Мне казалось, что в банке стало вдруг нечем дышать. Конец апреля выдался неожиданно жарким, а кондиционеры еще не включили. Я растерянно смотрела на молодую девушку за стойкой, которая с вежливой улыбкой повторила:
— Лариса Андреевна, кредит на восемьсот пятьдесят тысяч рублей оформлен две недели назад. Вот ваша подпись.
Она развернула ко мне монитор. С экрана на меня смотрел документ с подписью, действительно похожей на мою. Только я ничего не подписывала.
— Здесь какая-то ошибка, — мой голос дрогнул. — Я не брала никакого кредита.
Менеджер вздохнула. Наверное, таких, как я, приходит много — пытаются отказаться от своих же решений.
— Хотите, распечатаю выписку по счету? Посмотрите, куда ушли деньги.
Я кивнула, все еще не веря в происходящее. Пока она возилась с принтером, я судорожно копалась в памяти. Что-то подписывала недавно? Юра просил расписаться на каких-то бумагах для налоговой... Неужели?
Выписка не оставила сомнений. Деньги были переведены на счет ООО «Новый старт». Фирма мужа, которую он открыл три месяца назад. Очередной бизнес-проект, про который он говорил: «Золотая жила, Ларка, вот увидишь!»
Домой я летела как в тумане. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. Когда дверь наконец поддалась, я увидела Юру. Он сидел в кресле с ноутбуком, такой домашний, в растянутой футболке. Словно не случилось ничего особенного.
— Это что? — я протянула ему выписку, стараясь не кричать.
Он мельком глянул на бумагу и пожал плечами:
— А, это. Да, я оформил кредит на тебя. У меня кредитная история подпорчена, сама знаешь.
— Оформил кредит? На меня? — я задыхалась от возмущения. — Без моего ведома?
Юра наконец оторвался от экрана и посмотрел на меня как на капризного ребенка:
— Ларка, ну чего ты завелась? Подумаешь, большое дело. Ты же все равно работаешь, справишься с платежами. А мне инвестиции были нужны срочно.
Я смотрела на этого человека, с которым прожила двадцать два года, и не узнавала его. Или, может, впервые видела настоящего?
— А если бы я не справилась? — спросила я тихо.
— Тогда пришлось бы что-нибудь продать, — легко ответил он и вернулся к ноутбуку. — Не драматизируй. Всего-то восемь тысяч в месяц платить.
В глазах потемнело. «Всего-то». Четверть моей зарплаты. Теперь у нас долг на десять лет. У меня долг. И восемьсот пятьдесят тысяч где-то растворились.
Я молча пошла на кухню. Странно, но вместо слез пришло оцепенение, будто воздух вокруг застыл. За окном шумел город, люди спешили по своим делам, а я стояла, глядя на чашку с остывшим чаем, и понимала — что-то безвозвратно разбилось в моей жизни.
Разговор с подругой
— Ларка, ты совсем с ума сошла! Двадцать два года вместе, а ты из-за денег разоряешься!
Валя смотрела на меня с тревогой, помешивая ложечкой остывший чай. Мы сидели на кухне, куда я ее пригласила, потому что больше поговорить было не с кем. Юра уехал к своему компаньону, дочь Настя давно жила отдельно.
— Валь, ты не понимаешь, — я машинально протирала стол, хотя он был чистым. — Он оформил кредит по поддельной подписи. Это даже не вопрос денег.
— А вопрос чего? — Валя отодвинула чашку. — Скажи честно, ты сама-то что чувствуешь?
Я замерла, перестав елозить тряпкой. Что я чувствую? Обиду? Страх? Гнев? Все сразу и ничего конкретного. Будто внутри образовалась пустота.
— Мне кажется, меня использовали, — наконец выдавила я. — Как банкомат. Как подушку безопасности.
Валя кивнула:
— Давно пора было заметить. Он на тебе ездит, Лар. Сколько я тебе говорила — найди себе нормального мужика! Но нет, ты всё «он же мой муж, он же отец моего ребенка».
— Но он же правда мой муж, — я попыталась улыбнуться, но вышло криво.
— Муж! — фыркнула Валя. — Кем он был последние пять лет? Великим бизнесменом? Вечно в поисках новых возможностей? А тебе приходилось семью тянуть, пока он свои прожекты развивал.
Слова подруги били наотмашь. Горькая правда всегда обжигает. Я вспомнила, как оплачивала Настино обучение, пока Юра искал себя. Как брала дополнительные смены в бухгалтерии, чтобы закрыть ипотеку. Как стеснялась попросить у мужа деньги на новые зимние сапоги.
— Знаешь, Лар, — Валя накрыла мою руку своей, — я тебя тридцать лет знаю. Еще со школы. Ты всегда была такой... основательной. Тебе нужно было за кого-то отвечать, о ком-то заботиться. Но он же взрослый человек, а ведет себя как иждивенец!
— Но что мне делать? — я уставилась в окно, где за тюлевой занавеской покачивались ветки старого клена. — Мне пятьдесят три. Куда я пойду? Как я буду одна?
— А сейчас ты не одна? — Валин голос стал жестче. — По факту, Лариса, ты уже давно одна. Просто рядом живет человек, который пользуется твоей добротой и терпением.
Я молчала. В кухне тикали часы — старые, еще от бабушки. Они отсчитывали минуты моей растерянности.
— Ты знаешь, — наконец сказала я, ощущая, как внутри что-то медленно проясняется, — я ведь никогда не думала, что можно жить иначе. Все живут как-то, и мы живем. Но теперь...
— Теперь? — Валя подалась вперед.
— Теперь мне кажется, этот кредит — последняя капля. Он переступил какую-то черту.
Валя кивнула и крепко сжала мою руку:
— Помнишь, как в детстве мы мечтали, какими будем взрослыми? Ты хотела быть счастливой. Не удобной, не нужной кому-то — а счастливой.
За окном внезапно пошел дождь. Крупные капли забарабанили по подоконнику, и этот звук странным образом придал мне решимости.
Путь к свободе
Офис юриста оказался тесным, но уютным. Елена Сергеевна, женщина лет сорока с проницательным взглядом, внимательно изучала мои документы. Я сидела напротив, нервно теребя ремешок сумки.
— Значит, вы утверждаете, что не подписывали кредитный договор? — она посмотрела на меня поверх очков.
— Да, — я кивнула. — То есть, я что-то подписывала, но муж сказал, что это для налоговой...
— Классическая схема, — Елена Сергеевна грустно улыбнулась. — Вы не представляете, сколько таких случаев у меня было.
Она открыла папку с документами.
— Смотрите, Лариса Андреевна, ситуация непростая, но не безнадежная. Можно попытаться оспорить кредитный договор, если мы докажем, что подпись поддельная или поставлена под давлением, обманом.
Я вздрогнула от слова «обман». Нет, не могла поверить, что Юра... А впрочем, после стольких лет самообмана, почему бы и нет?
— Что для этого нужно? — мой голос звучал тверже, чем я ожидала.
— Во-первых, нам понадобится почерковедческая экспертиза. Во-вторых, заявление в полицию о мошенничестве.
— В полицию? — я невольно отшатнулась. — На собственного мужа?
Елена Сергеевна сняла очки и устало потерла переносицу:
— Лариса Андреевна, давайте начистоту. Ваш муж обманом повесил на вас кредит в восемьсот пятьдесят тысяч. Эти деньги придется возвращать вам. Из вашего кармана. Десять лет по восемь тысяч ежемесячно. Вы готовы к этому?
Я молчала. В голове крутились цифры. Восемь тысяч в месяц. Девяносто шесть тысяч в год. Почти миллион за десять лет.
— А если я подам на развод? — вдруг вырвалось у меня.
— Будут делиться совместно нажитые активы, но кредит останется на том, на кого оформлен, — объяснила юрист. — Вот такая получается несправедливость. Но если мы докажем, что договор подписан с нарушениями...
Я смотрела в окно, за которым спешили по своим делам люди. Свободные, не связанные чужими долгами люди.
— Знаете, — сказала я наконец, — я всегда считала, что быть хорошей женой — значит все прощать. Моя мама так жила, бабушка так жила...
— Времена меняются, — мягко ответила Елена Сергеевна. — Сейчас быть хорошей женой, матерью, да и просто человеком — это уважать себя и не позволять другим использовать тебя.
Она протянула мне визитку:
— Вот мой телефон. Подумайте. Взвесьте все. Если решитесь действовать, я помогу.
Я вышла из офиса на улицу. Постояла, прислушиваясь к себе. Удивительно, но вместо страха я ощущала что-то похожее на предвкушение. Словно впереди ждало не испытание, а какая-то новая, неизведанная свобода.
В автобусе я достала телефон и набрала сообщение дочери: «Настя, нам нужно серьезно поговорить». Отправила и почувствовала, как колотится сердце. Раньше я бы промолчала, проглотила бы обиду. Но теперь что-то изменилось. Теперь я знала: у меня есть выбор.
Разбитое зеркало
Настя пришла поздно вечером. Я услышала, как хлопнула входная дверь, и вышла в прихожую. Дочь стояла растрепанная, в джинсах и толстовке с эмблемой ее фирмы, с рюкзаком за плечами. Такая взрослая и такая родная.
— Что случилось? — спросила она вместо приветствия. — Твое сообщение меня напугало.
— Пойдем на кухню, — я мягко взяла ее за локоть. — Чай будешь?
— Мам, давай без этих твоих предисловий.
Настя швырнула рюкзак на стул и уселась, скрестив руки на груди. Точь-в-точь как в подростковом возрасте, когда была недовольна моими нотациями. Я глубоко вздохнула и рассказала о кредите. Коротко, без лишних эмоций.
Дочь слушала молча, только брови хмурила все сильнее. Когда я закончила, она выдохнула:
— И что теперь? Развод планируешь?
Я вздрогнула от ее прямоты.
— Я не знаю, Настя. Мне нужно было с кем-то поговорить. Ты взрослая, ты мой самый близкий человек.
Дочь покачала головой:
— Насколько я помню, папа — тоже твой близкий человек. Был когда-то.
— Тот, кто обманывает, не может быть близким, — тихо возразила я.
— А ты уверена, что он хотел обмануть? — в голосе Насти появились резкие нотки. — Может, он просто... отчаялся? У него же никогда ничего не получалось с бизнесом, ты сама знаешь. А тут такой шанс!
Я с недоумением посмотрела на дочь:
— Настя, ты оправдываешь подделку подписи?
— Я не оправдываю, — она раздраженно дернула плечом. — Я просто пытаюсь понять мотивы. Папа слабый, да. Он не такой надежный, как ты. Но разве ты не видишь? Он просто пытается что-то сделать, доказать себе, что чего-то стоит!
— За мой счет? — внутри поднималась глухая обида.
— За счет семьи! — воскликнула Настя. — Если бы у него получилось, ты была бы первая, кто...
— Но не получилось, — оборвала я. — Как и всегда до этого. И теперь мне платить по кредиту десять лет. Мне одной.
Настя вскочила и заходила по кухне:
— И что теперь? Хочешь его добить? Подашь в полицию? В суд? Он же сломается окончательно!
Что-то внутри меня надломилось. Я смотрела на свою дочь и видела его — те же интонации, тот же взгляд с поволокой, когда хочет убедить. Мне вдруг стало невыносимо больно.
— Настя, — я попыталась взять ее за руку, но она отстранилась. — Послушай меня. Всю жизнь я была сильной. Ради вас обоих. Я тянула семью, закрывала глаза на его промахи, прикрывала бреши в бюджете. Я верила ему, поддерживала. Но я не резиновая. Я не обязана быть настолько сильной, чтобы вас всех спасать.
— Значит, ты просто сдаешься, — горько усмехнулась Настя. — Отлично, мам. Молодец.
Она схватила рюкзак и двинулась к выходу.
— Настя! — я окликнула ее уже в коридоре.
Дочь обернулась. В глазах стояли слезы:
— Знаешь, я всегда тобой гордилась. Такая мама-скала. А сейчас... не знаю. Позвони, когда решишь, что для тебя важнее — месть или семья.
Дверь захлопнулась. Я осталась одна в пустой квартире. Странно, но вместо опустошения я вдруг почувствовала необыкновенную ясность. Впервые за много лет я поняла: пришло время делать выбор. Не ради мужа, не ради дочери. Ради себя.
Возвращение Юрия
Юра вернулся через три дня, когда я уже перестала его ждать. Вошел с тем особым видом, который появлялся у него после ссор — будто ничего не произошло. Пахнуло одеколоном, сигаретами, весенней прохладой.
Я сидела в кресле с книгой — той самой, которую начала читать еще прошлым летом, но все не было времени. Страницы шелестели под пальцами, и каждая прочитанная строчка словно добавляла мне сил.
— Ну что, остыла? — Юра бросил ключи на тумбочку и улыбнулся своей фирменной улыбкой — чуть виноватой, но уверенной в прощении.
Когда-то эта улыбка действовала безотказно. Я таяла, прощала, забывала обиды. Но не сейчас.
— Где ты был? — спросила я, отложив книгу.
— У Кольки ночевал, — он неопределенно махнул рукой. — Решил дать тебе время успокоиться.
Я отметила про себя: «успокоиться». Не «обдумать», не «разобраться». Успокоиться — как будто мои чувства были просто истерикой, вспышкой раздражения.
— Я подала заявление в суд, — произнесла я тихо, но твердо. — Хочу оспорить кредитный договор. И еще — я подала на развод.
Юра замер на полпути к холодильнику. Медленно повернулся ко мне:
— Чего? — он нервно усмехнулся. — Ты шутишь сейчас?
— Нет, — я покачала головой. — Я абсолютно серьезна.
— Из-за какого-то кредита? — его голос зазвенел. — Ларка, ты с ума сошла! Двадцать два года вместе, а ты...
— Не из-за кредита, — перебила я. — Из-за лжи. Из-за предательства. Из-за того, что ты использовал меня, а не уважал.
Юра вдруг сел прямо на пол, прислонившись к стене. Он выглядел растерянным, как мальчишка. И на секунду мне стало его жаль. Но только на секунду.
— Что с бизнесом? — спросила я.
— А? — он поднял на меня потухший взгляд.
— Твой бизнес. На который ты взял кредит. Что с ним?
Юра опустил голову:
— Не вышло. Партнер кинул. Там все сложно...
Конечно. Все всегда было сложно. И всегда находился кто-то виноватый.
— Знаешь, — я подошла к окну, — я больше не могу так. Не хочу быть вечной жертвой, донором, подушкой безопасности. Я хочу вернуть себя.
— Себя? — он непонимающе уставился на меня. — А как же мы? Настя?
— Настя взрослая. У нее своя жизнь, — я вздохнула. — А нас... нас уже давно нет, Юра. Есть я — и есть ты, который пользуется моей добротой.
Он вскочил на ноги:
— Ты еще пожалеешь! — в его голосе прорезались злые нотки. — Куда ты денешься одна? Кому ты нужна в твоем возрасте?
— Себе, — я улыбнулась, чувствуя странное спокойствие. — Я нужна себе, Юра. И этого достаточно.
Он смотрел на меня, как на сумасшедшую. Может быть, для него я такой и была. Женщина, которая вдруг решила, что имеет право на счастье. На уважение. На честные отношения.
— Знаешь, я ведь любила тебя, — сказала я тихо.
— А сейчас? — он подался вперед.
— А сейчас я хочу научиться любить себя, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ключи от квартиры оставь, пожалуйста. Вещи можешь забрать в выходные, когда меня не будет. Я еду к сестре в Тверь, на неделю.
Юра молчал, глядя в пол.
— Прощай, — я открыла дверь в коридор. — И спасибо.
— За что? — он поднял на меня удивленный взгляд.
— За урок. Я наконец поняла цену доверия и цену себя.
Может, это прозвучало пафосно. Но в тот момент я действительно так чувствовала. Словно сбросила тяжелый рюкзак, который тащила всю жизнь. И впереди был долгий путь — трудный, неизведанный, но мой собственный.