— Степан, ты вообще слышишь, что тебе говорят? — Тетя Клава, грузная, с сизыми тенями под глазами, стоит в нашей тесной прихожей, уперев руки в бока. Ее голос — как ржавый гвоздь по стеклу, царапает. — Мы не для того тебя в семью приняли, чтоб ты теперь нос воротил!
Я стою, прислонившись к стене, пальцы теребят ремень джинсов. В горле ком, но я молчу. Марина, моя жена, мнется у вешалки, тянет молнию на куртке туда-сюда, будто это ее спасет от разговора.
Дядя Саша, тощий, с желтыми от курева пальцами, сидит на пуфике, пыхтит сигаретой прямо в квартире. Пепел сыплется на линолеум, и я уже вижу, как Марина потом будет ползать с тряпкой, оттирать эти пятна.
Полина, их дочка, лет двадцати, в обтягивающих лосинах, лениво листает телефон, сидя на краю комода. Никита, ее младший брат, пацан лет пятнадцати, ковыряет ботинком дырку в обоях. Ну и семейка…
— Клавдия Петровна, — начинаю я, стараясь, чтоб голос не дрожал, — с чего вдруг я вам что-то должен? Мы с Мариной сами еле концы с концами сводим.
— Еле сводите? — Клава фыркает, ее брови, нарисованные черным карандашом, взлетают к челке. — А кто в Турцию ездил прошлым летом? Кто машину поменял? Не заливай, Степан, знаем мы ваши доходы!
Марина вздрагивает, будто ее током шарахнуло. Она всегда так — стоит рядом, но будто не с нами, не в этой комнате. Я бросаю на нее взгляд, жду, что скажет, но она только молнию дергает, быстрее, громче. Зип-зип. Словно это ее мантра.
— Турция была три года назад, — цежу я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — И машина — бэушная «Лада», а не «Мерседес». Вы вообще о чем?
— О том, что ты мужик в доме! — встревает дядя Саша, тыча сигаретой в мою сторону. — А мужик должен за семью отвечать. За всю семью, понял? У нас долги, Клавка без работы, Полина в институт поступает, Никите на репетиторов надо. А ты тут сидишь, в потолок плюешь!
Я сглатываю. Внутри все кипит, но я держусь. Не хочу орать, не хочу, чтоб соседи опять стучали по батарее.
Полгода назад, когда Клава впервые приехала с этими разговорами, я сорвался. Кричал, что не обязан, что мы с Мариной сами в кредитах по уши. Она тогда расплакалась, Марина тоже, и я потом месяц чувствовал себя последним гадом. Но сейчас — сейчас я не сорвусь. Не могу. Не хочу.
— Саша, — говорю я, почти шепотом, — я за свою семью отвечаю. За Марину. За нашего будущего ребенка. А вы… вы мне кто?
Тишина. Только Никита перестает ковырять обои и смотрит на меня, прищурившись. Полина отрывается от телефона, ее губы кривятся в усмешке. Клава открывает рот, но слов нет.
А Марина… Марина наконец поднимает глаза. Они у нее серые, как осеннее небо перед дождем, и в них — что-то новое. Не страх, не вина. Что-то острое, как лезвие.
— Степа, — тихо говорит она, — не надо так. Они же… они же родные.
— Родные? — Я поворачиваюсь к ней, и голос мой ломается. — Родные, которые за три года ни разу не спросили, как мы живем? Которые звонят, только когда деньги нужны? Это родные, Марин?
Она молчит. Молния в ее руках замирает. Зип. И тишина.
Мы с Мариной поженились четыре года назад. Мне было тридцать, ей двадцать семь. Познакомились банально — в очереди в налоговой. Она уронила папку с документами, я помог собрать. Разговорились, посмеялись над бюрократией, обменялись номерами.
Через полгода она переехала ко мне в однушку на окраине. Любовь была — настоящая, с жаркими ночами, с завтраками в постель, с дурацкими шутками, которые понимаем только мы. Но потом… потом пришли они. Ее родственники.
Клава, тетя Марины, воспитывала ее с десяти лет, после того как Маринины родители погибли в аварии. Клава — женщина громкая, властная, привыкла, что все ее слушаются.
Дядя Саша — ее муж, бывший водитель, теперь на пенсии, но пенсия уходит на сигареты и пиво. Полина и Никита — их дети, избалованные, с вечными претензиями к миру.
Марина их любит. Говорит, они — ее единственная семья. А я… я для них чужак. Приставка к Марине, кошелек на ножках.
Полгода назад Клава потеряла работу в ателье. Саша давно не работает. Долги у них — за квартиру, за кредиты, за какие-то мутные схемы, в которые Саша влез. И вот теперь они решили, что я — их спасение. Что я, Степан, инженер с зарплатой в семьдесят тысяч, должен вытащить их из ямы.
А мы с Мариной… мы сами в кредитах. За машину, за ремонт в квартире. И еще — она беременна. Четыре месяца. Мы никому не говорили, даже Клаве. Потому что я знаю: скажи им — и они решат, что я теперь точно обязан.
Я сижу на кухне, один. Час ночи. Родственники ушли, хлопнув дверью. Клава кричала, что я неблагодарный, Саша бормотал что-то про мужскую честь, Полина фыркала, Никита молчал. Марина их провожала, что-то шептала Клаве на лестничной клетке. Вернулась — и сразу в спальню. Не сказала ни слова.
На столе — кружка с недопитым кофе. Холодным, с пенкой по краям. Я смотрю на нее и думаю: вот он, мой мир. Остывший, мутный, с привкусом горечи. Внутри — пустота. Не злость, не обида. Просто… ничего. Как будто кто-то выключил свет.
Вспоминаю, как мы с Мариной были счастливы и любили друг друга ночами. Ее кожа — мягкая, теплая, пахла ванилью. Она смеялась, когда я шептал ей глупости, а потом тянула меня к себе, и мы растворялись друг в друге. Тогда я думал: это навсегда. Но теперь… теперь я не знаю.
Дверь спальни скрипит. Марина стоит в проеме, в моей старой футболке, босая. Ее глаза красные, но она не плачет. Просто смотрит.
— Степа, — говорит она тихо, — поговорим?
Я киваю. Она садится напротив, тянет к себе мою кружку, греет о нее ладони. Молчит. А я жду. Жду, что она скажет: «Ты был прав» или «Прости». Но она говорит другое.
— Я их не брошу, — шепчет она. — Они… они все, что у меня есть. Кроме тебя.
Я хочу закричать. Хочу сказать, что это нечестно, что я не могу тащить на себе всех, что я устал. Но вместо этого я встаю, обхожу стол, притягиваю ее к себе. Она не сопротивляется. Ее руки холодные, но я грею их своими. Целую ее в висок, вдыхаю запах ее волос. Ваниль. Все еще ваниль.
— Марин, — говорю я, — я не знаю, как это решить. Но я попробую. Ради тебя. Ради нас.
Она кивает, прижимается ближе. И в этот момент я понимаю: это не конец. Это только начало.
Мы в спальне. Свет выключен, только фонарь за окном бросает желтые полосы на потолок. Марина лежит рядом, ее дыхание теплое, неровное. Я целую ее — медленно, осторожно, будто боюсь, что она исчезнет. Ее губы мягкие, податливые, но в них — голод.
— Степа, — шепчет она, и в ее голосе — все. Страх, любовь, надежда.
Я не отвечаю. Только целую ее глубже, сильнее. Ее тело под моим — живое, трепещущее. Это — жизнь. Это — мы.
Потом мы лежим, обнявшись, и я слушаю, как бьется ее сердце. За окном — город, шум машин, чужие жизни. А здесь — только мы. И наш ребенок, который еще не знает, в какой мир придет.
***
Утро. Я на кухне, варю кофе. Марина еще спит. На столе — блокнот, в котором я ночью накидал цифры. Наши доходы, расходы, долги. И долги ее родных. Сумма выходит такая, что хочется выть. Но я не вою. Я думаю.
Клава звонит в десять. Я беру трубку, хотя не хочу.
— Степан, — говорит она, и голос ее уже не такой наглый, — мы вчера погорячились. Но ты пойми… нам правда тяжело.
— Я знаю, — отвечаю я. — Но и нам не легче. Давайте так: я помогу, чем смогу. Но не сразу. И не всем. Договорились?
Она молчит. Потом: — Договорились.
Я кладу трубку и смотрю в окно. Там — серый двор, ржавые качели, лужи после дождя. Но в лужах отражается небо. И я думаю: может, это и есть надежда? Небо в луже. Маленькое, мутное, но все еще небо.
Марина выходит из спальни, обнимает меня сзади. Ее руки теплые, и я знаю: мы справимся. Не потому, что должны. А потому, что хотим.
Утро тянется лениво, как патока. Я сижу за кухонным столом, пялюсь на экран ноутбука. Работа — чертежи для нового проекта, сроки горят, а я не могу сосредоточиться.
В голове — вчерашний разговор с Клавой, ее сдавленный голос в трубке. «Договорились». Слово, которое звучит как обещание, но пахнет ловушкой. Марина возится в ванной, напевает что-то под нос. Ее голос — как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи. Но даже он не разгоняет мою тоску.
Телефон пиликает. Сообщение от Полины. «Степа, надо поговорить. Без мамы. Приезжай к нам в 12». Я хмурюсь. Полина никогда не пишет. Она вообще со мной почти не разговаривает, только фыркает или закатывает глаза. Что за дела? Показываю сообщение Марине, когда она выходит, вытирая волосы полотенцем.
— Странно, — говорит она, пожимая плечами. — Может, что-то с Никитой? Он в последнее время сам не свой.
— Поехать? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.
— Поезжай, — кивает она. — Только… будь аккуратен, ладно?
Я киваю, целую ее в лоб. Она пахнет шампунем и чем-то родным, что не объяснить словами. Собираюсь быстро — джинсы, толстовка, кроссовки. Выхожу, пока не передумал.
Клава с Сашей живут в старой хрущевке на другом конце города. Лифт, как всегда, не работает, и я топаю пешком на пятый этаж. Дверь открывает Полина. На ней oversize-футболка и шорты, волосы собраны в неряшливый пучок. Без макияжа она выглядит моложе, почти ребенком. Но глаза — колючие, настороженные.
— Заходи, — говорит она, не здороваясь. — Мама с папой уехали к врачу. Никита в школе.
Я вхожу. Квартира пахнет сыростью и чем-то жареным. На диване — мятые пледы, на столе — грязные тарелки, в углу — старый телевизор, который, кажется, никогда не выключается. Полина садится на стул, скрестив ноги, и смотрит на меня, будто я пришел на допрос.
— Короче, Степа, — начинает она, теребя резинку на запястье, — я знаю, что мама с папой на тебя давят. Про долги, про деньги. Но я не за этим позвала.
Я сажусь напротив, жду. Внутри — холодок. Что-то не так.
— Я беременна, — выпаливает она. Словно камень в воду бросила. — Пять недель. И я не знаю, что делать.
Я молчу. В голове — пустота, как после удара. Полина, эта девчонка, которая вечно втыкает в телефон и строит из себя королеву, сидит передо мной, и ее руки дрожат. Она смотрит в пол, а я пытаюсь осознать, что только что услышал.
— Отец кто? — спрашиваю наконец, голос хриплый.
— Не твое дело, — отрезает она, но тут же смягчается. — Парень один. Мы… расстались. Он не хочет ребенка. А я… я не могу маме сказать. Она меня убьет.
Я откидываюсь на спинку стула. В груди — тяжесть, будто кто-то навалил мешок с песком. Полина — не моя сестра, не моя дочь. Она — часть Марининой семьи, часть этого болота, в которое я вляпался по уши. Но я смотрю на нее, на ее тонкие запястья, на то, как она кусает губу, и понимаю: ей страшно. По-настоящему.
— Почему мне говоришь? — спрашиваю. — Почему не Марине?
— Потому что ты… — Она запинается, подбирает слова. — Ты нормальный. Ты не орешь, не давишь. И я видела, как ты с Мариной. Ты… заботишься. Я подумала, ты поймешь.
Поймешь. Слово впивается, как заноза. Я сижу, молчу, а в голове — карусель. Полина беременна. Ей двадцать, она без работы, без образования, живет с родителями, которые сами по уши в долгах. И она ждет, что я… что? Решу за нее? Дам денег? Усыновлю?
— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю прямо.
Она поднимает глаза. В них — смесь отчаяния и упрямства.
— Помоги мне уехать, — говорит она. — Я не хочу тут оставаться. Не хочу, чтоб мама с папой знали. Я найду работу, сниму комнату. Но мне нужны деньги. На первое время. Я верну, Степа, клянусь.
Я смотрю на нее и вижу не Полину. Вижу Марину — ту, какой она была, когда мы только встретились. Хрупкую, но с огнем внутри. И я понимаю: если я откажу, этот огонь погаснет. Но если соглашусь… что тогда? Мы с Мариной сами на мели. Ребенок на подходе. Долги. Клава с Сашей, которые не отстанут. А теперь еще это.
— Сколько тебе надо? — спрашиваю, хотя знаю, что это ошибка.
— Пятьдесят тысяч, — шепчет она. — Может, меньше. На билет, на жилье. Я уеду в Питер, там подруга есть, она поможет.
Я киваю, хотя внутри все кричит: «Не делай этого, Степа, не лезь!» Но я уже решил. Не потому, что должен. Потому что не могу иначе.
Вечер. Мы с Мариной на кухне. Я рассказываю ей все. Про Полину, про ее просьбу. Марина слушает, не перебивая, только пальцы ее сжимают край скатерти. Когда я заканчиваю, она молчит. Долго. Потом встает, подходит к окну, смотрит на улицу.
— Ты хочешь ей помочь? — спрашивает тихо.
— Не знаю, — честно отвечаю. — Но я не могу просто отмахнуться. Она… она как ты, Марин. Такая же упрямая. Такая же…
Марина оборачивается. Ее глаза блестят, но она не плачет. Она подходит, садится ко мне на колени, обнимает. Ее тепло — как спасение.
— Мы найдем способ, — говорит она. — Вместе. Но, Степа… ты не должен решать за всех. Полина — не наша ответственность. Она должна сама всё решать.
Я киваю, но в горле — ком. Потому что я знаю: Марина права. Но я также знаю, что не смогу забыть взгляд Полины. Ее страх. Ее надежду.
Ночь. Мы лежим в постели, обнявшись. Я целую ее в висок, и она придвигается ближе. В темноте ее тело — как карта, которую я знаю наизусть. Я касаюсь ее живота, где растет наш ребенок, и чувствую, как она вздрагивает.
— Я люблю тебя, — шепчет она.
— И я тебя, — отвечаю.
Мы не говорим о Полине. Не говорим о деньгах, о долгах, о Клаве с Сашей. Но я знаю: это не конец. Это — новый поворот. И я не знаю, куда он нас приведет.
Через неделю я встречаюсь с Полиной в кафе и даю ей тридцать тысяч.
— Спасибо, Степа, — наконец выдавливает она. — Я не забуду.
Она уезжает через три дня. Марина провожает ее на вокзале, я остаюсь дома. Когда Марина возвращается, ее глаза красные, но она улыбается.
— Она справится, — говорит она. — И мы справимся.
Я обнимаю ее, и в этот момент я верю: да, справимся. Не потому, что легко. Потому, что мы — вместе. А за окном — тот же серый двор, те же лужи. И в них — небо. Все еще небо.
Проходит три месяца.
Осень заливает город дождями, и наша однушка становится похожа на крепость — тесную, но теплую. Марина на седьмом месяце, живот уже заметный, и она ходит, придерживая поясницу, но все равно улыбается. Я смотрю на нее и думаю: как же она красива. Даже когда ворчит, что я опять оставил носки на диване.
Полина звонит раз в неделю. Из Питера. Устроилась в кофейню, снимает комнату с той самой подругой. Говорит, что все нормально, но голос у нее дрожит, как будто она сама в это не верит. Я не спрашиваю про ребенка — знаю, что она пока не решила.
Марина шлет ей посылки: теплые носки, баночки с домашним вареньем, какие-то старые кофты. «Ей там холодно», — говорит Марина, и я не спорю. Хотя денег на эти посылки почти нет.
Клава с Сашей притихли. После того как Полина уехала, они перестали звонить с требованиями. Иногда Клава пишет Марине, спрашивает про Полину, но про деньги — ни слова.
Саша, говорят, устроился сторожем на склад, но я не верю, что он долго продержится. Никита все так же тусит с друзьями, пропадает допоздна. Марина переживает, но я вижу, что она устала быть для всех спасателем. И я этому рад.
Сегодня суббота. Утро. Я сижу на кухне, пью кофе, а Марина возится у плиты — жарит блины. Запах заполняет квартиру, и я ловлю себя на мысли, что счастлив. Впервые за долгое время. Не потому, что все решилось. А потому, что мы — здесь, вместе.
Телефон звонит. Я беру трубку, не глядя. Клава. Ее голос — как всегда, громкий, но теперь в нем меньше напора.
— Степан, — говорит она, — тут такое дело… Мы с Сашей продали дачу. Ну, ту, что на краю города. Долги закрыли. И… в общем, спасибо тебе. И Марине. Если б не вы, мы бы, может, вообще утонули.
Я молчу. Не ожидал. Дача — это была их гордость, их «родовое гнездо», как Клава любила говорить. Продать ее — это как отрезать кусок себя. Я представляю, как Клава стоит в своей кухне, сжимает трубку, а ее глаза, наверное, мокрые. И мне ее жалко. Впервые.
— Клавдия Петровна, — говорю я, — вы бы и без нас справились. Главное, что теперь полегче будет.
Она хмыкает, но я слышу, что ей приятно. Мы прощаемся, и я кладу телефон. Марина смотрит на меня, блин в руке замер.
— Что? — спрашивает она.
— Дача. Продали. Долги закрыли.
Ее глаза округляются, а потом она смеется. Тихо, но так искренне, что я не могу не улыбнуться. Она подходит, обнимает меня, и я чувствую, как ее живот упирается в мой бок. Наш ребенок. Наше будущее.
— Мы сделали правильно, Степа, — шепчет она. — С Полиной, с ними. Все будет хорошо.
Я киваю, хотя знаю: «хорошо» не бывает просто так. Но я верю ей. Потому что она — моя вера.
Вечер. Мы лежим в постели, окно приоткрыто, и в комнату тянет холодным воздухом. Марина прижимается ко мне, ее волосы щекотят мне шею. Я глажу ее спину, и она мурлычет, как кошка. Свет фонаря за окном рисует полосы на потолке, и я думаю: это как наша жизнь. Полосы света и тени. Но свет — он всегда пробивается.
— Знаешь, — говорит Марина, не поднимая головы, — я думала, что семья — это только долг. Что я должна их всех тащить. Но ты показал мне, что семья — это… выбор. Мы выбираем, кого любить, за кого бороться.
Я целую ее в макушку. Ее слова — как ключ, который открывает что-то внутри. Я думаю о Полине, о ее отчаянных глазах. О Клаве, которая, может, наконец-то поняла, что не все ей должны. О Никите, который, может, еще найдет свой путь. И о нас с Мариной. О нашем ребенке, который скоро появится и перевернет все вверх дном.
— Мы выбрали друг друга, — говорю я. — И это главное.
Она поднимает голову, смотрит на меня. Ее глаза — как озера, глубокие, спокойные. Она целует меня, и я растворяюсь в этом поцелуе. Ее губы — теплые, мягкие, и в них — вся моя жизнь. Мы не торопимся. Просто чувствуем друг друга, как будто впервые. Ее пальцы скользят по моей груди, мои — по ее бедрам. Мы дышим в унисон, и в этот момент нет ни долгов, ни проблем, ни чужих ожиданий. Только мы.
Проходит еще месяц.
Полина присылает фото: она в кофейне, в зеленом фартуке, улыбается. Пишет, что решила оставить ребенка. «Справлюсь», — добавляет она, и я верю. Клава с Сашей приезжают к нам в гости, привозят домашние соленья и какой-то старый альбом с фотографиями.
Мы сидим на кухне, пьем чай, и я впервые не чувствую себя чужим. Никита молчит, но когда уходит, сует мне в руку бумажный самолетик. На нем написано: «Степа, ты норм». Я смеюсь.
А потом — роды. Марина рожает девочку. Мы называем ее Аня. Когда я впервые беру ее на руки, она такая крохотная, что я боюсь дышать. Но она смотрит на меня — серьезно, будто знает что-то, чего не знаю я. И я понимаю: ради нее, ради Марины, я готов на все.
Двор за окном все тот же — серый, с ржавыми качелями. Но лужи в нем — как зеркала. И в них — небо. Наше небо. Мы не стали богаче, не решили все проблемы. Но мы стали сильнее. Потому что выбрали друг друга. И это — наша победа.