Автор Дарья Десса
Глава 37
Боец с пулевым ранением в голову пришёл в себя только на четвёртые сутки. Всё это время его состояние находилось на особом контроле у всего медперсонала реанимационного отделения. Военврач Соболев лично дважды в день, несмотря на огромную занятость, приходил узнать о показаниях пациента, если же сам не мог этого делать, то отправлял докторов Жигунова или Прошину, – тех, кому доверял больше всего в госпитале.
Да и других хирургов рядом всё равно не было: уже долгое время подполковнику Романцову не удавалось найти кого-то ещё. Никто не спешил стать участником СВО даже из числа тех, кто, работая в государственных медучреждениях, постоянно жаловался на низкую зарплату. Но там не случалось потоков раненых, не было опасно, да и лишаться полной свободы выбора, становясь военнообязанным, – на такое идут лишь те, для кого служба в армии – призвание. Или они ощущают себя патриотами… причин много.
Когда боец пришёл в сознание, открыл глаза и с удивлением обнаружил торчащую изо рта трубку, то подал медсестре знак: мол, желательно бы избавить меня от этой штуки.
– Я сейчас доктора позову! – ответила Зиночка и помчалась искать военврача Соболева.
Тот вскоре пришёл, ещё раз изучил показатели жизнедеятельности, расспросил медсестру, лишь потом обратился к раненому и пояснил, как будет происходить деинтубация. Тот молча зажмурил глаза: мол, всё понял. Когда из него вытащили трубку, откашлялся, морщившись, закрыл на несколько секунд глаза.
– Голова сильно болит? – догадался Дмитрий.
– Нет, не очень… – произнёс пациент, хотя доктора было не обмануть: будь оно так на самом деле, не пришлось бы ему стискивать челюсти. Потому военврач распорядился вколоть обезболивающее. – В общем, так, воин…
– Доктор, Лёха жив? – неожиданно спросил боец с надежой в голосе.
– Нет, прости, – ответил военврач Соболев. – Когда привезли, уже не дышал.
Раненый закусил нижнюю губу. Видимо, очень сильно, – на коже даже проступила алая капелька. Он стёр её языком, потом задал новый вопрос:
– Со мной что?
Доктор рассказал всё честно: про пулевое ранение в голову, но мозг не задет, так что есть надежда на скорое выздоровление, хотя пока его даже из этого госпиталя никуда переводить не станут, – есть риск осложнений.
– Но я же не стану инвалидом или овощем? – поинтересовался боец.
– Будешь неукоснительно исполнять предписания медработников, не станешь, – уверил его Соболев. Он внимательно смотрел на раненого, и тот явно хотел что-то ещё сказать, но стеснялся присутствия медсестры.
– Зиночка, пожалуйста, проверьте лейтенанта из третьей палаты, мы пока тут вдвоём побудем, хорошо? – попросил её Дмитрий, и медсестра, поняв всё, тут же ушла.
– Меня Никита зовут. Никита Булыгин. Позывной Алмаз, – начал раненый.
– Красиво, – улыбнулся Соболев. – Сам придумал?
– Не, пацаны в учебке. Стрелял лучше всех. Глаз-алмаз. После срочной подписал контракт, учился в школе снайперов. Потом сюда прибыл. Здесь мне напарника дали – Лёшку Митьковского, позывной Маяк. Мы с ним… долго рассказывать, у вас, наверное, нет времени слушать мою болтовню?
– Есть время, – решительно ответил военврач Соболев. Он понимал, что для пациента, пережившего тяжёлую утрату, сейчас самое время выговориться, чтобы потом не топить горе на дне стакана или не пытаться отомстить, бросаясь в самое пекло, и тем самым вскоре оказаться рядом с Маяком, но уже в лучшем из миров.
Дмитрий понимал, что пропустит обед, останется голодным. Но надеялся потом как-нибудь выкроить с десяток минут и забежать к поварихам. «Всяко девушки голодным не оставят», – решил он, а потом начал слушать рассказ снайпера. Про задания, которые им пришлось выполнять, он распространяться не стал, да Соболеву это и не нужно было. Алмаз вспомнил лишь тот день, когда они вместе, «помножив на ноль» некоторое число врагов из числа иностранных наёмников, – те загорали, расположившись в небольшой деревеньке, устроив себе пикник с барбекю и пивом, – стали возвращаться.
Снайпер сказал, что те наёмники, видимо, были не простые, а привилегированные. Скорее всего, даже высокопоставленные офицеры-инструкторы, которые совершенно не ожидали, что подобное может с ними случиться очень далеко за линией фронта. Потому метались, полураздетые, по всему берегу речки, где отдыхали, некоторые пытались скрыться под водой, но снайперская пара сделала так, чтобы оттуда никто живым не выбрался.
Они ушли тихо и незаметно, как и пришли. Правда, прежде чем дождались тех наёмников, пришлось почти сутки неподвижно лежать в укромном месте через речку, в рощице, не смея даже пошевелиться. Их прикрывали сверху специальные одеяла, чтобы дроны с тепловизорами не заметили, но двигаться не могли, иначе засекут.
На обратном пути, когда до своих оставалось около двух километров, их всё-таки засекли. Налетели фипивишки поганым роем, вонзались рядом, оглушая и засыпая осколками. С большим трудом снайперы продолжали движение, когда в воздухе возникала недолгая и ненадёжная тишина, и ничто противно не жужжало маленькими двигателями. Но в какой-то момент один «комик» всё-таки настиг цель. Он влетел прямо в небольшую ложбинку, где находились бойцы, ударив в полуметре от ног Маяка.
Того тяжело ранило: оторвало левую ступню, правую сильно посекло. Алмаз вколол товарищу необходимые в таких случаях препараты, затянул ногу жгутом, вторую перебинтовал, как сумел. Но это было лишь через десять минут, когда улетел другой дрон, наблюдательный. Оператор решил, что обоих солдат уложил, лишь после этого увёл аппарат обратно, и Алмаз только тогда смог заняться своим товарищем. К сожалению, эти минуты ему обошлись очень дорого: он потерял много крови.
– А потом я тащил его на себе, уж не помню сколько. Бывало, забьёмся куда-нибудь, лежим, я напеваю, чтобы его поддержать:
«А меня по ногам зацепило, кажись,
До чего же обидно, зараза,
Но друг Димка меня приподнял: «Брат держись!»
Мы же родом с тобой из спецназа!..»
Алмаз горько вздохнул.
– Когда уже до наших совсем чуть оставалось, я вижу, – сознание потерял. Кое-как привёл его в чувство, и Лёшка, – на этом моменте пациент остановился, сглотнул тугой ком в горле, – прошептал: Алмаз, спой ещё чего. Тоскливо как-то… Ну, я уже и так всё, что знал, ему исполнил, но нельзя же отказывать. В общем… – и он вдруг запел, и оказалось, что у парня довольно приятный баритон:
– А мы с тобой, брат, из пехоты,
А летом лучше, чем зимой.
С войной покончили мы счёты…
Бери шинель – пошли домой…
Алмаз вдруг остановился, закрыл глаза, из-под ресниц выкатились две слезы. Он медленно протянул руку, смахнул их, посмотрел на военврача:
– Знаете, товарищ майор, когда столько времени проводишь вместе, под огнём, далеко за «ленточкой», то становишься братьями, и это даже сильнее, чем кровное родство.
– Понимаю, – искренне ответил Дмитрий. Он давно уже ощущал то же самое к Жигунову и надеялся, что у них это взаимно, и если вдруг что-то случится, то Гардемарин также потащит товарища на себе.
– Мы когда уже почти доползли, в меня попало. Думаю, за нами снайпера послали, – сказал Алмаз. – А та пуля, она у вас не осталась, случайно?
Военврач вытащил её из кармана и протянул пациенту. Тот взял её, покрутил перед глазами, рассматривая.
– Так и думал. Снайперская. Натовский калибр. Видать, решили отомстить, черти иностранные.
– Твой череп оказался прочнее зарубежного боеприпаса, – улыбнулся доктор Соболев.
– Так точно, – и впервые за всё время на бледном лице снайпера тоже появилась улыбка.
После этого хирург попрощался ненадолго с пациентом и ушёл, оставив того наедине со своими мыслями.
***
Появление двух офицеров из Особого отдела, прибывших прямиком из штаба группировки, произвело на замполита Давыдкина угнетающее впечатление. Он не думал, что такое с ним случится когда-либо, поскольку его вербовщики едва ли выдали своего нового «агента» так быстро, им это невыгодно, а местные контрразведчики ничего не сумели бы выяснить настолько быстро. К тому же опыт общения со следователями у Евгения Викторовича имелся.
Некоторое время назад генеральный директор предприятия, где Давыдкин отвечал за связи с общественностью и СМИ, придумал довольно прямолинейный способ увода денег на сторону. Был создан благотворительный фонд, средства в который перечислялись из разных подразделений: бюджета первичной профсоюзной организации, социального отдела и прочих. Всё под видом выполнения гуманных проектов.
На самом деле никаких проектов почти не было, не считая сущей ерунды, на которую тратились гроши-копейки. Но в задачу Давыдкина входило подавать это всё, как масштабные социальные деяния: мол, их предприятие там помогло, здесь поддержало и тому подобное. Евгений Викторович, будучи мастером пустопорожней болтовни и показухи, с этим прекрасно справлялся.
Правда, немного перестарался. Запустил руку в бюджет больше положенного, и кое-кто из контрагентов, обиженный неисполнением финансовых обязательств, накатал жалобу в Следственный комитет. К Давыдкину в руководимую им службу приходили следователи, изымали жёсткие диски и документацию, но ничего не нашли и всё потом вернули. Евгений Викторович пережил немало неприятных минут, однако всё обошлось.
Вот и теперь он был уверен, что никто ничего не узнает, и его сотрудничество с вражеской стороной не раскроется. Замполит обстоятельно рассказал свою версию того, как он якобы догонял и возвращал пленного, а потом случайно его убил, защищаясь. Офицеры внимательно выслушали, всё записали, задали несколько уточняющих вопросов и убыли. Подозрений, что Давыдкин завербован, у них даже не возникло. Да и с чего бы? Заместитель начальника госпиталя по воспитательной работе не допущен к военной тайне.
Когда особисты уехали, Евгений Викторович вдохнул свободно, расправил широкие плечи и подумал, что жизнь-то, в общем, не такая плохая штука. А что? У него теперь есть боевой опыт, и это наверняка станет ему большим плюсом к карме, когда вернётся на гражданку и продолжит строить карьеру. «А может, всё-таки заняться этим здесь? Убрать этого глупого Романцова, занять его место? Хотя не получится. У меня нет медицинского образования», – рассуждал Давыдкин.
В это время мимо окна палатки прошла медсестра из недавно прибывших в госпиталь. Замполит вспомнил, как соскучился по ласке. В самом прямом смысле слова. Тут же решил этот недочёт исправить. Можно, конечно, дождаться отпуска и поехать домой, к жене и любовнице, но… обе они ему страшно надоели. Как вариант – махнуть в Москву, провести там время с жрицей любви. Но ждать слишком долго.
Замполит решительно поднялся и вышел из палатки. Окликнул медсестру:
– Здравия желаю, я… – представился он полными званием и должностью, про имя и отчество с фамилией не забыв. Получилось длинно, однако же, как показалось Давыдкину, солидно. – Простите, не знаю, как вас зовут…
– Полина Каюмова, – ответила она. – Прибыла из военной клиники, – и она назвала медицинское учреждение.
– Как интересно, – заметил Давыдкин с широкой улыбкой. – Я так понимаю, у вас большой опыт работы?
– Вполне достаточный, – скромно сказала медсестра.
– Нам бы с вами побеседовать. Я со всеми, кто недавно прибыл в наш госпиталь, общаюсь тет-а-тет, мне нужно знать, чем человек дышит, чем увлекается, – сказал замполит.
– Разве всё это нельзя почерпнуть из личного дела?
– Ну, что вы, – улыбнулся Давыдкин, стараясь выглядеть обаятельным. – Там лишь сухие факты, разве они способны раскрыть человека полностью? Особенно такого симпатичного, как вы, – отпустил он комплимент.
Полина усмехнулась. Но вышло у неё по-доброму, из чего замполит сделал поспешный вывод, что с этой приятной женщиной возраста чуть за тридцать у него, скорее всего, всё срастётся. Ну, а чего же нет? Он строен, высок, недурён собой. Производит на женский пол благотворное впечатление, а это уже половина успеха.
Помимо желания утолить физическую потребность, была у Давыдкина и ещё одна задача: ему требовался свой человек, приближённый к врачам. Среди самих докторов искать такого он бы не стал, поскольку эти люди чужого в свой круг не пустят, недаром же говорят, что докторская среда весьма консервативна. А вот что касается среднего медперсонала, тут, надеялся Евгений Викторович, у него шансы есть. Да, был санитар Пантюхов, но он казался замполиту глуповатым и недалёким, к тому же не имел медицинского образования, только некоторые навыки оказания первой помощи.
***
– Эллина Родионовна? – незнакомый голос в трубке.
– Да, я, – отвечаю, немного раздражённо – звонок вырвал меня из рабочей суеты: нужно было проверить документы перед совещанием, которое собирает новая главврач.
– Вас беспокоит Мария, специалист отдела по работе с просроченной задолженностью банка «Новый Петербург».
Впервые слышу название этого финансового учреждения. Перебираю в памяти: может, этот банк как-то связан с поставками оборудования, медикаментов и прочего в нашу клинику? Нет, не звучало оно на совещаниях руководства медучреждения. Сама же точно не имею к нему отношения. Может, Игорь? Но я знаю обо всех его счетах, их всего два, и это другие банки.
– Так, и какой у вас вопрос ко мне?
– Вопрос у меня всего один, Эллина Родионовна. Точнее, два: почему вы задерживаете платёж по кредиту и по какой причине это происходит.
Произнесённые слова ставят меня в полный тупик.
– Простите, не понимаю, – отвечаю этой Марии или как там её. – У меня нет никаких задолженностей перед вашим банком, поскольку я не его клиент.
– Вы заблуждаетесь, Эллина Родионовна, иначе я бы вам не звонила, – парирует девица.
– И много я вам должна? – спрашиваю, подняв брови от изумления.
– Двадцать пять миллионов семьсот тысяч рублей… – она называет точную цифру, и у меня волосы на затылке шевелятся. Сколько-сколько?!
– Девушка, это какая-то ошибка. Повторяю: я никогда не была вашим клиентом и в долг у вас, следовательно, брать не могла. Вообще это название – «Новый Петербург» слышу впервые.
– Эллина Родионовна, я вас предупреждаю: если в ближайшие две недели вы не внесёте первый платёж по ипотечному кредиту…
Прерываю этот бессмысленный разговор. Блокирую номер. Что за чушь?! Если это чья-то шутка, то совсем не смешная, и тот, кто устроил такую «забаву», получит от меня по полной программе. Кредит, да ещё ипотечный? На такую огромную сумму?
Тут же звонит городской телефон, и стоит ответить, как:
– Эллина Родионовна, пожалуйста, не надо прерывать разговор. Это невежливо и в ваших же интересах. Так вы не ответили: почему не хотите платить? Если у вас возникли временные финансовые сложности, то мы могли бы договориться с вами об отсрочке…
– Послушайте, девушка, – отвечаю, начиная сердиться. – Передайте тому, кто придумал этот розыгрыш, что он совершенно неумный человек. Терпеть не могу подобный юмор. И не звоните сюда больше, иначе обращусь в службу безопасности, и вам придётся несладко.
Кладу трубку, уже вся на взводе. Немыслимо! Срочно беру смартфон, захожу в приложение банка, проверяю наличие кредитов. Ни одного нет. Мою ипотеку за квартиру мы погасили вместе с Игорем, а вторая оформлена на него, и ни одной просрочки не было, платим всегда вовремя. Решаю, что всё-таки тот звонок – глупая шутка. Ну, или мошенники пытаются у меня средства выудить. Только ничего у них не получится. Не на ту напали. Хочу вернуться к работе, как звонит мама. Спрашивает, как дела, как Олюшка, не звонил ли Игорь, а потом вдруг огорошивает вопросом:
– Элли, доченька, у тебя правда всё хорошо?
– Да, мама, а что такое?
– Мне только звонили из банка «Новый Петербург» и спрашивали, почему ты не платишь по кредиту. Милая, ты что, правда им должна? Много? Мы с папой могли бы помочь, зачем же ты сразу к этим банкирам-то обратилась? Они же обдирают людей, как липку.
Молча слушаю маму, ощущая, как всё внутри кипит от возмущения. Кажется, это уже не просто случайность.