелище.
– Здравствуй, милая, нездешняя – сказал Андрик.
– Здравствуй, милый, – ответила чужачка.
– Как зовут тебя?
– Маша.
– Знаешь, кто я?
– Знаю.
– Кто?
– Мой жених.
– У тебя есть тело?
– Есть.
– А душа?
– Не уверена.
– Что ты умеешь?
– Всё. Можно спросить? Почему ты со мной разговариваешь как с дебилкой или недоделкой?
Андрик удивился и обрадовался одновременно. Нежная и дерзкая – вся в маму.
Марья нашла глазами Андрея. Тот неотрывно смотрел на неё. Он всегда и везде смотрел на неё. Марья прочла его намерение и аж вздрогнула: только не это!
«Андрюш, сделай что-нибудь, но только не убивай её!» – попросила она. Она быстрым шагом подошла к девочке и сказала:
– Машенька, какая же ты хорошенькая! Как цветочек полевой. А я – мама твоего жениха, меня зовут Марья.
– Очень рада, прекрасная мама моего мужа, – улыбнулась Маша.
Андрей уже подходил к экстраординарной гостье. Он взял её и Андрика за руки и быстро куда-то повёл. Марья трепыхнулась было за ними, но подошедший царь сообщил:
– Остался последний пункт программы.
– Да, любимый. Твой.
Романов понял, что её мысли уже заняты невесть откуда взявшейся девочкой и Марье стало не до него. Он медлил. Марья поняла свою ошибку и тут же выбросила пришелицу из головы. Но у неё не получилось. Она встала перед царём на колени и обняла его ноги.
– Святик, я дурная, чёрствая, нечуткая. Но Андрей сейчас её аннигилирует. Этого нельзя допустить. Девочка явилась сюда не просто так, а с каким-то посланием.
– Марья, это мусор, приблуда. Андрик слепил её неизвестно из чего. Патриарху лучше знать, что с ней делать.
– Вот так же вы впопыхах разобрались с теми тремя нефилимами, дружественными нам, вставшими на путь искупления. Вы их тупо выжгли. А они могли быть нам полезными. Вы с Огневым оба перестраховщики. Надо всего лишь расспросить девочку. Она же охотно идёт на контакт. Возможно, она представительница иного астрономического мира. Зацепилась за мыслеобраз, созданный Андриком, и материализовалась. Надо выяснить, чья бесхозная душа в неё вселилась.
Она подождала ответа, но его не было. Романов упорно смотрел в сторону. Тогда она боднула головой и сказала:
– Свят, предложи ребятам садиться за столы, а я на секунду отлучусь, только на секунду.
– Ты никуда не отлучишься!
– Я тоже на мосту была приблудой, но Андрей не аннигилировал меня, хотя мог. Так почему это надо делать сейчас? Разреши мне поговорить с ней.
– За будущее человечества перед потомками и Богом отвечаю я, а не ты. Так что решение принимать мне, а не тебе. Я не хочу генетических внеземных смешений, из-за которых потом Господь может наслать на нас новый потоп.
Марья заплакала.
– Бедное сердце Андрика будет разбито.
Она села на землю, потому на неё напала сильная слабость. Может, Андрей пожалеет сына и ослушается царя? Может, сам разберётся, прежде чем превратить идеальной красоты существо в молекулярную пыль? Марья вдруг встрепенулась. Поднялась и снова обратилась к Романову:
– Святик, нефилимы были порождением падших ангелов. Инфернальный мир захотел спрятаться от Бога в тела гибридов, закопаться в них, перемешаться с людьми. А эта девочка разве похожа на падшего ангела? Она, скорее, представительница внеземного разума. Давай не будем торопиться с её ликвидацией. Разреши мне пообщаться с ней. Пусть побудет со мной в "Соснах". Может, Господу стал угоден межгалактический контакт? Он ведь допустил это явление, тем более в такой возвышенной, одухотворённый форме любви и согласия.
– Огнев разберётся лучше тебя.
– Лишь бы не разобрал её на атомы…
Праздник был на грани срыва. Романов стал колючим, вся романтика с него слетела. Его взбесило, что с сыночком Огнева Марья носится, как с писаной торбой. Ещё его заело, что огневский отпрыск обладает некими сверхспособностями, которые недоступны ему, царю, и более того, он переплюнул в этом мать и отца.
Марья порывисто обняла мужа и шепнула ему:
– Ты прав, любимушек, пусть всё идёт как идёт. Ответственность – на Огневе, это его сфера. А ведь я уже догадалась, какой ты подготовил сногсшибательный концертный номер. Но дети – вряд ли. Не будем лишать их прекрасного зрелища. Но пусть уж сперва поедят. Потом покажешь?
Романов взял её за руку и повёл к царскому месту за столом, где уже сидели Иван и Огнев. Когда проголодавшийся романовский клан утолил голод изысками, царь встал и хлопнул в ладоши:
– Цыплята мои, ваш отец тоже кое-что подготовил для мамочки. Готовы посмотреть?
– Да, папочка! – хором закричали обрадованные романята.
– Закройте глаза!
Все послушно зажмурилась. Ударил гром, полнеба заволокли тучи. Пошёл дождь, но очень странный. Он шлёпал по листьям и земле, шумел, но на людях не ощущался. Внезапно он прекратился и декорация сменилась: от горизонта до горизонта коромыслом перекинулась радуга. И на этой расписной дуге сидели и болтали босыми ногами мальчик лет двенадцати и девочка лет восьми-девяти. И хотя они были очень высоко и далеко, но режуще чётко виделась каждая чёрточка их лиц.
Мальчик встал и подал руку девочке. Высокий, стройный, с бледным лицом и серьёзными глазами, смотревшим исподлобья. Девочка была в ярком, сшитом из павловопосадских платков сарафане – красивенькая, кудрявая, с глазами сиявшими, как звёздочки!
Они спрыгнули с радуги и оказались на поляне рядом с пирующими, где мальчик сходу сорвал большую ромашку и подарил девочке. Она взяла её, посмотрела на него своими ясными, доверчивыми глазами и сказала: «Большое спасибо, Святик». «Пойдём!», – велел он. И пошёл вперёд, не оборачиваясь, а она колобком покатилась, козочкой вприпрыжку поскакала вслед за ним. Они уходили в дымку, пока не пропали. И зрителям сразу стало грустно.
– Отец, вам с мамой по судьбе было написано быть вместе, – сказал Серафим.
– Это же чудо, батя! – заявил Тихон. – У вас мистическая любовь.
– Андрей Андреевич должен был увидеть этот экскурс в прошлое, – заявил Иван. – Папа маму опекал в детстве!
...Марья стояла в тени раскидистой липы и смотрела на веселящихся романят. Смешанные чувства переполняли её сердце: огромная благодарность мужу, ликующая любовь к детям и примесь страха за беззащитное создание, подкинутое ей мирозданием. Андрик непонятным образом притянул загадочную Машу, а Огнев её пожалел и попридержал для изучения. Но ведь и её, Марью, сюда выбросило откуда-то...
Она почувствовала его взгляд как осязаемо приятную тёплую волну. Андрей стоял метрах в десяти от неё, широко расставив ноги, сунув руки в карманы брюк, и в упор смотрел на неё. Он насадил её на себя этим взглядом.
Марья очень любила этот его взгляд. Она купалась в нём, в этом луче обожания. Андрей никогда не парился насчёт того, кто и что подумает или скажет на это его упёртое наблюдение за Марьей. Он хотел смотреть на неё всегда. Словно в первый раз.
Она привыкла к этому сторожевому взгляду. И очень удивилась бы, если бы однажды он перестал глазеть на неё. Она ощутила бы пустоту. Ей нужен был его взгляд, через который она получала витамин уверенности в себе, феромон нужности в этом мире. Он держал Марью в поле своего зрения, чтобы быть в её жизни безусловной надёгой, оплотом, мощной привязкой, чтобы в минуту кризиса или краха она примчалась за помощью именно к нему.
А не к Романову.
Случай с Машенькой принёс Огневу радость: Марья кинулась именно к нему, хотя и сама могла справиться с ситуацией, и Романова подключить. Но сработал эффект нужды в сильном плече – Андреевом плече.
Он сразу прочёл Машу, эту бедную космическую потеряшку. Девочка не представляла угрозы ни для Андрика, ни для человечества. Она была всего лишь привязанным к его сыну мыслеобразом, в который Андрик закачал энергию жизни. Прилив этой жизненной силы зависел только от Андрика. Игрушка сдуется, как только надоест своему создателю.
Андрей оставил Андрика и Машу у себя дома и вернулся на праздник. Когда закончился ностальгический номер Романова, в котором он вызвал из прошлого себя и Марью, пришла очередь блеснуть Огневу.
Он не готовился заранее, потому что был приверженцем импровизации. Романята выжидательно смотрели на обожаемого ими сверхчеловека. Царь напрягся, у его даже мышцы по всему телу стали твердеть, готовясь к спазму. Пришлось вытянуть ноги, передёрнуть плечами, и спастические признаки прошли. В это время началось огневское шоу.
Огнев отошёл от тусовки с видом человека, который вот-вот устроит что-то эдакое. Приблизился к Марье, стоявшей под липой, взмахнул рукой — и бац! — очертил в воздухе магический круг.
– Что, опять своё колдунство покажешь? – фыркнула Марья, заметив, как по земле зазмеилась светящаяся кайма, отрезавшая всю праздничную толпу от реальности. Земля треснула по периметру, как пересохший пирог; выросла непроницаемая стена, это чтоб никто не вырвался. А в центре материализовался лабиринт – из кустов цветущего шиповника, конечно, чтобы не слишком уж комфортно было.
Он загнал Романовых в радостный азарт: в путанице коридоров то и дело открывались дверцы с приятными сюрпризами. Молодёжь словно стая гиперактивных щенков, с шумом, гамом и перекличками ломанулась носиться по виражам, где из ниоткуда вываливались подарки: конфеты – явно с налётом магии, иначе откуда бы такой дивный вкус?; экзотические фрукты в обёртках с надписью «Не из супермаркета, честно!»; всегда нужный спортинвентарь; сувениры вроде матрёшек, палехских шкатулок, жостовских подносов, гжелевой посуды.
Два часа бродили они по лабиринту и набрали по мешку подарков. Лабиринт пропал, но подарки не исчезли. Все радостно тыкали друг другу в нос добычей. И только один царь стоял посреди этого весёлого хаоса темнее тучи. Он-то всё понял:
– Весь этот цирк – чтобы увести Марью «на минуточку». И увёл.
Огнев подарил царице себя, вот что. Марья – раскрасневшаяся, будто только что пробежала марафон (хотя явно не бегала). Огнев – довольный, как кот, слизавший сметану и оставшийся безнаказанным. Улики? Только румянец. Но царь-то знает... Лучший способ украсть жену – устроить гигантский квест с подарками, чтобы все отвлеклись. Гениально.
Романов подошёл к Огневу и, глядя в его безмятежные васильковые глаза, зловещим тоном произнёс:
– Всё никак не успокоишься? А слабо было позвать и меня? Давно мечтаю о тройничке. Да и ты, уверен, был бы не против!
Андрей еле заметно усмехнулся и ответил спокойно и вполне логично:
– Третий – лишний.
– Ну вот! Сам сознаешь, насколько ты лишний.
– В мире всё относительно! И кто из нас кто – в том числе! Подарки хоть понравились?
– Дети в восторге! Долго придумывал?
– Чистый экспромт. Но идею позаимствовал у тебя, государь. Научился задабривать. Ты по подаркам специалист номер один.
Романов аж взвился:
– Андрей, я тебя убью!
Огнев сжал кулаки и тихо парировал:
– Сам знаешь, что я тебя опережу.
– Убьёшь царя?
– Только в целях самообороны.
Царь с надрывом в голосе попросил:
– Отстань от неё.
– Но ты ж не отстал, когда мы с ней узаконились. Обобрал меня, хотя я ещё не успел как следует с ней нажиться, только разгорелся! Куда девать жар?
– Ну так сваргань себе кого-то наподобие красотки, что создал твой сынок, и наслаждайся. Всё при ней.
– А давай я тебе подобную создам, царь-батюшка? Ты столько раз жаловался, что Марья тебе надоела! Я такую новинку тебе сварганю, что закачаешься!
– Не надо. У меня есть жена.
– А у меня жены нет, потому что ты её у меня увёл.
– Слушай, Андрей, как мужик мужика я тебя понимаю. Но как её супруг – я в ярости! Это уже просто невыносимо!
– Ну так не выноси! Отдай её мне, и всех делов. Я ведь как-то выношу эту несправедливость!
Романов потёр виски пальцами. Предложил вполне миролюбиво: – Андрей, давай сядем как-нибудь втроём и решим, что делать.
– Согласен!
– Прямо завтра. Тут же, у меня. Еды останется полно. Да и Марье невтерпёж затеять фундаментальный экзистенциальный разговор.
– Замётано.
– А теперь я её забираю. Хочу покопаться в этой продажной душонке. Самому интересно: почему эта красотулька с невинными глазками так методично меня предаёт? Это же феномен подлости!
– Надеюсь, без рукоприкладства?
– Без! Этот этап уже пройден. Способ не действует. Зачем бесполезное возобновлять?
– Свят Владимирович, ты же знаешь, каждый раз, когда ты причинял ей вред, она стремилась уйти от тебя. Случайно или неслучайно, но – ко мне. Попробуй только сейчас навредить ей!
– Я что, совсем? Вина целиком твоя! Ты на неё действуешь, как удав на кролика. Я просто поговорю с ней как муж с женой, понятно? И чего я вообще перед тобой отчитываюсь? Выискался тут куратор хренов!
Романов развернулся и стремительно пошёл к Марье, спрятавшейся на площадке для малышей. Она подумала, что сможет затеряться в гуще внуков. Что Романов поддаст из фляжки и утратит способность замечать что-то, кроме своего носа. Что всё как-то само собой рассосётся.
Но он уже подходил к ней. По пути перегладил ребятишек по головкам и поподбрасывал самых мелких. И добрался до неё, сидевшей на одном из гамаков в тени дерева. Сдёрнул её на землю, взял за руку и перенёсся в «Сосны».
Они оказались в полной тишине посреди сада. Аромат спелых яблок, груш, слив, малины, клубники густыми волнами источался, струился, разливался вокруг. Вечерняя роса намочила босые ноги Марьи. Она протянула руку к тяжёлой от плодов ветки и сорвала крупное спелое яблоко.
Вонзила в него зубы и принялась с сочным треском жевать сладкую мякоть. Зубы у неё – жемчужные, отметил он, – с сияющей, нигде не повреждённой эмалью.
Он тоже сорвал яблоко. Осмотрел, протёр платком. И бросил его в траву.
Взял её за плечи и повернул к себе. Марья сразу же заплакала. Зубы от страха застучали, она стала глотать куски не пережёвывая. Это бесконечное яблоко, подумал он. Вырвал огрызок из её руки и выкинул.
– Почему ты опять мне изменила? – спросил он вполне дипломатично.
– Просто убей меня. И все отмучаются.
– Я знаю, это он всё обстряпал! Но ты же, Марья, не вещь! Не кошка, которую приманивают валерианкой. Ты же любящая жена любящего мужа, который закатил ради тебя праздник!
Он задохнулся от обиды. Помолчал, смягчая рвавшиеся из груди злые слова.
– Как так? Ты снова без всякого сопротивления стала соучастницей любовника, злостного нарушителя заповеди, матёрого преступника! Поскакала к нему в объятья и даже не вспомнила обо мне. У тебя совесть есть? Или этот рудимент уже давно у тебя отмер? Это ж до какой наглости надо было дойти: задобрил моих детей подачками и меня вместе с ними запер в лабиринте, а мою жену оприходовал и явился не запылился! Сияет благодушием, как красно солнышко. Это не человек, а монстр! Чего молчишь, дура чёртова?
Марья взвизгнула и повалилась перед ним на колени. Ей хорошо была знакома эта распаляющаяся, ядовитая интонация, эта точка кипения ярости.
– Это я виновата, а не он. Отпусти меня, пожалуйста. Я очень хочу спать.
– Я тоже. Вместе ляжем. И ты мне постараешься объяснить своё поведение. Видишь, я тебя не трогаю. Но мне надо понять тебя, иначе я сойду с ума! Огнева мне понимать нечего: мужику припёрло, физиология накатила. А ты-то, ты! Мать детей, замужняя баба, которую супруг каждую ночь ублажает по полной программе! Ты почему ведёшь себя как нимфоманка, которой всё мало, сколько бы её ни долбили?
Он ухватил её за локоть и повёл в дом. Марья понуро шла под конвоем, делая по два шага в лад каждому его широкому шагу.
В гостиной протёр подошвы её ног влажной салфеткой, загнал в ванную, где тщательно вымыл её под циркулярным душем. Завернул в махровую простыню и отнёс в спальню. Уложил, сам разделся и устроился рядом.
Марья затаилась. Она стала молиться за него. Романов, похоже, не собирался её бить. Она немного расслабилась. Стала задрёмывать.
Он взял её руку.
– Надеюсь, ты уже подумала и можешь формулировать мысли?
– Да.
– Повторяю вопрос: почему ты снова мне изменила? На ровном месте? Я тебя не обижал, всё простил, веселье в твою честь устроил. А ты повела себя как последняя шлюха. Жду ответа.
Марья закопошилась и тихо заговорила.
– Голова в тот момент отключилась. Правда. Жалость у Андрею нахлынула. Он стоял, полубог, космически такой одинокий! Он может управлять людьми и стихиями, но совладать со своим сердцем не в силах. Да, я обязана была ответить на его зов: «Нет!» Могла. И он бы отстал. Но не ответила. Он принял отсутствие ответа как согласие. Это не его вина, а моя.
Романов молча переваривал её слова. Потом глухо сказал:
– С чего ты решила, что он не может управлять собой?
– А разве его поступки не доказывают, что когда дело касается чувств, он действует вопреки доводам разума?
– Ты меня забалтываешь. Хочешь сказать, что он свои хотелки не контролирует? Потакает им?Захотел Марью – нет ничего проще! Свистнул: стань передо мной, как лист перед травой! Она и прискакала, вся взмыленная.
– Свят, я виновата. Прости.
– Как-то жидковато. Могла бы в психоанализ залезть. Сказать, как ты сожалеешь! Что любишь меня.
– Я знаю, что твоё терпение закончилось. Может, просто разойдёмся по-человечески?
– Вона что? Изменила, да ещё и условия диктуешь? Мы разводы проходили, они не катят. Я без тебя не могу, понятно?
– Да.
– А ты без меня ещё как можешь!
Марья села, обняла свои колени. Она дрожала, её голос пресекался, она непрерывно зевала. Ей было холодно и сиротски брошенно.
– Свят, я люблю тебя. До исступления люблю! Каждую клеточку твою люблю. Роднее, милее, прекраснее человека для меня нет. Ты моя вселенная. Я хочу быть с тобой. Всё плохое, что между нами случалось, спровоцировала я. От тебя исходило всегда только хорошее. Понимаю, что я недостойна тебя. Что опять совершила преступление. И что расправа надо мной неминуема. И что никто в целом свете меня не защитит. Но зачем тебе вся эта фигня с наказанием? Я виновата, ты расстроен, нам обоим плохо. Давай просто разбежимся.
– Марья, а нельзя просто прекратить изменять?
– Нужно прекратить. Хочу прекратить.
– Вот и прекрати! Просто не смотри на него! Он же караулит твой взгляд, как рыбак лещика, и лишь поймает – дёрнет удочку, и ты на крючке! Вам обоим хорошо, а у меня – агония!
– Знаю, понимаю.
– Его жалко, а меня – нет?
– Тебя ещё жальче.
– Сколько ещё это будет продолжаться?
– Огнев считает себя жестоко обманутым, потому что ты перед детьми пообещал благословить его брак со мной, а потом спустил своё обещание в унитаз. Пэпэ решил: раз с ним поступают вероломно, то и он будет отвечать симметрично.
– Ты не должна лезть в наши с ним разборки, Марья. Это не твоё дело. Твоё дело – хранить верность мужу. Спрашиваю во второй раз: как долго это будет продолжаться?
Марья искоса взглянула на него. Он лежал, закинув руки за голову, и со строгим выражением лица наблюдал за ней. Заметив её испуганный зырк, он одним уголком рта улыбнулся. В Марье затеплилась надежда, что обойдётся без зверств.
– Больше не будет.
– А более развёрнуто сказать никак?
Марья едва не со скрежетом зубовным выдавила:
– Свят, я больше не буду тебе изменять. Больше не буду смотреть на Андрюшку! Прости меня, дуру окаянную, мерзопакостную, ничтожную! Меня надо вымазать в смоле, вывалять в перьях и пустить на позор по городам и весям. Я не заслужила чести быть твоей супругой.
Романов задумался. Марья, воспользовавшись моментом, осторожно перевернулась на бок, чтобы он не видел её лица, закрыла его руками и беззвучно заплакала. Ей так захотелось заново стать бабушкиной внучкой, которая не знает взрослой боли.
Он вздохнул.
– Боишься меня?
– Да.
– Правильно делаешь. Всё думаю, как бы больнее по тебе шибануть. А мои руки хотят тебя ласкать! Вот такие они предатели, мои руки. Иди ко мне.
Марья не шевельнулась.
– Оглохла? Иди ко мне. Я хочу тебя.
– А я – нет.
– Что-о-о?
Марью вдруг прорвало! Она вскочила, побежала к шкафу, порылась там и нашла свой серенький халат, облачилась в него, почувствовала себя увереннее и оттуда, с расстояния, смело заявила:
– Андрей меня ни разу не оскорбил, хотя поводов было много! Я сто раз бросала его ради тебя, не смотря на все его титанические усилия отвязать меня от тебя. Но он ни одного обидного или унижающего слова мне не сказал. Вот кто любит меня по-настоящему! А ты всего-навсего позволяешь себя любить, как хозяин собачонке. По свистку я не к нему, а к тебе прибегала. И вот только что ты открытым текстом записал меня в продажные. Ну так сейчас я тебе докажу, что не продаюсь. Мне не нужны подачки в виде твоих царских хотелок. Сначала разобидел, обесценил, а потом чего-то в ответ возжелал! Но так больше не работает. Я тебя больше не ревную. Перегорела. Мне по барабану, кого будут ласкать твои руки. Лично во мне они больше отклика не вызывают.
Романов остолбенел. Он ведь думал, как нанести ей удар побольнее, а она упредила и врезала так врезала! Почва ушла из-под его ног. Его мужское достоинство было не просто задето. Оно закричало от боли. Вот же змеюка, умеет жалить!
– Ах ты наглая изменщица! Ещё и права качаешь! – крикнул он. И стал медленно вставать.
Если бы, по обыкновению, он бросился на неё тигром, то настиг бы её в два прыжка, но в ту минуту он почему-то затормозил. Она успела сконцентрироваться и исчезнуть. Вещи кругом на миг сдвинулись, произошло лёгкое струение воздуха, и от Марьи остался лишь едва уловимый аромат свежего сена.
Он вышел на середину комнаты. Огляделся по сторонам. Всё увиденное вызвало в нём дикое отвращение. Неистовство и остервенение напали на него. Он покрошил мебель, изорвал шторы, побил вазы и цветочные горшки, сбросил на пол и растоптал пейзажи её родителей-художников и её собственные портреты кисти их сына Елисея.
Бушевал до тех пор, пока не выдохся. Потом забился в угол раскуроченной спальни и заплакал. Мотал головой, как раненый бык, и недоумённо спрашивал у пространства:
– Ну как так? Как так? Она виновата, а выкрутила так, что я виноват! Да что же это такое творится на белом свете?! Убью, паршивку! А, впрочем, зачем мне руки марать? Просто разведусь и женюсь на нормальной молодой красотке! Хотя на хрена мне жениться? Пора о своём здоровье подумать! Эта тварь ядовитая из меня все соки выпила!
Он ещё долго успокаивал себя таким образом. И всё это время на него холодными, безмятежными глазами смотрел Андрей. Он ретроспектнулся, как только Марья появилась у него в квартире, насмерть перепуганная собственной беспримерной храбростью, и внимательно прослушал весь диалог царя с царицей от начала до финала.
Когда Романов, отыскав заначку в дальнем шкафчике кладовки, вусмерть упился и свалился в беспробудный сон на циновке в галерее, Андрей нашарил на полке плед, укрыл бедного обманутого мужа и вернулся к Марье. Она сладко спала в кресле, обхватив себя руками и поджав ноги.
– Несчастные вы мои! – сказал Андрей.
Она была так прекрасна. Нежный румянец проступил на её свежих, как розы, щеках. Эти лилейные руки и плечики. Круглые атласные коленки. И столько всего маняще круглого, тёплого и нежного – под мышиной серой байковой тканью!
Кровь отхлынула у него от головы и ударила в причинное место. Он легко, как пёрышко, поднял её с кресла и отнёс туда, где грезил о ней в поту каждую ночь.
Он ликовал! Свершилось то, чего он так долго ждал. Марья разлюбила тирана. Морок прошёл, она освободилась от наркотической зависимости по фамилии Романов. Для Андрея это была не просто победа, а триумф! Его Марья теперь во всех смыслах принадлежит ему одному. Романов проиграл.
– Маруня, доверься мне и никого не бойся. Теперь у нас всё пойдёт на лад. Случилось чудо: ты разлюбила его, я это точно знаю. И теперь у меня развязаны руки. Он не превратил тебя в руину, как ни старался, потому что рядом всегда был я, твой запасной спецборт. Бог прислал меня для помощи тебе в твоём трудном деле. Ты выдержала экзамен Романовым и теперь получишь награду в виде тихой семейной жизни со мной. Ты ведь больше не бросишь меня ради него?
– Неа!
– Правильный ответ. Святослав перенёс два инсульта, и управление страной ему уже не под силу. Уйдёт, как миленький, в отставку и займётся своим любимым бизнесом. И вряд ли уже женится.
– Думаешь?
– Уверен. Он обнулён как мужчина, потому что обесценил такое базовое мужское качество, как великодушие. Ты вовремя удрала от него на этот раз. Картина разрушений в спальне и гостиной в «Соснах» – ужасающая! Не осталось ни одной целой вещи, все разбиты вдребезги. А ведь эта ярость адресно предназначалась тебе! Всего лишь за слова, что ты больше его не любишь! Он так и не врубился, что женщина любит ушами, что ей надо говорить приятные, а не оскорбительные слова. Издержки бесконтрольного всевластья. Ты молодец, Марунечка, хорошо ему съездила. Уважаю!
Андрей поцеловал её в затяжку, со стоном. Бархатным басом своим щекотнул ей в ухо:
– Моего сладкого девчоныша теперь никто и никогда не ударит! Даже травинкой.
Марья предсказуемо заплакала.
– Андрей, у меня впервые после разрыва с ним нет чувства падения в пропасть. А есть чувство парения над цветущим лугом. Как же долго я оттягивала этот миг! Всё надеялась, что он воспримет от тебя всепокрывающую любовь большого к малому. Ведь вы с ним в габаритном отношении побольше меня в два раза! Но если в тебе преобладает защитник, то в нём превалирует хозяин. Ладно бы хоть бережно относился к домашней утвари, какой он считал меня. А то ведь в щепу разносил… А ты меня собирал и каждый раз делал как новенькую. Люблю тебя, полюшко моё пшеничное!
– Люблю тебя, звёздочка моя лучистая. Единственная в мире! Моя, только моя – отныне и навсегда! Я пьян от счастья, Марья. Боже, благодарю Тебя за этот пресветлый день в моей жизни. Я так всегда боялся за тебя, Марья. Знаешь, и Гилади, и Зуши упрекали меня в чрезмерной опеке тебя. Но я ничего не мог поделать. Жил в страшном напряжении. Теперь отпустило. Теперь ты не бросишь меня ради него, своего мучителя.
– Андрей, милый, я ведь тоже мучила его тем, что не могла от тебя отречься. Он требовал, чтобы я научилась говорить тебе «нет». А у меня вырывалось только «да».
– Девчоныш мой ягодный! Только да, да, да – и теперь уже навсегда!
Он ушёл утром на работу на эйфории. Явился после обеда встревоженный.
– Милая, Романов требует нас с тобой на ковёр. Сегодня вечером встречаемся у него в кабинете.
Марья выспалась, привела себя в порядок и успела получить доставкой от своего модельера красивое, эксклюзивное, в одном экземпляре выполненное платье. Марья полчаса вертелась перед зеркалом, поправляя складки.
Ей вдруг захотелось быть великолепной – для него, Андрея, которого она так долго задвигала в чулан, а d парадный зал неизменно впускала Романова.
Когда они пообедали, Андрей сказал:
– Солнышко, хочу попросить тебя вот о чём. Между мной и Романовым, вполне возможно, развернётся жёсткая сеча. Это мужское дело. Ты, пожалуйста, тихо сиди в сторонке и наслаждайся дракой. Зрелище будет не для слабонервных. Если он не проявит благоразумие, то – что ж, сам нарвётся! Я буду сдерживаться до последнего, обещаю. Но и у меня есть нервы.
– Превратишь его в ворох аминокислот?
– Потом соберу по своему усмотрению. Но это уже будет не вполне Романов. Повторяю, до последнего буду надеяться на его разумность. Не хочу брать на себя такой страшный грех, как убийство личности. Он всё это знает и боится довести меня до белого каления. Надеюсь, бизнесмен в нём победит боевого петуха, и он предложит сделку, как это всегда делает.
Марья ела нехотя. Ей было страшно как за Андрея, так и за Свята.
– Андрюш, Романов втихаря мог поднабраться знаний у Зуши?
– Я в курсе всех его контактов. Зуши не мог дать ключевых знаний нестабильному типу. Он позволил ему всего лишь расширить свой творческий функционал: Свят теперь может работать с ноосферой, рисовать облаками, сгущать и разгонять тучи, уплотнять и разряжать пространство и неодушевлённые объекты.
– Но и ты не сидел сложа руки. Чего нового набрался?
– Чем меньше будешь знать, тем крепче будешь спать, сладенькое моё воробушко!
– Ах так? – Марья схватила салфетку, скатала из неё снежок и запустила в Андрея. Тот снаряд перехватил и превратил в белого голубя, который сел Марье на плечо и поцеловал клювиком мочку её уха.
– Ага? – она побежала в гардеробную и переоделась в обнову. Вошла в столовую. У Андрея большие синие его глаза от изумления едва не расплескались.
– Детка, у меня в зобу дыханье спёрло! Ты – фея из моих снов!
Он хлопнул в ладоши. Заиграла горячо любимая ими мелодия «Любовь на первой линии» Саворетти. Андрей галантно пригласил Марью на танец. Подхватил её и унёс в разверзшееся небо, где в прорыве между облаками образовалась воронка. Они оказались на берегу тихой серебристой реки, блиставшей чешуёй мелких волн.
– Эта река из твоих слёз и печалек, Марья. Посмотри на неё прощально. Скоро она обмелеет, и в следующий наш визит тут будет цвести сад твоих радостей.
Они обнялись крепко-крепко.
– Люблю тебя, Марунечка.
– Люблю тебя, Андрюшенька.
– Благодарю Бога за мою прекрасную даму.
– Благодарю Бога за моего верного рыцаря.
– Ты и я навеки теперь – неразлучны, рука в руке!
– Навсегда вместе!
Он поцеловал её так нежно, что слёзы счастья брызнули из её глаз. Река за ними взбурлилась и опала, сразу уменьшившись вдвое.
– Вот видишь, как меняют реальность наши эмоции. Река слёз уже превратилась в речушку. То ли ещё будет.
Они вернулись домой. Настенные часы пробили пять вечера.
– Ёшкин кот, Романов назначил на четыре.
Они тэпнулись в кабинет царя.
Властелин всея планеты сидел за столом, опустив голову, и водил пальцем по планшету. С их появлением он поднял голову и аж зажмурился, увидев Марью в незнакомом прелестном одеянии. От обоих исходило сияние счастья.
Романов встал, подошёл к премьеру, поздоровался с ним за руку. Взял ручку Марьи в перчатке и церемонно поцеловал её. Пригласил присесть.
Марья прошла в дальний угол кабинета и грациозно опустилась в широкое кресло у окна, откуда открывался восхитительный вид на вечернюю Москву. Романов внимательно проследил за ней взглядом. Поймал себя на том, что осматривает жену новыми глазами.
Точёная фигура. Стремительная балетная походка. Прямая спинка, гордая посадка хорошенькой головки. Ручьи золотых кудрей. Невозможно наглядеться. Хочется пить глазами женщину-песню!
Да, в последнее время глаз его на неё замылился. А теперь он видит её свежим взглядом. И как он мог так бездарно её прошляпить?
Огнев, сидя за столом справа от царя, читал его ленивые, тягучие мысли и ждал, когда тот озвучит цель сходки. Романов понял это и сказал хрипло:
– Андрей, я что-то в последнее время устал. Решил уйти на покой. Трон передаю Ваньке. Ты и Андрик его страхуете. Что скажешь?
– Одобряю.
– Я могу на тебя рассчитывать в смысле пригляда за Иваном?
– Можешь.
– Вот и ладненько. Я человек семейный. У меня есть жена. Зовут её Марья Ивановна Романова. Да ты и сам её хорошо знаешь, потому что периодически спишь с ней.
Премьер изучающе смотрел на царя сквозь лёгкий прищур глаз. Он уже запустил мысли-ищейки, которые обшарили резиденцию правителя на предмет поиска госбезопасников и спецназовцев, готовых по сигналу ворваться в кабинет и скрутить его или застрелить из автоматов. Таковых не было.
Царь успокоил его:
– Не переживай, я не отморозок. Никаких подстав и арестов! Всё честно и благородно. Ты сейчас возвращаешь мне моё, а я забываю обо всех твоих подлянах.
Андрей саркастически покачал головой:
– Я не могу приказывать Марье. Она выбрала меня.
– Под твоим воздействием, то есть, через насилие.
– То-то и оно, что это был её свободный выбор. Я рад за Маруню!
– А я не рад.
Царь немного помолчал, потом задумчиво поглядел на Марью. Она застыла, как сурикат, слегка вытянув шею и стараясь не пропустить ни слова. Глаз её из-под шляпки не было видно, но земляничный рот её слегка приоткрылся. Романова обдало жаром. Такая родная, такая желанная, такая его женщина! И вдруг она стала далёкой и неприступной.
Царь подошёл к Марье, нагнулся, слегка подвинул её, потеснил и плюхнулся рядом. Обнял её за тонкий стан, отвёл завиток на шее и поцеловал в крошечную родинку. Шёпотом сказал в алевшее на закатном солнце ушко:
– Я кретин и болван. Прости меня, любимая. Сам толкал тебя на измены, а потом обвинял. Все твои измены обнуляю. Их как будто не было. Я много думал и понял, что часто вёл себя неделикатно. Грубо, хамски, оскорбительно говорил с тобой, самой нежной в мире. Дай мне шанс, любимая. Молю тебя, Марья. Поверь мне в последний раз. Урок усвоен. Я зарубил себе на носу, что с женой надо вести себя как с хрустальной вазой. Соскучился по тебе страшно!!! Пойдём домой.
– Я буду с Андреем. Вы оба хотели, чтобы я выбрала сама. Я решилась. Получите и распишитесь.
– Я тебе сто раз говорил: ты с ним в нирване и не развиваешься.
– А с тобой как в кипящей смоле. Имею право на передышку.
Он обнял её и поцеловал. Она хотела вырваться, но он оплёл её собой, как рыболовной сетью, и её тело откликнулось.
Андрей стоял над ними, сунув руки в карманы брюк, и смотрел на Марью, уже растаявшую в руках мужа. Она отяжелела, изнемогла, глаза её блуждали, поэтому она не увидела, что творилось с Огневым.
Романов, рыча, схватил её на руки и переместился в «Берёзы». Там он всю её исцеловал, довёл до умопомрачения и бросил. Отлучился на минуту и убрался вон. Она ждала его больше часа, потом обошла дом. Его не было ни в пристройках, ни во дворе. Муж посмеялся над ней! Нанёс тот самый обещанный удар! Поставил точку.
Марья немедленно переместилась к Огневу. Андрей только что вернулся домой и лежал на кровати в костюме и туфлях. Ей было ужасно стыдно, но она преодолела стеснительность и прилегла рядом. Андрей был как мёртвый.
– Что, завёл тебя и смотался? – спросил он слабым, шелестящим голосом. –Я до последнего не верил, что такое может быть. Ну он-то ладно, раненый бык в слепой ярости и не на такую мерзость способен. Но ты?
– Андрей, я просто забежала попрощаться. Думаю, навсегда. Я выжата, как лимон. Не поминай меня лихом.
Он приподнялся, схватил её за руки:
– Прости, прости. Как я посмел обвинять тебя? Романов заранее отрепетировал соблазнение, для чего употребил запрещённую технику перецентрации энергии. Тем самым обесточил себя. Он хотел побольнее уязвить меня! Ткнул горящей головёшкой в причинное место: мол, видишь, она шлюха. И я повёлся, дурак. Мне надо было там же его осадить. А я тупо заревновал и обиделся. На то и был расчёт. Он решил рассорить нас, разбросать в разные стороны. Ты бы сейчас исчезла, я бы запил. Вот и вся недолга. Треугольник перестал бы существовать.
Марья, пунцовая от стыда, слушала внимательно. Тихо возразила:
– Андрей, не старайся. Романов проявил меня, как лакмус: я показала себя последней дрянью, и мне больше нет места на вашем Олимпе. Да и я уже давно мечтаю уйти в народ. Буду ходить по миру и узнавать жизнь простых людей. Труда я не чураюсь, всегда заработаю копейку – на месяц-другой буду устраиваться посудомойкой в придорожных кафешках. Я задыхаюсь в роскошных романовских дворцах. Безделье ведёт к разврату. Я уже давно не знаю, кому я жена: ему или тебе. Я очень широкий человек, а скукожилась до постельной принадлежности: то ли Романова, то ли твоей.
– Так, Марья, я не для того употребил часть своей жизни на отъём тебя, чтобы ты мыла тарелки и стаканы в кабаках при дорогах. Ты знаешь, какой там контингент?
– Православный, российский.
– Ну да. Нашим государством руководит тоже православный россиец. А он тебя, божественную женщину, патриотку, боголюбицу, труженицу, честницу, праведницу, мать тринадцати детей, только что размазал по стенке. Девальвировал тебя, унизил по-страшному. Отомстил – весь из себя верующий. Мужик вообразил, что победил бабу, а по сути, позорно проиграл, потому что победа сильного над слабым – это стыдное поражение.
Марья хотела встать, Огнев крепче сжал её руки.
– Ты просто сжалился надо мной. Но на деле презираешь. Андрей, не надо было мне к тебе являться.
– Ты очень правильно сделала, милая! Я сам тебя слёзно умолял, если помнишь, не исчезать, пока не покажешься мне на глаза. Благодарю тебя, ласточка, за послушание. Повторяю: ты ни в чём не виновата. Виноваты мы, два бычары, которые мучают тебя столько лет. И как ты только выжила?
– Что мне сейчас делать?
– Жить. Со мной.
– В качестве любовницы?
– В качестве любимой. Брачные дела я со временем улажу. Свят действительно передаёт власть сыну. Бедняга реально выдохся, обессилел. Он никому ни о чём распространяться не будет. Народу не надо знать детали жизни царя и его домочадцев. Иван аннулирует все романовские запреты, и мы с тобой окончательно станем официальными мужем и женой. Немного подожди, скоро я всё улажу. Пойдём, ягодка, ужинать, а потом спать. Ты же знаешь, я никогда тебя не разлюблю.
Марья повеселела. Вскоре она уже переоделась в свой серенький прикидон и побежала собирать на стол. Прислуги Андрей отродясь не держал, так что ужин они соорудили на пару. Марья что-то мыла, нарезала, помешивала, Андрей стоял сзади, дышал ей в макушку и нашёптывал тёплые слова, целуя то в щёку, то в ушко.
Сразу же после трапезы, едва Марья домыла последнюю тарелку, раздался продолжительный звонок в дверь. Андрей мылся в душе и не слышал шума. Она приникла к дверному глазку. За дверью стоял Романов. Она удивилась.
Спросила:
– Кто там?
– Царь.
– Что угодно?
– Тебя угодно. Пришёл объяснить своё поведение.
– Уже не надо.
– Поздно? Он уже всё сделал вместо меня?
– Свят, поздно – значит, поздно.
– Я выломаю дверь. Открой.
– Это собственность Андрея.
– Позови его.
– Он в душе.
– Я тоже хочу в душ.
– У тебя бред? Вызвать Аркашу?
– У меня жар. И озноб. Я заболел тобой и никак не вылечусь, зараза эдакая.
Марья постучалась в ванную. Андрей вышел, улыбнулся, взял её на руки и понёс в спальню.
– Андрюш, Романов ломится в дверь, хотя вполне мог бы тэпнуться в квартиру.
– Да неужели? Кажется, Зуши отобрал у него сверхспособности! Доигрался!
Андрей подошёл к двери и открыл её. Он был в одних шортах, мокрый после душа. Сухая автоматная очередь разорвала его грудь.
Марья побежала к двери. Романов стоял на лестнице пьяный, извалявшийся, с оружием в руках, с безумным, остановившимся взглядом круглых глаз.
Марья взмахом руки превратила его в бархан пыли, затем обернулась к Андрею. Он стоял, держась за окровавленную грудь, зажимал раны руками и криво улыбался ей. Марья завизжала так страшно, что прибежала охрана с КПП. Андрея перенесли на диван, Марья пассами остановила кровь и встала на колени в жаркой молитве.
Она вызывала Гилади. Послала импульс Ивану. Сын примчался тотчас же и передал Андрею часть своей энергии. Небесный куратор Андрея явился в образе крепкого рослого мужчины в белом.
Он стремительно подлетел к Андрею, погрузил свои руки в развороченную грудную полость и стал совершать разнообразные движения, из которых Иван разобрал только сшивательные. Затем полил края ран прозрачной жидкостью из склянки, вынутой из кармана брюк. Андрей был в сознании. Старец наклонился к Огневу и спросил:
– Андрюша, болит?
– Щекотно, старче.
– Твоя женщина диссоциировала на молекулы Святослава. Я вынужден восстановить его в прежнем виде. Он действовал в состоянии сильнейшего душевного потрясения. Он страдалец и не подлежит распаду.
Вскоре на диване уже сидел Романов и ошарашенно озирался. Он увидел залитого кровью Андрея, растрёпанную, измученную и заплаканную Марью, отброшенный в сторону автомат, старца, Ваню с расширенными от ужаса глазами, офицеров с КПП и сложил дважды два. Глухо спросил старца:
– Это сделал я?
– Да.
Царь повалился на колени перед Андреем:
– Я не хотел, прости! Очень сожалею. Но Марья ведь и меня убила. Я помню, как сыпался.
Огнев ответил:
– Святослав Владимирович, мы квиты. Ты убил меня, Марья – тебя. Гилади исцелил меня и воссоздал тебя заново в целости и сохранности, без коррекционных вмешательств.
В это время к месту действия прибыла команда спецушников во главе с Радовым. Всех трёх охранников опросили и увезли. Радов подошёл к Андрею и спросил:
– Что прикажешь делать с царём?
– Ничего. Автомат убери куда подальше, отпечатки сотри, все гильзы и вот эти десять пуль, извлечённых из меня, утилизуй как можно быстрее. Никто и никогда не должен узнать об этой истории. Романов был не в себе. Гилади запретил его трогать. Он сам себя надолго наказал.
Продолжение Глава 183.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская