Я стоял у окна, глядя, как дождь лупит по тротуару, а в голове крутилась одна мысль: как всё дошло до этого? Жанна, моя жена, с красными от слёз глазами, кидала вещи в чемодан, будто это могло заглушить её боль. Дети, Денис и Катя, сидели в соседней комнате, притихшие, как мыши, пока их мир рушился без единого звука.
А где-то там, в нотариальной конторе, моя мать, Елена Ивановна, с её вечной холодной улыбкой, оформляла дарственную на меня — на своего Мишу, единственного сына, чтобы, как она потом скажет, «всё осталось в семье». Семье. Ха. Слово-то какое. Только вот Жанна и дети в её понимании семьи не значились.
— Миша, ты знал? — голос Жанны, хриплый, дрожащий, резанул тишину. Она стояла в дверях спальни, скомканная футболка в руках. — Ты знал, что она это сделает?
Я повернулся, чувствуя, как ком в горле мешает дышать. Знал ли я? Нет, чёрт возьми, не знал. Но мог бы догадаться. Мать всегда была мастером таких ходов — аккуратных, как хирургический разрез, и таких же болезненных.
— Жан, я… — начал я, но она перебила.
— Не ври! — футболка полетела на пол, а её глаза, обычно тёплые, как июльское солнце, теперь горели злостью. — Ты её сын! Она с тобой всё обсуждает! Как ты мог не знать, что она хочет нас выкинуть, будто мы мусор?!
Я молчал. Что тут скажешь? Мать действительно не говорила мне про дарственную. Но её намёки, её вечные «Миша, ты должен думать о будущем», её презрительные взгляды на Жанну — всё это было, и я, дурак, не сложил два и два. А теперь вот стою, как мальчишка, которого поймали на вранье.
***
Мы с Жанной поженились десять лет назад. Она — яркая, с улыбкой, от которой внутри всё загоралось, с мечтами о большой семье и уютном доме. Я — обычный парень, инженер на заводе, с руками, которые умели чинить всё, кроме человеческих душ.
Мать, Елена Ивановна, с самого начала Жанну не приняла. «Маловато лоска», — говорила она, поправляя свои идеально уложенные волосы. Для неё Жанна была девчонкой из простой семьи, без связей, без «породы». А я? Я любил Жанну так, что готов был горы свернуть. Но горы — это одно, а вот мать — совсем другое.
Елена Ивановна — женщина-монолит. Шестьдесят три года, но выглядит на сорок пять, если не считать глаз, в которых всегда читается лёд. Бывшая учительница литературы, она умела говорить так, что ты чувствовал себя героем Достоевского — то ли грешником, то ли идиотом.
Её жизнь — это её сын, то есть я, и её квартира, трёшка в центре города, которую она берегла, как святыню. «Это моё, Миша, — любила повторять она, постукивая наманикюренными пальцами по столу. — И твоё, конечно». Жанна в этом «твоё» никогда не входила.
Дети, Денис и Катя, стали для матери ещё одним испытанием. Денис, девятилетний пацан с моими глазами и Жанниной улыбкой, был для неё «слишком шумным». Катя, пятилетняя, с косичками и вечными вопросами, — «слишком любопытной».
Мать навещала нас раз в месяц, приносила конфеты, которые дети не ели, и говорила, что «надо воспитывать их строже». Жанна терпела. Все эти годы она терпела ради меня, ради детей, ради того, чтобы не дать матери повода сказать: «Я же говорила, она не справится».
Квартира, из-за которой всё и завертелось, была нашей с Жанной мечтой. Мы въехали туда после свадьбы — мать тогда сказала, что «даёт нам пожить», пока мы не встанем на ноги. Но годы шли, а ноги всё не вставали. Моя зарплата уходила на детские кружки, на садик, на школу, на врачей.
Жанна работала администратором в салоне красоты, но её деньги растворялись в коммуналке и продуктах. Мать же напоминала, что квартира — её, и что «всё должно быть по-честному». Я кивал, как болванчик, и думал, что она просто ворчит. А она, оказывается, готовила удар.
— Жанна, давай поговорим, — я шагнул к ней, но она отступила, будто я был чужим.
— Поговорим? О чём, Миша? О том, как твоя мать решила, что я и дети — никто? Что мы не заслужили даже угла в этой чёртовой квартире? — её голос сорвался, и она прикрыла рот рукой, словно хотела заглушить рыдания.
Я хотел её обнять, но руки повисли, как плети. В соседней комнате послышался шорох — Денис выглянул из-за двери, его глаза были огромными, испуганными.
— Мам, ты чего кричишь? — спросил он тихо.
Жанна вытерла слёзы рукавом и выдавила улыбку, от которой у меня сердце сжалось.
— Ничего, Дениска. Иди к Кате, поиграйте, ладно?
Он кивнул и исчез, а я почувствовал себя ещё хуже. Дети всё слышали. Они всегда всё слышат, даже когда молчат.
— Я поговорю с ней, — сказал я, хотя сам не верил, что это что-то изменит. — Мать не могла так просто…
— Не могла? — Жанна рассмеялась, но смех был горьким, как полынь. — Она уже сделала, Миша! Зина мне всё рассказала. Твоя мать с ней вчера сидела, хвасталась, как ловко она всё провернула. «Жанна, говорит, слишком много хочет. А я своему Мише только добра желаю».
Зина. Конечно, Зина. Подруга матери, язык как помело, сплетница районного масштаба. Жанна с ней никогда не ладила, но Зина всегда знала всё. Если она сказала, значит, правда. Мать действительно оформила дарственную на меня, вычеркнув Жанну и детей, как ненужную строчку в черновике.
Я схватил телефон и набрал номер матери. Длинные гудки тянулись, как вечность, пока наконец не раздался её спокойный, почти торжествующий голос:
— Миша, дорогой, что случилось?
— Ты оформила дарственную? — я старался говорить ровно, но голос дрожал.
Пауза. Потом лёгкий смешок, будто я спросил что-то смешное.
— А что, не надо было? Это моя квартира, Миша. Я имею право.
— Право?! — я сорвался на крик, не сдержавшись. — А Жанна? А дети? Ты о них подумала?
— Жанна… — она произнесла это имя так, будто оно оставляло во рту кислый привкус. — Она молодая, справится. А ты мой сын. Я должна о тебе позаботиться. И о твоём будущем.
— Моё будущее — это моя семья! — я почти орал, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Ты не можешь просто взять и…
— Могу, — отрезала она. — И сделала. Приезжай, обсудим. Без своей… Жанны.
Мать повесила трубку.
— Ну что, всё, как я сказала? — спросила Жанна тихо.
Я кивнул. Она отвернулась и снова начала складывать вещи. Чемодан был почти полон — детские куртки, её платья, мои старые кроссовки. Всё, что было нашей жизнью, теперь умещалось в два чемодана.
Я поехал к матери. Не потому, что хотел, а потому, что иначе бы не смог смотреть в глаза Жанне. Елена Ивановна встретила меня в своей квартире — той самой, где я вырос, где каждая трещина на потолке была мне знакома. На столе стояла её любимая чашка с сердечками, рядом — тарелка с печеньем, которое она пекла для «своих». Я не был «своим» сегодня.
— Миша, сядь, — она указала на стул, как будто я был школьником. — Не надо кричать. Всё сделано для твоего блага.
— Для моего блага? — я стиснул кулаки, но сдержался. — Ты выгнала мою семью. Как это, по-твоему, для моего блага?
Она вздохнула, будто я был упрямым ребёнком.
— Жанна тебе не пара. Ты это знаешь. Она… простая. А ты достоин большего. Я не хочу, чтобы эта квартира досталась ей или её детям. Они не наши.
— Не наши?! — я вскочил, стул скрипнул по полу. — Это мои дети, мать! Денис и Катя — мои! И Жанна — моя жена!
— Пока что, — спокойно ответила она, глядя мне в глаза. — Но жизнь длинная, Миша. Ты ещё найдёшь кого-то получше.
Я смотрел на неё и не узнавал: ведь когда-то она была доброй и справедливой. А сейчас…
Я вернулся домой. Жанна сидела за столом, перед ней — пустая кружка. Дети спали, чемоданы стояли у двери.
— Что она сказала? — спросила Жанна, не поднимая глаз.
Я рассказал. Всё, как было. Про «не наши», про «найдёшь получше».
— Миша, я не хочу здесь оставаться — её голос был твёрдым, как никогда. — Не в этой квартире, не с твоей матерью за спиной. Я забираю детей и уезжаю к сестре. А ты… решай.
— Жан, — я схватил её за руку, но она мягко высвободилась.
— Я устала, Миша. Устала быть чужой. Устала доказывать, что я чего-то стою. Если ты с нами — поехали. Если нет… я не буду тебя держать.
Я смотрел на неё, на её усталое лицо, на её руки, которые столько лет держали нашу семью, и понимал, что стою на краю. Один шаг — и я потеряю всё. Или уже потерял.
***
Мы уехали. Не сразу, через неделю. Жанна, дети, я — в однушку к её сестре, где пахло сыростью, но было тепло от их смеха. Мать звонила, просила вернуться, говорила, что «передумает». Но я знал: она не передумает. Елена Ивановна не из тех, кто сдаётся. А я… я, кажется, впервые в жизни выбрал не её, а свою семью.
Теперь я сижу на продавленном диване, слушаю, как Денис спорит с Катей из-за конструктора, как Жанна напевает что-то на кухне, и думаю: может, это и есть настоящее? Не квартира, не дарственная, а вот это — их голоса, их тепло. И пусть мать думает, что победила. Я знаю, что выиграл я.
Жанна гремела кастрюлями на кухне, напевая что-то из старых песен, и казалось, что мы, наконец, нашли своё место. Пусть тесное, пусть с запахом сырости, но наше. Я почти поверил, что всё наладится. Почти. А потом раздался звонок в дверь — резкий, как выстрел. Жанна выглянула из кухни, её брови поползли вверх.
— Кто там? — крикнула она, вытирая руки полотенцем.
Я пожал плечами и пошёл открывать. На пороге стояла Зина, подруга матери, с её вечной сумкой через плечо и взглядом, который не предвещал ничего хорошего. За её спиной маячила Елена Ивановна. Моя мать. В её глазах было что-то новое — не лёд, как обычно, а какая-то лихорадочная решимость.
— Миша, — начала мать, даже не поздоровавшись, — нам надо поговорить. Прямо сейчас.
Я замер, чувствуя, как внутри всё сжимается. Жанна вышла из кухни, её лицо окаменело, как только она увидела Елену Ивановну.
— Что ты здесь делаешь? — голос Жанны был тихим, но в нём звенела злость. — Тебе мало того, что ты уже натворила?
Мать выпрямилась, её губы сжались в тонкую линию. Зина, будто почуяв драму, шагнула вперёд, её сумка качнулась, как маятник.
— Жанночка, не начинай, — пропела Зина, но её тон был ядовитым. — Елена Ивановна пришла с добром. Покажи уважение.
— Уважение? — Жанна шагнула к ней, её глаза сузились. — Это ты мне про уважение говоришь? После того, как твоя подружка выкинула нас из квартиры, как мусор?
— Хватит! — рявкнула мать, и её голос разрезал воздух, как нож. — Я не для скандалов пришла. Миша, скажи своей… жене, чтобы держала себя в руках.
Я стоял между ними, как между двух огней, и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Мам, зачем ты приехала, ведь ты уже добилась своего? — я постарался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело.
— Я переписала дарственную, — сказала она, чеканя каждое слово. — Квартира теперь на Дениса и Катю. Но есть условие.
Я моргнул. Жанна замерла, её руки сжались в кулаки. Зина кашлянула, явно наслаждаясь моментом.
— Что за условие? — спросил я.
Мать достала из сумки лист бумаги и дала его мне. Я развернул его — нотариальный документ, дарственная, всё как она сказала. Имена детей, Дениса и Кати, были вписаны чёрным по белому. Но ниже, мелким шрифтом, было условие: квартира перейдёт к ним только после моего развода с Жанной.
— Ты… — Жанна задохнулась от ярости, выхватила бумагу из моих рук и пробежала глазами текст. — Ты больная! Ты правда думаешь, что я позволю тебе разрушить мою семью?!
— Это не разрушение, — холодно ответила мать. — Это спасение. Миша, ты заслуживаешь лучшей жизни. А твои дети… они получат всё, что им нужно. Без неё.
Жанна швырнула бумагу на пол, её лицо побелело, а голос сорвался на крик:
— Ты мерзкая, эгоистичная старуха! Ты не любишь ни Мишу, ни детей! Тебе просто нужно всё контролировать, да? Чтобы твой сын был твоей марионеткой?!
— Жанна, Миша, успокойтесь! — крикнула Зина.
— Миша, ты снова будешь молчать, как тряпка? — сказала Жанна в слезах.
— Мам, ты не можешь решать за меня, за Жанну, за детей. Это не твоя жизнь! — сказал я дрожащим голосом.
Елена Ивановна прищурилась, её губы дрогнули.
— Ты пожалеешь, Миша. Я только хотела тебе помочь.
— Помочь? — я почти рассмеялся, но смех застрял в горле. — Ты хотела разорвать мою семью! Я не слабак и не соглашусь с этим!
— Ты настоящий слабак, она тянет тебя только вниз! — крикнула мать.
Жанна ахнула, её рука потянулась к моему плечу, но я уже не мог остановиться.
— Хватит! — я крикнул так, что Зина подпрыгнула. — Уходи, мама. И ты, Зина, тоже. Я не хочу вас здесь видеть.
Мать посмотрела на меня, как будто впервые в жизни не знала, что сказать. Потом развернулась и пошла к двери, её каблуки цокали по линолеуму. Зина поспешила за ней, бормоча что-то про неблагодарность.
— Миша, если ты перейдешь на сторону матери, мы с детьми уйдем навсегда! — сказала Жанна хриплым голосом.
Я взял руки Жанны в свои. Они были холодными, как лёд.
— Жан, я с тобой. С тобой и с детьми. К чёрту квартиру, к чёрту её условия. Ты — моя семья.
Она посмотрела на меня, и в её глазах было столько боли, что я едва выдержал этот взгляд. Но потом она кивнула, и её пальцы сжали мои.
Через пару дней я узнал от знакомого нотариуса, что мать отменила дарственную. Совсем. Квартира снова была только её, и она, похоже, решила, что если не может контролировать меня, то не даст никому ничего. Я не удивился. Елена Ивановна всегда была такой — если не по её, то никак.
Но это было не всё. Зина, верная сплетница, растрепала по району, что Жанна «разрушила семью» и «выгнала Елену Ивановну из жизни сына». Соседи косились, кто-то даже перестал здороваться. Жанна держалась, но я видел, как ей тяжело.
Однажды вечером она тихо сказала:
— Миша, я хочу уехать. Не к сестре, а дальше. В другой город. Начнём с нуля. Без твоей матери, без Зины, без этого всего.
— Хорошо, — сказал я. — Куда хочешь?
Она улыбнулась, впервые за долгое время, и эта улыбка была как луч солнца в ноябрьский день.
— К морю, — ответила она. — Я всегда хотела жить у моря.
Мы начали собираться. Я нашёл работу в приморском городке — не ахти, но на первое время хватит. Жанна записала Дениса в новую школу, а Катю — в садик. Мы продавали вещи, которые не могли увезти, и с каждым днём я чувствовал, как груз с плеч становится легче.
Мать больше не звонила. Зина, правда, пару раз пыталась «помирить», но я её быстро осадил. Я не знал, простит ли мать меня когда-нибудь, но, честно говоря, мне было всё равно. Я выбрал свою семью, и это был мой единственный правильный выбор.
Теперь я стою на балконе нашей новой квартиры — маленькой, с облупленной краской, но с видом на море. Жанна рядом, её волосы треплет ветер, а дети бегают по пляжу внизу, гоняясь за чайками. И я думаю: может, счастье — это не квартира в центре города и не дарственная на бумаге.
Может, счастье — это вот это: шум волн, смех детей и рука Жанны в моей руке.
Солнце садилось за горизонт, окрашивая море в багровый. Я стоял на балконе нашей новой квартиры, вдыхая солёный воздух. Денис и Катя носились по пляжу, их голоса смешивались с криками чаек.
Жанна вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и прислонилась к перилам рядом со мной. Её лицо, всё ещё усталое, но уже не такое напряжённое, казалось, впитывало этот закат, как губка.
— Красиво, да? — сказала она тихо, глядя на воду.
— Ага, — я кивнул, чувствуя, как её плечо касается моего. — Никогда не думал, что буду жить у моря.
Она усмехнулась, но в её голосе была лёгкая горечь.
— Я тоже много чего не думала. Например, что твоя мать устроит такой цирк.
Я повернулся к ней. Жанна редко упоминала Елену Ивановну с тех пор, как мы уехали. Словно боялась, что её имя вызовет призрака, который снова всё разрушит.
— Жан, — начал я, но она меня перебила.
— Не надо, Миша. Я знаю, что ты выбрал нас. Но иногда… — она замолчала, глядя на детей, которые теперь строили замок из песка. — Иногда я думаю, а вдруг ты пожалеешь? Квартира, город, твоя мать… Это же была твоя жизнь.
Я взял её за руку, её пальцы были тёплыми, несмотря на вечернюю прохладу.
— Моя жизнь — это ты, Денис и Катя. А квартира? Да ну её. Камни и бетон. А здесь… — я кивнул на море, на детей, — здесь всё настоящее.
Жанна посмотрела на меня, её глаза блестели — то ли от заката, то ли от слёз.
— Ты точно не врёшь? — спросила она, и в её голосе было столько уязвимости, что у меня горло сдавило.
— Клянусь, Жан. Клянусь всем, что у меня есть.
Она кивнула, сжала мою руку и отвернулась к морю. Мы стояли молча, пока Денис не подбежал, весь в песке, с горящими глазами.
— Пап, мам, идите смотреть! Мы с Катей такого краба нашли! Он здоровый, как тарелка!
Жанна рассмеялась, и этот смех был как музыка.
— Прямо как тарелка? — переспросила она, прищурившись. — Или ты опять преувеличиваешь, Дениска?
— Не, мам, правда! — он схватил её за руку и потащил к пляжу. — Пап, ты тоже иди!
Я пошёл за ними, чувствуя, как внутри разливается тепло. Катя, увидев нас, завизжала от восторга и начала прыгать вокруг краба, который, бедняга, уже мечтал уползти.
— Пап, он шевелится! — Катя ткнула пальцем в сторону краба. — Можно его домой забрать?
— Домой? — я присел рядом с ней, ероша её волосы. — А где он у нас жить будет? В ванной?
— Ну… — Катя задумалась, её бровки нахмурились. — В тазике!
Жанна фыркнула, стоя рядом.
— Тазик для краба? Это ты здорово придумала, Катюш. Но ему тут, на море, лучше. У него тут друзья, семья.
— Как у нас? — спросила Катя, и её вопрос повис в воздухе, простой, но такой тяжёлый.
— Точно, как у нас, — сказал я, глядя на Жанну. Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё — боль, надежда, любовь.
Мы вернулись домой, когда уже стемнело. Дети, уставшие, но довольные, уснули почти сразу. Жанна сидела на диване, поджав ноги, с кружкой травяного чая в руках. Я сел рядом, и она вдруг сказала:
— Миша, я тут подумала… Может, нам свою мастерскую открыть? Я же всегда хотела что-то своё. Ну, знаешь, свечи там, украшения, всякое такое.
Я удивлённо посмотрел на неё. Жанна не говорила о своих мечтах с тех пор, как мы уехали. Словно боялась, что они разобьются о реальность.
— Серьёзно? — спросил я. — А деньги где возьмём?
— Ну, — она пожала плечами, — я уже прикинула. Моя сестра может занять немного, плюс твоя новая работа…
Я смотрел на неё — на её горящие глаза, на её улыбку, которая была сильнее всех дарственных и скандалов, — и понял, что она снова жива. Моя Жанна, которая когда-то мечтала о большом, вернулась.
— Давай попробуем, — сказал я. — Если ты веришь, то и я верю.
Она поставила кружку на стол, придвинулась ближе и обняла меня. Её волосы пахли морем и чем-то цветочным.
— Спасибо, Миша, — прошептала она. — За то, что не сдался.
— Это тебе спасибо, — ответил я, уткнувшись в её плечо. — За то, что не дала мне стать тем, кем хотела мать.
Мы сидели так долго, слушая, как волны бьются о берег за окном. И я знал: что бы ни случилось, мы вместе. Не из-за квартиры, не из-за денег, а потому, что мы — семья. И это море, этот закат, эти дети, этот краб в тазике — всё это наше. Навсегда.