Вечер выдался пасмурным. За окном моросил дождь, стекая по стеклу мелкими прозрачными змейками. Я заварила чай с мятой и устроилась в кресле с книгой. Дети разъехались, в доме было тихо — мой маленький уютный мирок, который я создала после развода.
Телефонный звонок разрезал тишину, заставив меня вздрогнуть. На экране высветилось имя, которое я надеялась больше никогда не видеть.
Валерий.
Сердце заколотилось где-то в горле. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я нашла в себе силы провести пальцем по экрану.
— Слушаю.
— Ирочка, добрый вечер, — его голос звучал обманчиво мягко, но я слишком хорошо знала эти интонации. Так он начинал разговор, когда собирался сообщить что-то неприятное.
— Что тебе нужно? — я старалась говорить ровно, но предательская дрожь все равно пробивалась.
— Ну зачем же так неласково? — он хмыкнул. — Я просто хотел напомнить о нашем маленьком секрете.
Горячая волна поднялась к лицу.
— У нас нет никаких секретов.
— А вот тут ты ошибаешься, — голос его стал жестким, как наждачная бумага. — Думаешь, дети обрадуются, узнав, как их мамочка обдурила отца при разделе имущества? Как скрыла бабушкины драгоценности?
— Это наследство моей матери! Оно никогда не принадлежало тебе!
— Закон думает иначе. Мне нужно триста тысяч. Срок — три дня.
Чашка в моей руке задрожала, и я поставила ее на столик.
— У меня нет таких денег.
— Найди! — отрезал он. — Или пусть дети узнают, какая ты на самом деле. Думаю, Ленка очень расстроится. Она ведь у нас такая правильная, вся в меня.
Связь оборвалась, а я так и сидела с телефоном у уха. Внутри все сжалось в тугой комок. Как он смеет? После всего, что сделал?
Я подошла к окну. Дождь усилился, барабаня по карнизу. Хотелось плакать, но слезы не шли. Только пустота и страх — он снова это делает. И я снова позволяю ему это делать.
Сглотнув комок в горле, я набрала сообщение дочери: «Всё хорошо у тебя?» На автомате. Просто чтобы убедиться, что у нее все нормально, что она еще любит меня.
Телефон чуть не выскользнул из вспотевших ладоней. Я поймала свое отражение в оконном стекле — испуганные глаза, опущенные плечи. Когда я снова стала той девочкой, которая боится собственной тени?
Встреча в овощном отделе
Каждый поход в магазин я превращала в целое путешествие — долго выбирала, придирчиво рассматривала упаковки, вчитывалась в ценники. Это помогало не думать. Или хотя бы делать вид, что я не думаю о звонке Валеры.
Я как раз взвешивала помидоры, когда услышала знакомый голос:
— Ирка? Ты что ли?
Обернувшись, я увидела Аллу Петровну из соседнего подъезда. Мы никогда особо не дружили, но всегда здоровались во дворе. В молодости работали в одном проектном институте, пока жизнь не развела нас по разным дорогам.
— Аллочка, здравствуй, — я выдавила улыбку, которая, наверное, больше походила на гримасу.
— Сто лет тебя не видела! Как дети? — она сияла какой-то внутренней теплотой. — Лена замуж не вышла еще?
— Нет пока, карьерой занята.
— А Димка?
— В Питере. Работает программистом.
Разговор тек по накатанной колее. Я отвечала автоматически, не вдаваясь в подробности. Но что-то внутри меня трескалось с каждым вопросом, с каждой фразой. И вдруг я почувствовала, что не могу больше делать вид, что все хорошо.
— Алла, — голос мой дрогнул. — Можно я тебе кое-что расскажу?
Она удивленно подняла брови, но тут же кивнула и отвела меня в сторону, к кофейному автомату.
Слова полились потоком. Про звонок, про угрозы, про страх, что дети отвернутся. Про то, как тошно чувствовать себя загнанной в угол. Я не планировала этого откровения, но остановиться уже не могла.
— Подожди, — Алла положила теплую ладонь мне на плечо. — То есть он требует денег, угрожая рассказать детям какую-то полуправду о наследстве твоей матери?
Я кивнула, утирая выступившие слезы.
— И ты боишься?
— А ты бы не боялась? — я горько усмехнулась. — Он же мастер переворачивать все с ног на голову.
Алла задумчиво посмотрела на меня, потом решительно достала из сумки телефон.
— Слушай, у меня есть знакомая, отличный психолог. Она с такими историями разбирается на раз-два. Боремся с монстрами вместе?
— Не знаю, Алл... Какой психолог в моем возрасте?
— А что, после пятидесяти пяти нам уже не положено счастье? — она улыбнулась. — Перестань. Запиши номер.
Я послушно взяла протянутый листок с телефоном, не очень веря, что решусь позвонить. Но почему-то стало легче. Будто кто-то открыл форточку в душной комнате.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что, — она крепко сжала мою руку. — И запомни: ты сильнее, чем думаешь.
На кушетке у психолога
Кабинет оказался совсем не таким, как я представляла. Никаких кушеток, строгих книжных шкафов и портретов Фрейда. Светлая комната с двумя удобными креслами и пушистым ковром. На столике — ваза с яблоками и термос.
Марина Сергеевна, невысокая женщина в синем джемпере, встретила меня улыбкой.
— Чай, кофе? — спросила она, когда я устроилась в кресле.
— Ничего, спасибо, — я нервно разгладила складку на юбке. — Даже не знаю, с чего начать.
— Обычно лучше всего с того, что тревожит сейчас, — она говорила спокойно, без той приторной участливости, которой я опасалась.
Я молчала. Внутри клубился ком нерассказанного, но слова застревали где-то в горле. Казалось глупым жаловаться на бывшего мужа, как будто мне снова двадцать, а не пятьдесят шесть.
— Знаете, — наконец заговорила я, — это всё похоже на какую-то нелепую мелодраму. Мой бывший муж шантажирует меня. А я, вместо того чтобы послать его куда подальше, трясусь от страха.
— Страх — это нормально, — кивнула она. — Что именно вас пугает?
Вопрос, такой простой и прямой, вдруг сорвал плотину. Слова хлынули потоком — про звонок, про угрозы, про то, как каждый раз после общения с Валерием я чувствовала себя маленькой и жалкой. Про страх потерять уважение детей. Про разъедающее чувство стыда за собственную слабость.
— Он всегда умел найти мое больное место, — голос мой дрогнул. — Как будто в руках у него карта моих страхов.
— А что если вместо того, чтобы бороться с картой в его руках, создать новую карту? — спросила Марина Сергеевна. — Карту ваших сил и возможностей?
Я посмотрела на нее с недоумением.
— Я хочу дать вам одно маленькое задание, — она протянула мне маленький блокнот в тканевой обложке. — Каждый день записывайте сюда одну вещь, которую вы сделали для себя. Не для детей, не для работы. Для себя лично. Что угодно, от новой прически до пятиминутной медитации.
— И это поможет? — я с сомнением повертела блокнот в руках.
— Это первый шаг к тому, чтобы вспомнить, что вы существуете. Не как мать, не как бывшая жена, а как Ирина.
Покидая кабинет час спустя, я чувствовала странную легкость. Будто я сбросила тяжелый рюкзак, который тащила годами. Конечно, он все еще лежал где-то рядом, но сам факт, что я могла хотя бы ненадолго отойти от него, уже что-то значил.
Да, страх никуда не исчез. Но теперь рядом с ним появилось что-то новое. Любопытство? Надежда? Не знаю. Но впервые за долгое время я шла по улице с высоко поднятой головой.
Папины сказки
Валерий нервно побарабанил пальцами по столу, глядя на дочь. Лена суетилась на кухне, готовя ужин. Всегда такая собранная, целеустремленная — вся в него. По крайней мере, ему нравилось так думать.
— Пап, будешь тирамису? Я вчера приготовила, — Лена мельком глянула на отца, продолжая нарезать сыр.
— Давай, — он откашлялся. — Лен, я тут хотел с тобой поговорить. О маме.
Дочь замерла на секунду, но тут же продолжила своё занятие.
— Что-то случилось?
— Нет, просто, — он сделал паузу, подбирая слова. — Знаешь, не всё в нашем разводе было так, как кажется.
Лена отложила нож и повернулась к отцу.
— Что ты имеешь в виду?
— Твоя мама, она... не такая уж святая, как любит представляться, — он понизил голос, словно делясь секретом. — Когда мы делили имущество, она многое скрыла. Бабушкины украшения, например.
— Бабушки Тани? — Лена нахмурилась.
— Да. Драгоценности, которые должны были стать частью общего имущества. Ты же знаешь, по закону...
— Пап, — Лена подняла руку, останавливая его. — Я прекрасно помню, как бабушка Таня лично отдала маме свои украшения еще при жизни. И как ты говорил, что это старые побрякушки, которые и денег-то не стоят.
Валерий почувствовал, как краска приливает к лицу.
— Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Она не такая безупречная, как...
— Пап, — голос Лены стал твёрже. — Давай начистоту. Я знаю и про твои загулы, и про то, как ты выносил вещи из дома перед разводом. Мне было шестнадцать, но не слепая же.
— Что за глупости! Кто тебе такое наговорил?
— Никто. У меня есть глаза, — она вздохнула и села напротив. — Слушай, я люблю тебя. Ты мой отец. Но не пытайся манипулировать мной против мамы. Это некрасиво.
— Я не манипулирую! — возмутился он. — Просто хочу открыть тебе глаза!
— На что? На то, что у мамы остались единственные ценные вещи после того, как ты опустошил счета перед разводом? — Лена покачала головой. — Я выросла, папа. И я вижу тебя таким, какой ты есть. Со всеми достоинствами и недостатками.
Валерий ошеломленно молчал. Когда она успела стать такой? Не мягкой девочкой, а женщиной с твердым, пронзительным взглядом?
— Ладно, забудь, — буркнул он. — Я просто хотел...
— Я знаю, что ты хотел, — мягко сказала Лена. — Но я не позволю сталкивать меня с мамой. И Димке не позволю.
Она подошла, поцеловала его в щеку и вернулась к готовке, словно ничего не произошло. А Валерий сидел, чувствуя, как рушится его план. Неужели он потерял последний рычаг воздействия?
Разговор по-новому
Три дня прошли как в тумане. Я заполняла свой маленький блокнот, полученный от психолога, и с удивлением обнаруживала, как давно не делала для себя ничего приятного. Чашка чая в тишине. Новая книга. Прогулка вдоль реки на закате. Мелочи, которые постепенно наполняли меня изнутри чем-то давно забытым.
Валерий не звонил, и это пугало. Что он задумал? Что уже успел наговорить детям? В голове крутились сценарии один мрачнее другого.
Вечером четвертого дня раздался звонок от дочери.
— Мам, ты как? — в голосе Лены звучала тревога.
— Нормально, а что? — я напряглась.
— Да так. Папа приходил, нес какую-то чушь про бабушкины драгоценности.
Сердце ухнуло куда-то вниз.
— И... что ты ему сказала?
— Что я не слепая и прекрасно помню, как все было на самом деле, — она хмыкнула. — Знаешь, иногда мне кажется, что он до сих пор думает, что мне двенадцать лет.
Я слушала дочь и чувствовала, как внутри разливается что-то горячее и сильное. Гордость? Облегчение? Не знаю. Но это было лучше страха.
Вечером того же дня я сидела в своем кресле, крутя в руках телефон. Странное чувство решимости охватило меня. Я набрала номер Валеры прежде, чем успела передумать.
— Ирина? — его голос звучал настороженно. — Ну что, одумалась?
— Да, — я сделала глубокий вдох. — Я много думала последние дни. О тебе, о себе, о наших детях.
— И?
— И я поняла, что больше не боюсь тебя, — слова падали в тишину, как камни в воду. — Ты можешь рассказывать детям что угодно. Но знаешь что? Они уже взрослые. Они видят и понимают больше, чем ты думаешь.
Пауза на другом конце была такой долгой, что я решила, что связь прервалась.
— Чего ты добиваешься? — наконец процедил он.
— Ничего. Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Навсегда. Иначе я сама расскажу детям все. Без прикрас. Про твои измены, про угрозы, про шантаж. Хочешь испытать их любовь на прочность?
— Ты блефуешь, — но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Проверь, — я удивилась спокойствию в своем голосе. — Звонок Лене займет минуту.
— Ты... — начал он, но я перебила:
— Прощай, Валера. Не звони мне больше.
Я нажала отбой, и впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать полной грудью. Рука, державшая телефон, не дрожала. Внутри было тихо и спокойно, как после грозы.
Вкус победы
Кафе наполнял аромат свежей выпечки и кофе. Я выбрала столик у окна и с наслаждением надкусила эклер. С детства обожала сладкое, но последние годы почти не позволяла себе таких радостей. Всегда находилась причина отказаться — то фигура, то здоровье, то просто «не заслужила».
Алла опоздала на пятнадцать минут и влетела в кафе запыхавшаяся, с растрепанной челкой.
— Прости, автобус застрял, — она плюхнулась на стул напротив. — О, я смотрю, ты времени зря не теряла!
Я улыбнулась, облизывая крем с губ.
— Решила, что жизнь слишком коротка, чтобы ждать особого случая для эклеров.
Официантка принесла еще одно пирожное и чашку капучино для Аллы. Мы болтали о пустяках — о дурацком сериале, который обе смотрели, о новой пекарне в нашем районе, о том, что внук Аллы сказал первое слово.
— Знаешь, ты изменилась, — вдруг сказала она, внимательно глядя на меня. — Что-то в тебе... не знаю. Какая-то легкость появилась.
Я пожала плечами.
— Наверное, новая блузка. Купила вчера.
— Нет, дело не в блузке, хотя она отличная, — Алла подперла подбородок рукой. — Я имею в виду... ты как будто расправила плечи. И глаза блестят.
— Я поговорила с Валерой, — я отпила кофе. — Сказала, что больше не позволю ему управлять моей жизнью.
— И как он отреагировал?
— Никак. Молчал. А потом я повесила трубку.
Алла восхищенно присвистнула.
— И что, больше не звонил?
— Нет, — я улыбнулась.
— А не боишься, что он все-таки что-то выкинет?
Я задумалась. Страх не исчез полностью. Он все еще таился где-то на задворках сознания. Но теперь он был другим — не парализующим, а предупреждающим.
— Знаешь, — медленно произнесла я, — я поняла одну вещь. Нельзя жить, боясь собственной тени. Я слишком долго боялась потерять любовь детей, уважение друзей, собственное достоинство. И все это время сама отдавала их по кусочку.
Алла молча кивнула.
— Марина Сергеевна сказала мне кое-что важное, — продолжила я. — Она сказала: «Ирина, вы не можете контролировать, что думают о вас другие. Но вы можете решить, что думать о себе сами».
Мы еще долго сидели в том кафе. Я рассказала Алле о своем маленьком блокноте, о том, как училась заново выбирать себя. О велосипедных прогулках по набережной и о новом абонементе в бассейн. О том, как впервые за много лет купила себе платье просто потому, что оно мне понравилось, а не потому что оно стройнит или молодит.
— Слушай, а давай в следующую субботу махнем на дачу? — предложила вдруг Алла. — У меня там яблоки поспели, шарлотку испечем.
— Давай, — легко согласилась я. — Только я плохой кулинар.
— Зато я хороший, — рассмеялась она. — Знаешь, что самое важное в шарлотке? Не бояться, что она не получится.
Я улыбнулась, поймав взглядом свое отражение в оконном стекле. Женщина, которая смотрела на меня оттуда, казалась знакомой незнакомкой. В уголках глаз — морщинки от улыбки, в волосах — серебряные нити. И что-то новое во взгляде. Спокойствие? Уверенность?
Нет. Свобода.