Второе послание следовало адресовать тем, кому предстоит её хоронить…
Марина уже вполне представляла себя в гробу. Лицо белое, как мел, в губах ни кровинки, руки на груди крестом. Хотелось бы конечно, лежать на письменном столе - дань профессии. Однако надеяться на такой почёт не стоит. Скорей всего подставкой для гроба послужит обычная скамья. Да и закопают наспех на окраине Елабужского кладбища. В тайне от всех она уж успела наведаться туда, походила меж крестов и могил, мысленно прочла
Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала — тоже!
Прохожий, остановись!
Прочти — слепоты куриной
И маков набрав букет,
Что звали меня Мариной,
И сколько мне было лет.
Не думай, что здесь — могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились…
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись...
Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед, —
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь,
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли…
— И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.
Тут же возник в памяти Коктебель, шум моря, милый, добрый Макс со своими обормотами. Серёжа, любовь, молодость, маленькая Аля - как же она была счастлива! И как смогла написать эти строка находясь на самом гребне жизни? Будучи в самом соку?
Ответ очевиден. Она давно примеряла на себя смерть. Примеряла, как платье невесты. Ждала того часа, когда предстоит надеть сакральный наряд и шагнуть за черту. Страх?
Пугает неизвестность… Но хуже смерти предстоящая немощь, нищета, неприкаянность и потеря смысла. Церковь учит: убивать сомоё себя - грех. Марина была далека от церковной проповеди. Скорее она причислила бы себя к представителям модернизма - и вслед за Сатином повторила бы "Человек - это звучит гордо!" И Маяковский ушёл сам.
Сам решай, когда выйти из игры. И пока ещё у неё не отняли это право. Только бы смерть не оказалась обманом. Не закопали бы живой.
Вторым письмом она обратилась к немногочисленным елабужским эвакуированным.
Дорогие…, - Марина запнулась на секунду. Хотела написать "друзья", но передумала и быстро дописала - товарищи.
Не оставьте Мура! Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом — сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадёт.
Адр. Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте.
Теперь предстояло самое трудное - письмо к сыну.
Тут надобно взвесить каждую запятую. Мур очень чуток к языку. Малейшее лицемерие распознает. В то же время и напугать нельзя. Бедный! Ему и так придётся хлебнуть лиха. Скорее всего он будет зол на неё. И это даже хорошо. Злость позволит скорее оборвать тонкую пуповину, что связывает их. С годами наживёт опыт и то, что сегодня не поймёт молодой ум - придёт позже. Теперь же ему главное выжить, а для этого Муру потребуется здоровый эгоизм.
Будь у неё время Марина написала бы два письма к сыну. Одно - короткое на сейчас. А второе длинное-длинное - на много страниц, да под сургуч и чтоб вскрыть лет через десять, не раньше. Но время-то как раз истекало. Поэтому написала лишь одно - короткое.
Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик.
Отчасти это было правдой. Ноющий бок намекал на затаившуюся до поры болезнь. О лечении же в условиях войны и думать смешно.
Ну вот и всё. Три записки Марина оставила на самом виду, на столе. Теперь следовало раздобыть подходящую верёвку. И такая имелась. Ею связаны два мешка с одеждой, привезённой из Москвы. Ещё, помнится, на пристани к Марине подошёл Пастернак и, глянув на мешки, присвистнул шутя:
- Ну и верёвка - мощь. Слона выдержит.
"И меня выдержит"- мысленно произнесла Марина.
Непослушные пальцы освободили мешки и стянули петлю. Никогда раньше не задумывалась даже, как это делается. А получилось с первого раза. Прихватив с собой маленькую хозяйскую скамеечку, приставленную к печи, она поспешила в сени. Более всего опасаясь, что кто-нибудь вернётся раньше и помешает. То что в доме никого кроме неё - редчайшая редкость.
Балку и гвоздь присмотрела заранее. Это был хороший, большой гвоздь, на который подвешивали окорок.
Спустя 25 лет в дом Бродельщиковых заглянет господин интеллигентного вида, станет расспрашивать о странной квартирантке и вдруг… ни с того ни с сего попросит вырвать тот самый гвоздь… Обещал немалые деньги. Так как знал уже, что Сталин мёртв и скоро всё что сжимали и давили будет востребовано. И стихам Цветаевой вот-вот настанет черёд. И тогда этот самый гвоздик - целое состояние, безбедная старость!
Закрепив верёвку и придвинув скамейку, она замерла. Сердце испуганной птицей забилось о рёбра, умоляя остановиться. Тело изо всех сил сопротивлялось, хотело жить. Марина сосчитала до трёх и с силой оттолкнула ногами скамейку.
Почти мгновенно сознание потухло.
Начало - ЗДЕСЬ!
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!