Покой – он для покойников
Она приземлилась в какой-то мглистой местности. На горизонте вздымались горные хребты, стоял оглушительный шум от скрытого в тумане водопада. Марья пошла вперёд, на ходу сканируя рельеф и улавливая скрытые угрозы.
И вдруг она узрела своего ангела-хранителя. На одном из поворотов в неизвестность он встал перед нею столбом, не пуская дальше. Она уже занесла ногу, чтобы шагнуть дальше. Ангел едва заметно светился в мареве. Это был миловидный мальчик лет двенадцати со светлой кудрявой головой и тонкими чертами лица. Он поднял руку и показал вниз. Она всмотрелась и ахнула. Там простиралась пропасть. Марья тут же прытко отскочила. Ноги ослабли, она села на ближайший камень. Ангел же растаял в пелене.
Она задумалась. Её чуйка неспроста затупилась. Сказались переживания, разочарования и чувство отъединённости от мира. Надо срочно отодвинуть все нюни в сторону и собраться в кучку!
Марья поискала плоский камень и легла на него спиной. Туман стал рассеиваться. И её взору открылась широчайшая звёздная панорама. Марья долго в неё всматривалась.
Чтобы отвлечься от мути, засевшей в голове, придумала себе игру: стала подбирать поэтические образы и метафоры и распевно озвучивать их.
– Господи, как же здорово, что Ты устроил для меня этот сеанс звёздной терапии. Иммануил Кант изрёк исчерпывающе: «Две вещи наполняют душу удивлением и благоговением: звёздное небо надо мной и нравственный закон во мне». А что могу сказать я о тебе, любимое ночное небушко? Космический веер рассыпанных светил. Бескрайний атлас созвездий. Млечный океан, застывший в безмолвии. Вселенная, вышитая серебром на чёрном бархате. Нет. Не годится. Слишком избито.
Она подложила под голову рюкзак, поджала ноги для сугреву и продолжила:
– Та-а-к! Холст вечности, забрызганный звёздной краской. Сонм огней, пляшущих в бездне. Тысячи звёздных глаз, смотрящих из тьмы. Рой серебряных светлячков в чёрной паутине космоса. Ночной собор, где свечи – далёкие солнца. Звёздное зеркало, в котором тонут наши сны. Застывший в вечности шёпот светил. Лоскутное одеяло ночи, сшитое из забытых миров.
Слёзы полились из её глаз градом. Нету рядом Романова, который мог бы оценить её перлы. Ей так стало жалко себя. И она сквозь всхлипывания продолжила упорно подбирать картинки:
– О чём молчат эти миллиарды холодных глаз? О чём безмолвно кричат осколки правды, разбросанные по чертогам вечности? Что сигнализирует игра теней на самом древнем полотне? Звёздный заговор, зашифрованный в дрожащем свете давно мёртвых солнц? Те самые письмена, которые видели жрецы перед жертвоприношениями?
Марья перевернулась на своём ложе и громко вскрикнула. Сотни, тысячи глаз смотрели на неё, но не с неба, а слева и справа.
– Вы кто? – спросила она, хотя уже сама догадалась по горбоносым носам и боевому раскрасу лиц.
– Нас жрецы принесли в жертву демонам. Жрецы убивали нас ночами, и мы прощались с этим миром, глядя в звёздное небо. Можно нам подключиться к твоей игре?
– Милости прошу.
И посыпалось:
– Ночное небо – это сны небесных жителей, проступившие на экране ночи.
– Танцующие тени на скрижалях исчезнувших цивилизаций…
– Пылающие руны, начертанные на рваной плоти ночи…
– Звёздное небо – это последний орнамент перед тем, как у древних отнялись глаза.
– Это зеркало, в котором отражений больше, чем тех, кто в него смотрел…
– Сеть, плетущая саму себя из света и безумия.
– Изнанка реальности, проступающая сквозь тонкую кожу неба.
– Это самый сложный в мире код, от которого у астрономов слезает кожа с глазниц.
– Это маршрутный лист в зрачках сожжённых еретиков.
– Истинное имя вселенной, выгравированное на костях первых мудрецов.
– Карта, ведущая во время до времени. Уравнение, решаемое только переломанными рёбрами. Текст, который читается не глазами, а изменённым составом костного мозга. Танец частиц, наблюдаемый исключительно через слепоту смотрящего.
– Звёздная палитра, смешанная с жидкостью из третьего глаза тех, кто увидел Истину и ослеп.
– Э-э-э, ребята, стойте, слишком мрачно и физиологично! – перебила ораторов Марья. Я вас очень понимаю. Ваш жизненный опыт оборвался страшно. Я сама помню свою смерть. Но имейте совесть! Не надо так низко опускать небо!
Вперёд вышел седобородый фантом и сказал:
– Звёздное небо – это схема механизма, который тикает в грудной клетке у каждого, кто хотя бы раз подумал над понятием "бесконечность". Это истинный облик ночного неба, но только для существ с двойным набором зрачков. Это танец планет, который на самом деле – агония существ, чьи крылья застряли между измерениями.
Марья поняла, что к состязанию подключились умельцы плести словеса, и закрыла лавочку.
– Понимаю, вы большущие страдальцы, застряли меж мирами и прочее. И мои терзания рядом с вашими – булавочные. Но хватит дробить мир! Его надо взаимосвязывать! Есть среди вас истинные поэты?
– Есть! – раздался чистый юношеский тенорок. Она увидела бледный оттиск высокого юноши с чёрными до плеч кудрями. И узнала его.
– Ты тот, кого когда-то уловил в свой поэтический сачок Лермонтов и поместил в поэму «Мцыри»?
– Так и есть.
– Но там ты пролетел, как метеор, убил барса, восхитился дивной горной природой, влюбился в горянку и погиб от сепсиса. А точнее, от невостребованности. Ты ничего светлого не привнёс в этот мир. А хотел бы?
– Очень хотел бы. Ты сможешь отпеть меня и всех тут собравшихся, чтобы нам открыли дверь на небо?
– Отпою! А потом вы родитесь чудесными русскими мальчиками и девочками.
– Марья, тогда напоследок и я поучаствую в твоей игре. Но выполни мою просьбу,
– Какую?
– Мне не нравится имя Мцыри. Замени на другое.
Марья подумала и сказала:
– Как тебе Каримэль? Арабский корень означает «благородный» плюс ангельский суффикс «эль». Благородный дух, восставший против цепей. Годится?
– Очень-очень годится. Что ж, вот тебе моё восприятие звёздного неба.
– Только больше позитива.
– Ну слушай. Над миром раскинулся великий свод – живой, дышащий океан звёзд, где каждый свет – это глаз, слово или приговор. Здесь созвездия выгравированы на скрижалях из чёрного льда. Планеты вращаются не по орбитам, а по петлям древнего узора, сплетённого из математических формул. Это не просто космос. Это архив погибших цивилизаций. Их знания светятся, как фосфоресцирующие буквы-гнилушки. Это последний непрочитанный свиток, где конец истории уже написан, но ещё не проявлен в реальности. И когда ты смотришь вверх, там проверяют, готова ли ты увидеть обратную сторону холста? Всё соединено. Всё живое. Всё ждёт.
– Спасибо, ты действительно поэт. А сейчас я прочту подорожную молитву, или разрешительную грамоту, чтобы вас скопом забрали в небесные чертоги. Каримэль, будь добр, наведи полную тишину.
Чернокудрый юноша обернулся к толпе фантомов, махнул рукой, и все замерли.
Марья вскочила на камень, оглядела бесчисленное сонмище несчастных жертв, и трижды прочла: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит всех этих чад, и аз недостойная властию Его мне данною прощаю и разрешаю вас от всех грехов ваших, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа».
Она осенила широким крестом толпу. И сразу же посреди неё открылся не то проём, не то люк, откуда хлынул тёплый, ясный оранжево-жёлтый свет. И всю кучу привидений враз туда, как пылесосом, втянуло.
Марья ужасно устала. Веки её смежились. Она улеглась на согретый ею камень и уснула.
Пробудилась от того, что озябла. Туман отяжелил её одежду, за ночь она не высохла. Похолодало!
В последующие трое суток она брела куда глаза глядели. Ей надо было это, чтобы затушить в сердце пожар нестерпимой обиды. Она просто шла, падала, обдиралась, искалывалась, рассекала в кровь лицо, колени, локти, лоб, щёки. Садилась, обрабатывала и заклеивала ранки, чтобы хищники не пришли на кровь.
По пути пообщалась с грозой местной фауны – величественным кондором с красным гребешком и с размахом крыльев, затмевающим солнце.
Он полюбопытствовала, что делает человеческая особь вдали от людей? Марья сообщила, что просто гуляет и хочет подружиться с местным сообществом. Спросила, может ли она рассчитывать на дружбу со столь доблестной и красивой птицей, как он? Кондор ответил, что может, но только если у неё нет палки-стрелялки, которая плюётся огнём и болью. Марья тут же замахала руками и заверила, что сама ненавидит палки-стрелялки.
«Ну а теперь, – продолжила Марья, – я хочу увидеть всех». «Будет исполнено, – ответил гриф. – Приходи вон к тому ручью!» – и показал ковком головы на бурную речку в одной из расщелин.
Марья легко взлетела, немного попланировала рядом с грифом, они обсудили аэродинамические свойства друг друга, а затем вместе спикировали вниз. Кондор улетел, а минут через десять на водопой стали подтягиваться прелестные животные.
Ламы, альпаки, очковые медведи, тапиры, желтохвостые обезьяны, олени, лисы, кабаны. Напоследок явилась совсем юная пума и принялась боязливо озираться по сторонам. «Такая же затравленная, как и я. Надо взять над ней шефство» – подумала Марья и улыбнулась. Подлетела к ней и сказала на чистейшем пумьем языке, что она удивительная красавица! Угостила её вкуснятиной из кармана, и та разрешила Марье сделать себяшку на фоне гор. Марья тут же достала телефон и отправила фотку Саймону.
Через несколько секунд он прислал изумлённый смайлик. Раздался звонок:
– Марья Ивановна, ко мне опять сегодня приходил ангел и сказал, что ты в беде и тебя надо выручать. Ты где? Неужели в наших краях?
– Я больше не царица. Меня уволили без выходного пособия и объяснения причин. Так что поменьше пиетета, дружище. Называй меня просто Марьей.
– Боже, как я рад! В смысле, не тому, что с тобой так обошлись! А тому, что я смогу тебе пригодиться. Сможешь взлететь и сделать панорамный снимок?
– Да, жди. Но у меня просьба.
– Слушаю внимательно.
– Обо мне будешь знать только ты один, и больше никто в мире. Лишь на таком условии я пришлю тебе геолокацию.
– Обещаю. Буду послушным, царица моей души! С этого дня на свете нет более счастливого человека. Господь услышал мои молитвы. Я очень хочу сейчас оказаться рядом с тобой! Можно?
– Симон, сейчас ну никак!
– Почему?
– Я должна обдумать кое-что.
– А сколько времени ты уже там?
– Трое суток.
– Совсем одна в горах, в окружении кровожадных зверей. Когда мне забрать тебя?
– Наверное, никогда. Я сама найду тебя. Главное, обдумай, где ты сможешь меня спрятать так, чтобы никто не нашёл. Пожалуй, на этом закруглимся. Мне больно даже разговаривать. Всё время плачу. Завтра я точно успокоюсь. А ты пока подумай насчёт убежища.
– Хорошо, сделаю, – ответил жизнелюб огорчённо.
Марья уговорила пуму, которую назвала Эми, показать ей место, где она ночует. И та привела её в небольшую сухую пещерку на страшной верхотуре. Марья развела там костерок из захваченной по пути большой сухой ветки, которую изломала на хворостинки, и подогрела себе питательную консервированную похлёбку – банка оказалась последней.
Затем покормила чудное создание вкусняшкой из бездонного кармана своей юбки, погладила Эми по голове и за ушами. Та, помурлыкав, рассказала, что мать прятала её от отца, который хотел пумочку сожрать, а в итоге убил маму, но Эми смогла убежать и затаиться. С тех пор она питается только птичьими яйцами да остатками от чужих пиров.
– Теперь тебе незачем тревожиться. Ты под моей защитой. Я заберу тебя с собой, и мы станем подружками.
Успокоенная Эми ещё немного потарахтела и уснула. А Марья, положив голову на её пушистый бок, стала размышлять. Ей не давало покоя, почему Романов не разрешил считать инфу с нефилимов. А Огнев почему-то поддержал его в этом.
И вдруг Марья замерла. Кто-то бесшумный, еле ощутимый, но весьма массивный, сел напротив неё на гладкий скальный выступ. Она видела его как еле различимый контур, как лёгкое колыхание воздуха. Марья оцепенела. Спросила:
– Кто ты?
– Я Пиф.
– Очень приятно. Я Марья. Можешь проявиться отчётливее?
– Да.
Этот некто заколыхался и предстал перед Марьей в образе … того самого трёхметрового нефилима в хламиде. Только сейчас он был не безобразным грязным космачом, а вполне себе приличным зрелым мужчиной с чёрными, как смоль, длинными волосами.
– Марья, я благодарен тебе. Ты не заступилась за нас, но попросила не убивать, пока не узнаешь, кто мы. А мы трое – Пиф, Паф и Пуф, носители огромных полезных знаний. В стане нефилимов мы слыли изгоями, потому что не вредили людям и жалели их. Ведь нас родили человеческие матери. И когда нас воссоздали учёные по крупицам крови из окаменевших комаров, мы отказались передавать им знания, потому что они были одержимы идеей уничтожить русских. А мы русских уважаем.
– Разве?
– Да, в нас закачивали громадные объёмы информации, а мы умеем складывать два плюс два.
– А кто те, которые мумии нефилимов?
– О, те мясники.
– А вы были интеллектуалами?
– Да.
– Выходит, мы убили прорусских, прогуманных великанов?
– Не ты. Они.
– И что же теперь делать?
– Восстановить нас.
– Пиф, но разве демонизированные сущности могут стать на путь Божий?
– Это неизбежность. Мы – встали. Нас на той базе подвергали самым изуверским средневековым пыткам, на нас кожа висела лоскутами, нас не кормили, не поили, били и истязали сутками, неделями, месяцами, годами. Но мы выдержали и не раскрыли наши тайны. А страдания нас очистили. Мы стали как стёклышко.
– А как это допустили демоны?
– Среди них тоже нет однородности. И там происходит брожение умов. Многие понимают, что рано или поздно всем придётся пройти через геенну огненную и Голгофу соразмерно своим преступлениям.
Марья протянула руку, Пиф дотронулся до неё своей лапищей, и она почувствовала покалывание.
– Я тебе доверяю, прекрасная Марья. И если понадобится моя помощь, ты только позови меня по имени. Паф и Пуф тоже помогут.
– Коров вы ели, а что делали с девушками?
– Играли с ними. Дарили им разные цацки вроде живого говорящего зеркальца, шапки-невидимки, ковра-самолёта. В итоге они все сели на ковёр и куда-то удрали.
– Пиф, мне надо поспать.
– Я постерегу твой сон, прекрасная Марья. Подружусь с твоим ангелом.
...В тот же час, на той же планете, но далеко-далёко от Марьи премьер-патриарх Андрей Андреевич Огнев вошёл в кабинет царя с такой мукой в глазах, что Романов почувствовал себя ошпаренным.
– Радов доложил, что после разговора с тобой Марья купила тревожный чемоданчик и исчезла. Что случилось? – спросил пэпэ.
– Здороваться разучился?
– Да к хренам собачьим церемонии! Что ты сделал с Марьей? Бил?
– Нет.
– Наговорил гадостей? Обесценил, обвинил и выгнал за пределы солнечной системы?
– Да, приказал убраться из моей жизни и жизни моих детей. И, как я понял, она усвистала прямо в тот раёк, который ты для неё построил вне чьей-либо досягаемости и юрисдикции!
– Её там нет.
– Вот оно что! Значит, я правильно догадался! Мирок всё-таки существует! Ай-я-яй, ц-ц-ц, жалость-то какая! Захотел упрятать её от меня. А я взял и сработал на упреждение: сам её выкинул вон! И теперь ищи-свищи её, звезданутую. Слышь, Огнев. С этой секунды не смей в моём присутствии упоминать её имя. Я вычеркнул эту бабу из своей биографии. Это был сон. Страшный сон. Но он закончился. Я начал жить по-новому. Всё, иди.
Андрей вылетел пулей и умчался в хмурое октябрьское небо. Он завертел небосклон вокруг себя, схлопнул пространство и оказался на сером песке пологого берега какой-то свинцовой реки.
Он упал на этот скрипучий сырой песок и зарыдал в голос. Сонная речка зашумела, на ней появились и завертелись водовороты, и вскоре она уже сердито понеслась куда-то вдаль. Это была река слёз Марьи. Андрей опустил в неё руку и спросил:
– Девочка моя любимая. Где ты? Позови меня, сердечко моё бесценное, голубушка моя.
И в этот миг увидел, как из глубины воды выплыло лицо Марьи с устало смеженными глазами. Она крепко спала, положив голову на пушистый бок какой-то большой кошки. Её грудь под толстым свитером мерно вздымалась и опускалась.
Она жива, а это главное! – обрадовался Андрей и с затрепетавшим сердцем вернулся в свой мир.
С тех пор окружающие перестали его узнавать. Он стал сухим, равнодушным и скучным. Появлялся на работе в назначенное время и исчезал в шесть вечера. Ни с кем ни о чём, кроме работы, не разговаривал. Ему жить стало в тягость.
И романята, все до одного, притихли и жались друг к другу, как сироты. Однажды они, захватив сводного брата Андрика, пришли гурьбой в кабинет к пэпэ.
Иван спросил, не знает ли он, где мама и что с ней? Огнев отрицательно покачал головой и ничего не ответил. Они постояли тихо и пошли восвояси. И тут за их спинами тишину нарушил сдавленный стон. Андрей, срывая голос о лезвия слёз, хрипло выдохнул:
– Когда она шла навстречу, я покрывался мурашками.
– И я тоже! – крикнул Елисей.
– И я! И я. И я! – раздались голоса тринадцати детей Марьи.
Но Андрей Андреевич Огнев общение не поддержал.
...Когда Романов пригласил пэпэ на беседу, тот впервые за всю свою долгую государственную деятельность царю не подчинился. Он не только не явился к нему на аудиенцию, но и сразу же ушёл со службы.
Романов, решив, что гора сама вполне может прийти к Магомету, вечером переместился к премьеру домой и застал его мертвецки пьяным, измаранным в рвоте, лежавшим в костюме и туфлях на постели.
В квартире было не прибрано, вещи валялись где попало, папки с документами оказались под стульями и частью изорваны. Романов вызвал доверенную службу уборки, и молодые энергичные ребята под зорким надзором царя в течение часа вычистили жилище премьер-министра.
Огнев проснулся, с изумлением посмотрел на царя-беспредельщика. Спросил бесцветным голосом, не ожидая ответа:
– Что ты с ней сделал?
– Подарил свободу!
– Она опять внезапно стала тебе не нужной?
– Так и есть!
– Окончательно и бесповоротно?
– Угу.
– Но мне она нужна!
Романов злорадно засмеялся.
– Свищи ветра в поле! Именно потому, что ты из штанов выпрыгнул и изобрёл какое-то супер-пупер логово для вас с ней, она мне окончательно опротивела. Вместе с тобой, кстати. Вы два конченых, токсичных предателя! Два иуды! И я вас обоих имею ввиду. Но тебя я вынуть из циркуляции не могу, потому что рухнет миропорядок, сломается система. Наоборот, я вынужден унижаться перед тобой, просить тебя не брать в голову, а лучше подумать о нашем священном общем деле. А с ней цацкаться уже нет надобности. Пошла она вон! Эта беспутная тварина уже натренировала всех вокруг жить без неё. Вспомни, как надолго она пропадала! Однажды на целых восемь лет! Ничего, выжили! И сейчас всем без неё стало легче. Особенно мне. Да и тебе, по большому счёту. От искушений и плотских желаний избавишься, предметнее будешь заниматься делами.
Андрей внимательно всмотрелся в правителя.
– Я вот гляжу на тебя, царь, и пытаюсь понять: ты дурак или притворяешься?
– Но-но, полегче с выражениями!
– А мне теперь плевать на вассалитет. Я тебя не уважаю от слова совсем! Просто в башке не укладывается: ну стала не нужна она тебе, ладно. Зачем выбрасывать? Есть человек, которому она нужна! Дозарезу! Белый свет без неё не мил! Она для него – солнце. Ну так отдай за ненадобностью, уступи её ему. От тебя не убудет, и в хорошие руки пристроишь. Люди животных на улицу не выбрасывают, ищут новых хозяев, а тут – женщина-сказка, хоть и опостылевшая кому-то! Каким ты был, царишка, собакой на сене, таким и остался. Запредельным эгоистом!
– А тут ты ошибаешься, Огнев! Не мог я её к тебе спровадить. Потому что перед Богом отвечаю за вас обоих. За ваше воспитание. Недовоспитал я вас. Вы два предателя. Особенно ты. Поэтому наказаны оба. Я её гикнул, тебя рикошетом шандарахнуло! И всё ради духовной, внутренней работы. А ты как думал: тебе с рук сойдут все твои ловушки-погремушки? Больше я тебя щадить не стану. Побудь дома с недельку, подумай о своём неправедном поведении по отношению к правителю этого государства. Я ещё не затрагивал такой темы, как систематическое причинение тяжкого вреда моему здоровью. Вы оба хорошо потрудились на этой ниве. Особенно ты. Я человек добрый и прощал вас. Особенно тебя. Но вы оборзели до такой степени, что стали угрозой моей жизни! Я несколько раз был на волосок от смерти из-за ваших кульбитов. Поэтому и разбил вашу с ней шайку-лейку, ваш преступный тандем. Живите порознь! Меньше вреда мне принесёте.
– Чего ты хочешь?
Романов удивился столь короткому вопросу после своей яркой обвинительной речи.
Подумал, поиграл желваками.
– Правильный вопрос. Хочу покоя!
– Покой – он для покойников. У живых другие цели.
– А я, Андрюшка, устал кипеть, бурлить, гореть. Хочу маленьких домашних радостей. И их мне с лихвой предоставят романята и внучата. Ты ведь интересуешься своими близнецами и Андриком! Всех на высокие должности определил, а младший даже стал наследником трона второй очереди, хотя и не мой сын, а твой. Смотри, будешь много рыпаться, я его вышвырну из этого табеля о рангах!
Андрей при этих словах аж подпрыгнул!
– Не посмеешь. Это воля небесного покровителя.
– А я что? Я ничего. Только пуганул тебя, чтобы ты обратно в стойло вернулся и усмирился. А то, ишь, грубить начал! Угрозами размахиваешь! Плевать ему, видите ли, на субординацию! А мне не плевать, и дистанцию оба соблюдать мы продолжим. Ну а попрыгунья-стрекоза набегается, дел наворотит и вернётся. И тогда уже забирай её себе, так и быть. Меня она уже не вштыривает.
– Что-то есть в тебе иезуитское, царь. Всегда выкрутишься и свою правоту как единственную докажешь. Но есть и другие правды. Увы, они тебя не интересуют.
– Ну да! Сколько людей, столько и правд. И все именно своей придерживаются. Разреши им это, и в мире воцарится хаос. А мне нужен порядок! Я для этого Богом поставлен.
Андрей отвернулся и больше не издал ни слова. И сам Романов, и служение народу, и эта жизнь стали ему неинтересны.
Царь подождал минут пять и удалился. А Огнев в тот же день собрался и отправился в самый дальний скит в глухом медвежьем углу, где пробыл неделю. Возвращаться ему не хотелось, и он задержался ещё на одну. И ещё на одну. И всё отодвигал и отодвигал дату отбытия, а потом забыл о ней.
Ему больше не хотелось трудовых подвигов. Он сутками лежал на своём иноческом топчане и спал. Сидел на завалинке и смотрел в никуда. Земное бытие потеряло для него смысл.
Страна вроде бы не заметила потерю двух бойцов. Жизнь каждого россиянина продолжилась, насыщенная делами, переживаниями и красками.
Ощутимый урон понесли только дети Романова. Им стало пусто. Начали закапываться каждый в свою жизнь и отдаляться друг от друга. Топорков и Веселина развелись: муж не выдержал бесконечных слёз жены по пропавшему Огневу. Вслед за ними начались разлады и в других семейных парах, ещё недавно крепчайших.
Романов перестал являться на службу. Он запил. Иван много раз пытался его урезонить, но тот лишь отшучивался:
– Чего ты, Ванька, паришься? Ну сдохну я, так тебе же трон достанется. Рули!
– Я и так рулю, пока ты пьёшь.
– Да, пью! – гордо подтверждал отец.
Иван в такие моменты начинал плакать. Романов взрывался:
– Чего ревешь? Мужик ты или баба?
– Пап, в нашем клане – эпидемия разводов. Женатыми осталась половина. Всё это держится пока втайне, но рано или поздно народ узнает, и тогда эпидемия превратится в пандемию. Золотое тысячелетие России под угрозой.
– Ко мне какие претензии? Я свою часть работы сделал. Теперь паши ты и вся твоя шатия-братия. А мне пора на пенсию.
– У царей пенсии не бывает.
– Ну так лиши меня трона! За пьянку! Всех делов-то.
Иван, оглядев напоследок отца – нечёсаного, давно немытого – судя по запаху, в заляпанных шортах и мятой рубашке, уходил, повесив голову, и погружался в невесёлые свои мысли. Дома верная и чуткая Лянка не донимала мужа расспросами, упрёками и просьбами, а сама тянула воз семейной жизни.
Романов же старший исправно делал отныне только одно: слал заказы на винзаводы, чтобы прислали побыстрее новую партию горячительного.
Но в тот день обычно безрезультатный разговор царя и наследника закончился иначе.
– Пап, можешь завтра не употреблять? – спросил сын.
– В честь чего?
– В честь того, что твои дети хотят прийти к тебе на разговор.
Иван был уверен, что отец начнёт выкобениваться и ёрничать, но тот неожиданно согласился.
– Ладно. У меня как раз запас винишка вышел. Буду ждать, пока подвезут...
Он привёл себя в порядок: вымылся, приоделся, велел прибраться в доме с особой тщательностью и приготовить царский обед. Романята явились в назначенный час тихие, чуть смущённые.
Никто из них не видел отца много месяцев, потому что тот всё время ссылался на занятость и доступ к себе всем, кроме Ивана, перекрыл. На этот раз он милостиво позволил ребятам увидеть себя, и те ужаснулись произошедшей с ним перемене.
Опухшее лицо, кроличьи глаза, тощий – брюки под ремнём собраны в гармошку. Голос сиплый, пропитой. Взгляд потерял свою знаменитую романовскую цепкость, стал бегающим и безразличным.
Романята уселись и стали смотреть кто куда, лишь бы не на отца. Он понимающе усмехнулся:
– Ладно вам. Не надо глазки опускать. Случилось что случилось: я сломался. Констатирую факт. От меня сбежали два близких человека: жена и моя правая рука. Бросили меня. Я обиделся и тоже сбежал – в бутылку.
– Пап, мы сочувствием, – начала смелая Марфа. – Но мама перед так называемым побегом послала Ивану видео вашего последнего разговора. Там другая версия. Ты растоптал её женское и человеческое достоинство и выгнал. Я не поверила своим глазам и ушам. От тебя исходила такая ненависть! Было ощущение, что это был не ты. Но это был ты.
– Мама никогда бы от тебя не ушла сама, – присоединилась Веселина. – Она слишком тебя любила. Как и ты её! Что между вами произошло? Уму непостижимо, с каким омерзением ты с ней разговаривал! Как с последним врагом! Какое же преступление она совершила, папочка?
– Да, отец, откройся нам, – вступил Василий. – Иначе мы сойдём с ума от неизвестности. Маму жалко, тебя жалко, Андрея Андреевича тоже. Ваше единение разрушилось! И наше тоже. Я вот – в разводе и в прострации. Потому что корень нашего семейного древа подрублен.
– Короче, батя, давай вместе размотаем этот клубок и найдём первопричину, – решительно предложил Тихон. – Лечить болезнь надо, найдя источник инфекции или поломку.
– Ладно, – неожиданно согласился царь. – Может, вы и правы. Причина в том, что ваш любимчик Огнев всегда у меня вашу мать приворовывал с помощью магии. А под конец создал какое-то тайное райское местечко – любовное гнёздышко, куда решил её спрятать. Сам же и проболтался. А я сумел связать разрозненные факты. Поэтому и выгнал мать, потому что она это допустила. Он раскидывал сети и капканы, я в них попадался, он её отбирал, но я всегда её себе возвращал. Однако я не железный, и мне всё это надоело. Я решил одним махом гордиев узел разрубить. Ну вот, разрубил!
– Папа, бесценный, ты со своей колокольни видишь ситуацию и сто раз прав, – сказал Елисей. – Я лично твой праведный гнев понимаю. Но давай посмотрим с колокольни Андрея Андреевича. Почему он приворовывал маму?
– Вот именно, почему? – передразнил царь.
– Я знаю, почему! – громко крикнула Элька.
– Излагай!
– Потому что он панически боялся за её жизнь, папа. Ведь ты в припадке ревности её много раз избивал и дважды или трижды убивал – тебе лучше знать точную цифру. И не строй из себя невинную жертву маминых измен. Мама не по своей воле изменяла. Она просто так устроена, такова её ангельская природа: служить мужчине, который её в данный конкретный момент к своим рукам прибрал! Вы с Андреем её рвали на части, и она еле успевала переключаться. Я почему это знаю? Потому что сама по своей первоприроде ангел и сразу же начинаю служить мужчине, которому отдана. А мама – точно такая же. Она вообще всем угождает. Ты, папочка, не прочухал это! А Андрей прекрасно знал. Он был с ней ласковым, а ты – грубым! Тоньше надо было быть! А ты действовал как солдафон.
Тут же наперебой посыпались и другие версии. Тихон предположил:
– Мама – слишком универсально одарена, у неё миллион талантов, папа иногда не дотягивал и чувствовал свою вторичность, поэтому злился. Мама порой выбегала вперёд папы, а надо было плестись на полшага позади! Мама добрая и весёлая, озорная и свободолюбивая, а папа слишком зациклен на своём желании властвовать над всеми, в том числе и над ней; она выскальзывала, и он усмирял её кулаками.
Серафим встрял со своим видением:
– Я вижу нашу маму жертвой соперничества двух бруталов. Оба уникальны, но у папы преимущество в административном аспекте, он сосредоточил в своих руках власть над материальным миром, а Андрей Андреевич шарит в духовной жизни нашей планеты. Они постоянно соревновались, кто круче, а маму использовали как индикатор своей крутизны.. Жертва тут – именно она. Не зря мама всё время от обоих пряталась, но они её дружненько отыскивали и продолжали юзать!
– А я считаю, что жертвы – именно папа и Андрей Андреевич, – заявила вдруг Люба. – Они жертвы маминой красоты и гениальности. Оба влюбились, оба оказались однолюбами. Это беспрецедентный случай в истории! Два человека испытывают жажду только по одному источнику, хотя кругом миллионы родников, ручьев, речек, озёр.
– А знаете что? Я согласен с Любкой! –сказал Глеб. – И папа, и Огнев – это крутыши! Уникумы и титаны с большой буквы! Две самые сильные личности в мире! Им невозможно подыскать на земле пару. Им подавай только титаниху. И такая женщина появилась. Увы, в одном экземпляре... Вот они и не могут её поделить.
– Ты прав, братец, – поддержал Глеба его близнец Борис. – Это изначально трагическая ситуация. Должны были прислать двух титаних. Но что-там в небесной канцелярии не срослось. Вот и получился треугольник.
– А я считаю, что всё было сделано правильно, – заявил Тихон. – Треугольник для титанов был запрограммирован, чтобы им нескучно было жить, чтобы они могли тешить свои самолюбия и применять свои силы богатырские. Андрей Андреевич, по большому счёту, должен был отойти в сторону. Наступить на горло собственному чувству. Любить тихо, безответно! Ведь папа был первым! И мама его любила! Атретий лишний встрял.
Дискуссия продолжалась ещё долго. Царь слушал всех с огромным вниманием и даже с восхищением. Его глаза разгорелись и сияли. Внезапно он встал и вышел на кухню. И через минуту романята услышали звон бьющегося стекла.
Они рванули посмотреть, что происходит, и увидели, что отец разбивает битой бутылки с вином в нескольких ящиках. Закончив побоище, царь бросил биту и сказал:
– Всё, шабаш! Вы меня вернули к жизни. Я и понятия не имел, какие у меня глубокие и умные дети! Вы мой блестящий след! Пелена с моих глаз спала. Я должен всё исправить.
– Что ты решил, пап? – обеспокоенно спросил Иван.
– Я должен найти вашу мать и благословить её на брак с Огневым! Пусть живут и радуются. А я буду нянчить внуков и достойно дожидаться старости. Не переживайте, я больше не женюсь и новых романят на наделаю. Хватит и вас! Так что давайте, подключайте ваши способности и возможности, ищите мать!
Романята предсказуемо обступили отца. Сыновья кинулись пожимать ему руку, хлопать по спине, обнимать, дочки зачмокали его. Все плакали. Веселина, захлёбываясь слезами, встала перед отцом на колени и поцеловала ему руку.
– Ты-то чего, дочура? Огнев женится на твоей матери, тебе то что с того?
– Для меня важно знать, что Андрюше хорошо. Тогда я счастлива. А когда ему плохо, я схожу с ума. Пусть он будет счастлив с нашей мамочкой. Мне не жалко. Я хотя изредка смогу танцевать с ним и ощущать на себе его руки.
Романов сполз на землю и встал на колени рядом с Весей. Крепко обнял её, заглянул в её прекрасные, как небо, глаза:
– Девочка моя, всегда знал, что ты добрейшая душа, но теперь вижу, что ты святая. Ну почему ты влюбилась в Андрея? В мире столько замечательных парней, которые мечтают о тебе, ласточка…
– Вот именно. Мы с Андреем созданы друг для друга. Я каждый день смотрю на наши свадебные фотографии и не могу налюбоваться. Но сердцу его приказать не могу. Я отступила. Только молча, из подворотни наблюдаю на ним, мечтаю о нём и жду праздника, чтобы пригласить его на танец. Да, потому что он никогда не приглашает никого, кроме мамы. А ты его за это ненавидишь. А он мечтает об этом танце с мамой, как я мечтаю о танце с ним…
– Спасибо за урок, доченька. Золотая моя девочка.
Они, как были в обнимку, встали. Братья и сёстры облепили их. Постояли так, переживая катарсисное очищение через потрясение. И пошли, наконец, к роскошно сервированному столу. Потому что все почувствовали, что зверски проголодались. Молодые организмы захотели восполнить убыль сил, потраченных на сильнейшее переживание за отца и мать.
Потом все дружно прибрались на кухне, собрали бутылочные осколки, вымыли залитый вином пол, вынесли всё это во двор и закопали в неприметном месте.
– Пап, мы закапываем тут твою привязку! – сказал Елисей. – Ребят, давайте пожелаем отцу быстрее выздороветь и больше не убегать от живой жизни в алкогольный дурман, а решать проблемы по мере их поступления.
– Спасибо Богу за вас, дети. Ну что ж! Кто первым найдёт маму, тот получит приз! Согласны?
– Ещё бы! Ну тогда нужно найти и Андрея Андреевича, – сказала Люба.
– Успокойтесь! Папа, Андрик и я в курсе, где он находится. Сосредоточимся на поиске мамочки. Наши любящие сердца приведут нас к ней, – сказал Иван. –Тогда и Андрей Андреевич подтянется.
– Огнев может найти её на раз. Но он знает, что пока папа против, у них ничего не получится, – возразил Тихон.
– Ты что, в коме был? Папа чётко обещал поженить их! – рассердилась Марфа и хлопнула брата по спине.
– Ну так давайте донесём до пэпэ это решение отца!
– Сделаю! – сказал Иван-царевич.
Они расстались, когда поняли, что отец очень устал. Дети чинно, по старшинству попрощались с ним и ретировались.
А Романов бросился на кровать и, угнездившись, закрыл глаза. Он хотел отключиться, вырвать себя из розетки жизни, как делал это последние месяцы. И вдруг почувствовал неладное. Картинки поплыли одна милее другой.
Её голова с мягкими, янтарными кучеряшками у него под мышкой. Носик с пятью веснушками. Ягодный рот – всегда со вкусом спелой земляники. Закрытые её глаза с длиннющими ресницами. Тело, совершеннее которого нет на свете. И он это блаженство на двух красивых крепеньких ножках потерял. И теперь уже навсегда, потому что пообещал отдать свою женщину другому.
Романов понял, что бес противоречия опять нашёптывает ему антитезы. «Дети сказали, что я её ненавижу. Она не раз говорила то же самое. Я переигрываю»
Измученный, он, наконец, уснул. Ему приснилась Марья. Она лежала в цветах, прикрыв лицо от мух широкополой шляпой. Раскинула руки, скрестила ноги. Платье слилось с разнотравьем. Он хотел её позвать, подойти, но не мог сдвинуться с места. А она понемногу стала сливаться с травой и цветами, пока совсем в них не растворилась. Он стал бить себя в грудь кулаком и кричать: «Ну почему ты, болван, стоял столбом и не помешал ей исчезнуть?»
Продолжение Глава 181.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская