Вперёд, к мустангам!
На бал царская чета явилась с незначительным опозданием. Нарядная публика уже собралась на стадионе, где проходили состязания. Теперь на травяном покрытии были установлены столы и дощатый настил для танцев.
В тот час небо в западной околичности заволокли лохматые перистые и кучевые облака, которые превратили закат в разноцветную пестрядь. Лёгкий ветер трепал причёски, охлаждал лица, навевал грёзы и обещал что-то особенное, запредельное.
Народ время даром не терял – активно общался, обсуждал столичную жизнь, модные новинки, а молодёжь шушукалась, смеялась, переглядывалась, знакомилась и обменивалась контактами.
Царская пара вышла к людям рука в руке, что подчеркнуло особую теплоту их отношений и атмосферность мероприятия. Царь усадил супругу в золочёное кресло, сам встал возле своего переносного трона и произнёс короткую, энергичную речь.
– Бесценные мои подданные. Сегодняшним балом мы завершаем первую и, надеюсь, не последнюю дружескую спартакиаду. Мы с управленцами хорошо побегали по стадиону, размяли мышцы, проветрили мозги, освежили впечатления и получили заряд эмоций. Будет что вспоминать. Хочу поблагодарить за этот весёлый междусобойчик свою жену, любимую мою Марью. Я не знаю, в каком месте у неё ковыряет гвоздик, но она не устаёт радовать меня и окружающий мир своими яркими, позитивными проектами. Не даёт мне передохнуть и подсовывает на подпись всё новые и новые сметы, и я горжусь, что хотя бы финансово участвую в её общеполезной деятельности. Благодарю Бога за мою милую Марью. Открываю бал и призываю собравшихся чувствовать себя как дома.
Романов подошёл к жене, приобнял и уселся на своё место.
Церемониймейстеры повели народ к столам, а Романов, наклонившись, спросил жену:
– Ну, теперь твоя душенька довольна? Я прилюдно выразил тебе благодарность и любовь.
Марья светло улыбнулась ему и ответила:
– Святик, а не хлебнул ли ты часом из заветной фляжки?
– На! – и он дохнул на Марью. – Убедилась? Лишь бы подозревать.
– А гвоздик прозвучал пикантно. Я тебе его припомню.
– Слушай, жено, не мог же я прямым текстом сказать, что сам тебя постоянно ковыряю чем-то вроде гвоздя. Или болта. И что в этом плане в царской спальне всё хорошо! Что Акела полон сил и ведёт свою стаю правильным курсом. Я мужикам просигнализировал, поняла?
Марья улыбнулась мужу и погладила его по руке.
Пока народ угощался кремлёвскими кулинарными изысками, царь с царицей тихо, но оживлённо беседовали. Сидевшие чуть поодаль Иван и Огнев чутко прислушивались к обрывкам фраз.
– Отныне я тебе ничего не запрещаю! – рокотал самодержец. – Доверие и самоконтроль – вот мои новые приоритеты. Сама же топишь за примат совести над законом. Вот и докажи мужу и всему миру, что с совестью у тебя всё в порядке.
– Свят, ты заметно вырос в духовном плане. В самом деле, если человеку запрещать, он будет стремиться нарушать. А абсолютное, подчёркнутое доверие разбудит его внутреннего контролёра.
– Ну вот! С этой секунды я больше тебя не ограничиваю.
Марья весело засмеялась и потянулась к еде. У неё проснулся волчий аппетит.
Через час к царю подошёл распорядитель и тихо напомнил ему о следующем пункте программы.
– Любимочка, ты соблаговолишь станцевать со мной? Проверим, хорошо ли уложены доски. Не зацепится ли твой каблучок за сучок?
– Святик, танцевать с тобой – всегда прилив счастья!
Заиграла любимая мелодия Романова. Он встал, подал царице руку и унёс её в вихре танца. Кружил её сперва на танцполе, затем увлёк на траву, потом они вступили на невесть откуда взявшуюся узенькую оранжевую лодочку, и та поплыла по воздуху, поднялась выше верхушек деревьев, окаймлявших стадион, приземлилась возле царского стола и исчезла, освободившись от Романовых. Грянул следующий трек, и засидевшиеся гости рванули плясать.
К отцу тут же обратился Иван с горячим поздравлением:
– Пап, это было так поэтично и красиво! Ты освоил азы чудотворения? Я в восторге.
– Вот, для мамы стараюсь. Угождаю ей.
Марья лучисто улыбнулась мужу и движением губ сымитировала поцелуйчик.
Иван немедленно телепатически передал братьям и сёстрам: «Отец окружил маму вниманием, она сияет, можно выдохнуть, жизнь удалась».
Премьер Огнев сидел справа от царя на расстоянии вытянутой руки и жадно слушал всё, что болтала августейшая чета. Эти непостижимые люди очень его волновали. За совместную жизнь с Марьей он ни разу не нарвался на её язвительность, потому что сам был с ней обходительным. Тем интереснее ему было наблюдать совершенно другую Марью. Царская чета, казалось, никого не замечала вокруг и непрерывно пикировалась, стебалась и подтрунивала.
Но в тот раз его поразила необычная тональность влюблённости у обоих. Романов то и дело распушал хвост, Марья пела соловушкой. И Андрей с новой силой почувствовал своё одиночество.
Он стал внимательно рассматривать своими синими глазами публику. Губернаторы привезли жён, детей, племянников и лучших друзей. Сперва все тусовались кучками, а потом перемешались.
Молодёжь носилась, как угорелая. У парней глаза разбегались от созерцания цветника, столько здесь расхаживало красивых, модных, весёлых девчонок. А барышни с замиранием сердца ждали, когда кто-то из этих стильных красавчиков к ним подойдёт и пригласит на танец.
И тут глаза премьера-патриарха упёрлись в знакомую физиономию. В толпе затерялся спортивный его конкурент Саймон Робертсон. Он сидел в одиночестве у парапета, отделявшего поле от трибун, и неотрывно смотрел на Марью. «На живца и зверь», – сказал себе Огнев и стал размышлять.
В последнюю их встречу, когда Марья попросилась к нему в любовницы, Андрей воспринял этот пассаж как несмешную дразнилку. Но эта фраза всё время крутилась в голове и воспаляла его: «Возьми меня снова к себе в любовницы!»
Она никогда никому не навязывалась, не кокетничала, не строила глазки. А тут – на тебе! – прямым текстом такое отмочила! Он тогда почувствовал сильнейшее возбуждение, какого ещё никогда не испытывал. И его пламенный напор передался восприимчивой Марье. Даже сейчас при воспоминании о тех словах у него кровь отлила от головы и со всей балды кинулась в пах, поэтому он поскорее задвинул те её опасные слова куда подальше. Но готовность выполнить её желание никуда не делась, и теперь только оставалось обдумать, как.
Однако разительная перемена во взаимоотношениях царских голубков сильно его напрягла. Он решил узнать, в чём дело. Не помешает ли его плану реанимации любовной связи с Марьей её непонятная влюблённость в мужа? Огнев решил бросить на амбразуру Робертсона и выяснить, что случилось с Марьей.
Романов продолжал перебрасываться с женой безобидными подколками и шпильками. В это время к Андрею подошла прелестная его экс-жена Элька и спросила: «Потанцуете девушку, кавалер?»
Он встал, смущённо почесал переносицу, приобнял экс-жену и увёл куда-то, а сам вернулся на место. Романов заметил эту оскорбительную ситуацию, повернулся к Огневу и, прищурясь, спросил, цедя каждое слово:
– Моя бедная доченька помешала очередным твоим коварным планам, Андрюх? Зачем ты её так бесцеремонно отшил?
– Скажи, пожалуйста, твоё величество, у меня могут быть свои желания или нежелания? Или я всю жизнь обязан исполнять только чьи-то?
– Да ладно тебе! Необычно, конечно, Андрей Андреевич, слышать от тебя такое, но я проглочу. Я сегодня особенно чуткий. Какая муха тебя укусила? Что случилось?
– У меня всё в порядке, Святослав Владимирович. Спасибо за беспокойство.
– Как знаешь. Если что, я готов помочь.
– В самом деле?
– В пределах разумного. Но Марью ты больше не получишь!
– А не ты ли буквально десять минут назад дал ей полную свободу действий?
– Ей, а не тебе, дружище. Не влезай в мою жизнь, владыко. Христом Богом прошу. Хотя, что это я? Марья – взрослая девочка и сама знает, что делать. Я действительно дал ей карт-бланш на принятие решений. Впервые в жизни!
Романов метнул взгляд на жену. Пока она усердно цепляла вилкой что-то с тарелки, царь молниеносно достал из нагрудного кармана фляжку, отвинтил её, отпил, передал Андрею, тот сделал то же самое, и фляжка нырнула обратно.
Марья прожевала кусок омара, затем второй, третий и сказала:
– Тогда уже и мне дай глоток! Хочу быть на одной с тобой волне!
Царь смутился. Достал фляжку, Марья сделала хлебок.
– Свят, не хочешь пуститься в пляс?
– Вон к тебе уже плясун направляется! – и показал на Саймона, который шёл через всё поле по направлению к царской зоне.
– Пялился на тебя всё время! И хоть бы украдкой! Вот же демон заокеанский!
– Он твой подданный, притом губернатор!
– Кобель он, в первую очередь.
У Романова испортилось настроение. А Марья тем временем незаметно плеснула себе на платье воды из стакана, и когда Робертсон сделал приглашающий жест, она досадливо сморщилась и показала высокопоставленному гостю на пятно на подоле. Он понял. Марья протянула ему руку и, легко вскочив, встала рядом.
– Симон, как видишь, я на некоторое время обездвижена. Без обид?
– Никто ж не увидит. А мне неважно.
– Тогда потанцуем прямо тут?
– Спасибо. Я только за.
До конца трека оставалось пару минут, и они немножко потоптались в пяти шагах от царского трона. Романов не спускал с них своих волчьих глаз.
– Андрюш, вот скажи, как у него хватило наглости? – тихо обратился он к Огневу. – Знает же, что она – жена царя, что у неё тринадцать детей и несчётно внуков! И всё равно залип! Впрочем, ты ведь тоже залип. Вот я дурак! Нашёл у кого сочувствия искать… Пользуетесь вы моей добротой!
– Свят Владимирович, она ведь платье себе специально облила, чтобы его спровадить. Тебе захотела угодить, при том, что она капец как любит танцы. И его мужскую гордость пощадила, чтобы перед гостями парня не унизить. Марья для тебя старается. Цени!
– Слушай, а идём пригласим кого-нибудь. Вон сколько ярких бабочек порхает! Любую выбирай. Я вон ту, в рыбьем платье присмотрел! А ты бери блондинку в красном. Фигура, ноги, губы, – всё при ней! Или наоборот?
– Сейчас церимонимейстера пошлём, пусть застолбит.
– Ага, а Саймону Марья достанется.
– Ну так бал на то и бал, чтобы пары сходились и расходились. Скучно пять часов танцевать с одной.
– Так и есть.
Они встали рывком, два великолепных мужчины, и быстро направились к дамам, которых присмотрел царь, – уже предупреждённым распорядителями. Те, обомлев от счастья, стояли, опустив вспотевшие руки по швам. Царь подхватил блондинку в красном, Андрей – в серебристом. И обе пары закружились по танцполу, в гуще почтительно расступившихся перед ними гостей.
А Марья, взмахом руки высушившая водяное пятно, завертела несчастного влюблённого американца в разноцветном вихре. Она приподнялась вместе с ним над землёй и затем плавно поставила парня на место. Его невозмутимая реакция ей понравилась.
– А хочешь именины сердца, Сай?
– Ради тебя готов даже на смерть, Марья Ивановна.
– Фу, на что ты меня толкаешь? Именины сердца означает дивный праздник, чудо, нечаянную радость.
– Хочу целовать землю, по которой ты ступаешь.
– Это негигиенично, романтик.
– Когда я учился в Академии управления, то каждый день смотрел на твой портрет и мечтал увидеть тебя вживую. Ты там неземная и печальная! Я смотрел на тебя и думал: ну как возможен такой взгляд, который сразу берёт в плен? А в жизни ты – ещё милее. «Каких цветов в саду весеннем только нет! И все крадут твой аромат и цвет».
– Шекспир?
– Да. Хочу успеть сказать, что когда я думаю о тебе, перед глазами возникает картина Филиппа Липпи «Мадонна». В тебе похожая чистота души и хрустальность. Ты простая, к тебе не страшно подходить. Повторю то, что уже однажды озвучил: если тебе понадобятся мои услуги вплоть до моей жизни, я всегда готов. Мне ангел велел спасти тебя. Тогда, когда в этом будет необходимость.
Марья глубоко задумалась. Этот ковбой, загорелый, белозубый, с правильными чертами лица, с модной стрижкой, в стильном пиджаке с закатанными рукавами, рослый, ловкий, нравился ей. Не как человек, а как молодой человек. Что-то в нём будило её прапамять. От него пахло океаном.
– Ты ездишь верхом?
– Мустангов объезжал. Школьником. И ни один меня не сбросил. Я умею с ними договариваться.
– Ты расчётливо смелый или без башки?
– Второе.
– Саймон, слушай. У тебя есть всё, о чём может мечтать тридцатилетний парень. Социальный лифт вознёс тебя до одного из верхних этажей власти. Но мы оба с тобой немножко задержались в детстве. И это правильно. Христос что сказал по этому поводу?
– Будьте, как дети!
– Это нас с тобой и роднит. И вот почему тебе ангел доверил помочь мне. Плюс ты упорный.
– Мой отец нагружал меня работой, тяжёлой и опасной. Я не хныкал, но он всё равно объяснял: древние кузнецы стальную пластину сгибали и били, сгибали и били, и так тысячу раз. Получался несокрушимый булат.
Вернувшиеся царь и премьер уже уселись, а Марья по-прежнему разговаривала с Саймоном под звуки очередной мелодии. Одной своей рукой он придерживал царицу за тоненькую талию, другой прижимал её руку к своему сердцу. Они беседовали как старые добрые друзья. Марья спрашивала, он отвечал, как ученик на экзамене – чётко, правдиво, немного волнуясь.
Наконец Романов не выдержал и велел распорядителю привести царицу. Служитель подошёл к Марье и вежливо попросил проследовать к его величеству. Она оглянулась и улыбнулась.
Царь заметил: Марья странно расцвела. Щёки горели, глаза ярко блистали. Танцоры остановились. Саймон поклонился Марье, поцеловал ей руку, отвёл к мужу и ушагал в толпу. Монарх спросил:
– Ты видела, мы с Огневым танцевали с потрясными красотками?
– Это повод для гордости? Тут все женщины красивые. Из элементарной деликатности вы с Огневым просто обязаны пригласить и всех остальных. А так заронили искру надежды в двух девушках.
– Поучать вздумала?
– Любящий, тонкий муж никогда не станет нарочно травмировать жену, которая не в силах преодолеть свою патологическую ревнивость. Он уберёт из штата всех женщин-сотрудниц. Он не будет в её присутствии обсуждать встречных женщин. И не будет хвастать танцем с красавицей.
Романов даже поперхнулся, когда опрокидывал в себя остатки жидкости из фляжки.
– Змеюкой была, змеюкой и осталась. Значит, тебе можно с мужиками крутить, а мне даже станцевать с кем-то нельзя?
– Какой же ты мелкий, Романов! Танцуй с красотками и дальше. А мне пора!
– Ну уж нет! Ты останешься тут и будешь вести себя примерно.
– А если мне на душе погано?
– Блин, да что произошло-то? Ну потанцевал с кем-то. Преступление? Ты какого чёрта пошла с ковбоем?
– Я не хотела человека расстраивать. И это он подошёл, а не я к нему. А ты демостративно попёрся сам! И Огнева подбил! Оба предатели!
Марья взлетела в небо катапультой, некоторое время покрутилась в столпотворении облаков, с пару минут месила их и затем пропала. И сразу же пошёл сильный дождь. Распорядители нажали на кнопки, и над столами распустились большие зонты. Народ с шумом и гамом ринулся в укрытия, благо на столах уже появились самовары и всё, что нужно к чаепитию. Отряд не заметил потери бойца – гости веселились до утра.
А Марья исчезла на три дня. Романов ходил чернее тучи. Огнев тоже куда-то подевался. Его вестовой сообщил царю, что Андрей Андреевич заболел гриппом. И это вызвало недоумение, потому что Огнев никогда в жизни не болел.
Царь послал ему травных чаёв, кадушечки с липовым и майским мёдом, банку малинового варенья. Сам явился к нему. Андрей выглядел каким-то безжизненным. Вяло отвечал на вопросы.
– Прости, брателло, я уж было подумал, что это ты всё подстроил. И дёрнул меня чёрт ту бабу на танец позвать! За руки её мокрые держать! Она перепугалась и вся вспотела. Вот же я дурень. А Марья от ревности взбесилась. А как же всё красиво было в тот день! Она вела себя паинькой.
И Романов вздохнул.
– Андрей, включи свои сверхспособности, найди её мне. Ты ведь прислан служить мне, а не добивать. А то ведь опять пропадёт на века. Ладно, выздоравливай.
Романов ретировался, а фантом Андрея, которого тот оставил вместо себя, тут же растворился в воздухе.
Андрей в тот же вечер, как пропала Марья, легко нашёл её в дремучем лесу, куда она обычно сбегала выплакаться. Лесная фауна натрещала ему в уши, где сидит и ревёт в три ручья милая дева с золотым хохолком на голове.
Ночь опустилась светло-серая из-за очистившегося от облачности неба. В воздухе уже ощущалась лёгкая, невесомая грустинка-паутинка – предвестница осени. Лес был наполнен шорохами, треском и редким щебетом поздних птах.
Марья сидела под громадной елью, спрятавшись от всего мира. Длинные широкие лапы старой ёлки укрывали её от посторонних глаз. Она так часто здесь таилась, что животный и растительный мир стал считать это дерево её домом. Ель забирала её боль, а взамен дарила отупляющее безразличие. Марье нравилось тут хорониться.
Андрей не смог бесшумно подойти. Шаги крупного мужчины выдали шуршалки – первые опавшие листья. Марья испугалась и, отведя в сторону колючую ветвь, глянула в темень. Глаза привыкли, и она увидела Андрея. Он стоял в своём парадном костюме с позументами, нашивками и лампасами, сунув руки в карманы брюк, и молча ждал.
– Ну и? – не выдержала она.
– Я не предатель.
– Ага, видела. Обжимался, как и Романов.
– Марья, так надо было. Он предложил, я подыграл. Мне нужна только ты! Вылезай. Хочу напоить тебя брусничным кисельком. И пышки с пылу с жару ждут нас возле печи. Ферапонт расстарался. Ты ведь изъявила желание стать моей любовницей. С тех пор я потерял покой! Хочу быть твоим любовником.
– Блин, Андрейка, дурачина, я ж пошутила.
– Люблю тебя! Хочу тебя! Погибаю по тебе!
– А как же та дама, которую ты так нежно обнимал? Убирайся, Огнев! Я больше – ни с кем! У меня остался единственный верный друг!
– И кто же?
– Лес. Мой лес. Окончу свои дни тут. Звери зароют меня, я договорилась. Больше никому в целом свете не верю. Все кругом врут и предают. Хочу жить тут. Иди, Андрей, иди. Пышки ждут.
– Тогда пость зароют нас вместе.
– Нет. Хочу одна. У тебя работа, без тебя всё развалится. А моя миссия завершена. Сейчас я приношу всем только боль. Меня надо застрелить, как бешеную лису. Ты иди, иди.
Марья отпустила ветку, удобнее устроилась на хвойной, слегка покалывающей перине и приготовилась уснуть.
Андрей исчез. Он вернулся домой, соорудил своего фантома измождённого вида, придал ему несколько двигательных функций и вернулся к заветной ели. Марья уже крепко спала. Андрей просунул одну руку ей под спину, другую – под коленки, извлёк сонное существо и тэпнулся в сибирское своё обиталище.
Марья проснулась на миг, дёрнула его за бороду, бормотнула «предатель» и снова нырнула в сновидение. Андрей счастливо засмеялся.
На заимке было темно и тихо. Дверь в дом была не заперта: Андрей заранее попросил дядюшку натопить баню. Он внёс Марью в парную, раздел, вымыл, оглаживая добытую им живую Венеру Кабанеля. Марья лишь изредка ругалась и грозилась. Когда он уложил её, завёрнутую в простыню, в постель, уже забрезжило утро. Наскоро попарившись и помывшись, он прилёг рядом с ней.
Марья спала. Андрей взял её руку и покрыл поцелуями.
– Маруня, не сердись на меня. Я снова у твоих ног. У твоих хорошеньких ножек. Хочу любить тебя.
– А наказание?
– Любовь не есть грех. Я готов жениться прямо сейчас. Господь знает, что у нас сложилась невыносимая ситуация, когда двое любят одну, и она любит их. Это исключение из правила. Я должен хоть изредка жить с тобой, иначе у меня начинаются боли в паху, нападает озноб, и у меня сознание отключается. А с другими женщинами у меня не получается. Романов страдает от твоих измен, а я страдаю от их отсутствия. И мне приходится воровать тебя у него. По-другому – никак.
Он впился в неё горячим ртом, обдав таким жаром, что она мгновенно взмокла. Мозг Марьи перестал функционировать. Тело её властно потребовало его тела.
Трое суток пролетели как три часа.
– Андрюш, почему бы тебе не обратиться к Гилади, чтобы он похимичил и разблокировал твою нижнюю чакру? – спросила она его, когда они бродили по тайге в поисках грибов.
– Зачем?
– Чтобы ты мог полюбить других женщин.
– Мне нужна только ты, Марья. Я что, животное, которому нужна любая самка для примитивного спаривания? Мне нужна женщина, чью добрую душу, заоблачно высокий интеллект и прекрасное тело я люблю в симбиозе. На которую смотрю много-много лет и не могу наглядеться. О которой мечтаю, даже когда она у меня в руках. Это ты, Марья! У тебя удивительная душа: очень древняя и мудрая и одновременно юная и чистая. Ты душой – светлое дитя. Другой такой во вселенной нет. Если бы была, я б её нашёл и поселил на земле. Увы, ты эндемична. Бедняга Романов чувствует то же, и его тянет к тебе со страшной силой. Мы оба с ним попали в плачевное положение, полюбив тебя.
Марья вздохнула и поцеловала руку Андрея.
– Да, Марья, нас заточили в этот треугольник, как в тюрьму. Но Романов переносит эти пытки хуже, чем я. Потому что сознаёт, что ты не стопроцентно на его стороне, что часть тебя принадлежит мне. А он желает всецело доминировать над тобой! Ну а я кротко довольствуюсь малым и радуюсь крохам, которые мне перепадают...
– Умеете вы, мужики, дуть в уши женщинкам… Андрюш, зачем тебе я, располовиненная? Каждая женщина – это индивидуальность со своим букетом и послевкусием. Есть гораздо цельней и лучше меня. Спокойные, хозяйственные, терпеливые, заботливые. А я, по словам Романова, – чокнутая юродивая. Брось меня! Займись поиском лучшей доли. У нашей с тобой пары в принципе нет будущего. Романов не даст нам жизни. Сам не гам и тебе не даст.
Огнев сел на поваленное дерево, поставил корзину с грибами рядом и посадил Марью к себе на колени.
– Марунечка, ты, действительно, – глубоко травмированный человек. Родители тебя бросили и не интересовались тобой, весточку о себе не давали, занятые исключительно друг другом, и ты на подсознании решила, что виновата в их исчезновении. Поэтому всю последующую жизнь ты считаешь себя виноватой во всех бедах мира и при первой же трудности прячешься, исчезаешь так же, как когда-то исчезли они. Плюс неожиданная твоя смерть в расцвете юности. Не понимаю, зачем тебе сохранили память о страшной кончине от рук Романовых? Возможно, это была недоработка дежурного ангела, а может, обкатка на будущее, когда рождающимся людям перестанут стирать прапамять? Та ужасная страница твоей биографии довлеет над тобой.
Марья всхлипнула и уткнулась Огневу в плечо. Он прижал её к себе:
– Тебя, бедный мой воробушек, нужно отогревать и отогревать! Надо непрерывно печку топить и поленья подбрасывать. Романову не удаётся это делать, хотя он честно пытается. Греет, а потом – бац! – кидает в прорубь… Потому что сам ещё тот подранок. Подрубок. У него тоже в детстве было всё сикось-накось. Над ним, как топор лезвием вниз, висит вина его отца, убийцы матери и твоего деда. Хотя если ты в детстве была недолюблена, то он – перелюблен. Ни у тебя, ни у него не случилось золотой середины.
Он помолчал. Марья стала плести косичку из волос. Андрей погладил её по голове и продолжил:
– Я готов давать тебе тепла столько, сколько потребуется. Ты только решись, наконец, и выбери меня. И всё! Больше тебе не о чем беспокоиться, я всё улажу. Но если ты, как всегда, выберешь его, мои руки снова будут связаны. Насильно сделать тебя своей я не могу. Это он берёт тебя силой. А я имею право лишь на твою полную и безоговорочную добровольность.
Марья расплела его коску, расчесала пятернёй и принялась щекотать Андрея под мышками. Он вскрикнул, засмеялся, дёрнулся, и оба покатились в траву. Корзина перевернулась, грибы рассыпались. Они долго лежали на спине, рука в руке, и смотрели на макушки деревьев.
– Марья, завтра мне надо выйти на работу, иначе ко мне домой явится целая делегация, а моего фантома там нет. Я оставлю тебя на заимке, милая. Дед Ферапонт будет тебя охранять. Постарайся обдумать мои слова и всё взвесить. А на выходные дашь мне окончательный ответ. Хорошо?
– Да.
– Понимаю, ты незримыми нитями накрепко связана со своим обидчиком. Судорожно боишься его, но ещё больше боишься его потерять. Это очень тонкая область, сплошная тайна. Я бы ни за что не сунулся туда, ласточка моя, жил бы себе в тишине и покое, но настырно лезу в самое огнедышащее и больное, потому что иначе не могу. Меня толкает любовь.
Утром четвёртого дня Андрей отчалил. Марья спала до обеда, потом вышла во двор, где Ферапонт разделывал пойманных на заре линей. Села рядом и стала беседовать с седым стариком, наслаждаясь его очаровательными древнерусскими словечками. Затем пошла к колодцу за водой, наклонилась в тёмную его глубь, и у неё ёкнуло в груди. Она духовным зрением увидела на дне, в поблёскивающей жути, чью-то спину в рубахе, вздувшейся коробом. Отбежала, вернулась к Ферапонту.
– Дедусь, кто в колодце утоп? – спросила его.
– Это когда ить ишшо было! В стародавние времена тулилися тута от петровских катов староверы. Часовенку поставили, избёнку. Вырыли колодец. А хозяин возьми и свалися. Как так получилося, никто ить не знаить. С устатку, може. Бають, сразу вытащили его, колодец вычистили. Двести с чем-ся лет прошло поди. Подземные реки текуть, а поди ж ты, какая-никакая информация застряла… Бедная девонька, как же ты живёшь, коли такой страх Божий видишь? И Андреюшка наш – такой же.
Марью окутали и успокоили упоительные запахи обеда: жареной рыбы, грибного варева, черничного пирога, варенья из брусники и клюквенного киселя. Ферапонт предложил добавки, но она умоляюще сказала:
«Мил человек, не надо, уже под завязку! Спаси тебя, Боже!»
Закончив обед, пошла к журчавшему у валуна ручью мыть плошки. Чистую посуду сложила на большой лист лопуха, не сорвав его, а просто приклонив к земле. Плоский сверху камень был приятно нагрет прямыми лучами солнца. В его бесчисленных трещинках и бугорках протекала бурная жизнь: день-деньской суетились букашки и муравьи. Марья попыталась вчувствоваться в их заботы, и это занятие увлекло её.
В какой-тог миг она подняла голову и увидела Романова. Он стоял в десяти шагах и внимательно, ледяными глазами смотрел на неё. Марья вскрикнула. Царь стремительно подошёл к ней, парализованной от страха, перекинул её к себе на плечо и тэпнулся в «Берёзы», в гостиную дома. Там он кинул её на диван, надавал пощёчин, защёлкнул на её руке наручник цепи, тянувшейся от стальной опоры за шторой, и стал трясти её так, что у неё зубы выбили барабанную дробь. Его прорвало:
– Ты не женщина! Ты изверг рода человеческого! Сатана в юбке. Мучительница! Я сейчас тебя порешу и прикопаю в саду, и когда на том месте вырастет ядовитый куст, сожгу его к чертям собачьим!
Марья успела свернуться в клубок, защищая руками грудь, коленями – живот. Но он не стал бить её, а лишь катал по дивану и, приподняв, шмякал об него. Вдруг Романов резко прекратил орать. Сел у неё в изголовье, притих. Его шумное, частое дыхание постепенно выровнялось. Марья не шевелилась.
Они молчали больше часа. У неё затекли мышцы. Она разлепила солёные от слёз глаза, протёрла их кулаками. Осторожно, по-кошачьи, по миллиметру стала ворочаться, двигаться, затем соскочила с дивана и побежала в ванную. Он догнал её, сбил с ног, повалил на пол.
– Куда намылилась?
– По нужде!
– В моём присутствии.
– Ни за что!
– Тебе больше нет веры. Ты – конченое брехло! Отныне будешь сидеть на цепи, блудница чёртова! По нужде и без нужды – под камерами!
– Не будет этого. Я больше не твоя жена, а ты мне больше – не палач!
– А чья ты жена?
– Сам знаешь.
– Обоих закопаю! Развёл тут с вами демократию, а вы, черти, уже до крайности оборзели! Вам с небес было сказано: служить мне! Слышишь, курица мокрая? Служить, угождать, выполнять мою волю. А вы что творите? Замутили любовь-морковь, меня без конца мучаете, вредите мне! Я эту лавочку закрываю. Об Огневе и не мечтай! Андрея больше не уважаю. И у меня есть рычаг давления на него! Это ты. Если он будет и дальше наглеть, я буду медленно тебя гасить. И твои вопли будут целиком на его совести!
У Марьи от страха заклинило челюсть. Она пыталась что-то сказать, но язык ей не повиновался.
– Чего ты хочешь?
Марья показала на ванную. Он поднял её и отвёл туда. Дверь прикрыл, цепочку периодически подёргивал, чтобы убедиться, что Марья не исчезла. Когда она облегчилась, Романов сам раздел её и вымыл в ванной. Тщательно мылил, тёр, обливал чистой водой, потом завернул в махрушку и отнёс в спальню на кровать. Лёг рядом как был, в брюках и рубашке, руки закинул за голову. Опять надолго замолчал.
Марья уже начала дремать, когда он вскочил, прошёлся по комнате, заглянул в окно, в шкафы, снова лёг. Спросил:
– Ты спишь?
– Нет.
– Бросишь меня?
– Нет.
Он с интересом приподнялся, отвёл от её лица пряди запушившихся волос.
– Останешься жить со мной?
– А как иначе, я ж на цепи!
– А, ну да. А без цепи?
– Романов, ты – дно!
Он не выдержал и обнял её.
– Девочка моя, ты даже оскорбляешь как-то литературно, интеллигентно. Не то что я, последняя мразь! Марья, прости меня, пожалуйста. Обида накатила! Ты опять мне с ним изменила, и я взбесился. Да, захотел тебя прикончить и освободиться от боли! Но знаю по опыту, что она только усилится. Я в тупике! – устало резюмировал он. – Лучше ты возьми сковородку потяжелей и огрей меня. Желательно во сне, чтобы наверняка.
Марья порывисто вздохнула. Мышечный спазм не ушёл, она застонала от боли.
– Где? – отреагировал он.
– Шея, ноги, спина.
Он осторожно перевернул её на живот и стал разминать болевые точки.
– Что чувствуешь?
– Свело судорогой. Мозжит, ломит. Сейчас немного отпустило.
Романов тщательно промял ей каждую мускулку. Жадно огладил её тело, совершеннее которого в природе не было.
– Как теперь?
– Полегчало.
– А я отяжелел.
Он дышал, как после пробежки. Рубаху и брюки аккуратно повесил на спинку кровати.
– Отблагодаришь лекаря?
– В какой валюте?
– Ласками.
– Где ж взять? Ты из меня всё вытряс.
– Тогда сам подарю. Их у меня много.
– Отстань!
– Да ладно, Марья. Брось ломаться. Приголубь муженька.
– Дубиной бы приголубила.
– О, у меня как раз дубинушка выросла – потрогай! Аршинная.
Марья засмеялась. И его пламенный поцелуй поставил точку в пререканиях.
– Вертишь ты мной, жена… – успел простонать он, погружаясь в волны эйфории.
После продолжительных утех они сильно проголодались и отправились ужинать. Романов, пережёвывая тушёную картошку с мясом и запивая рассолом, задумчиво сказал, глядя на жену:
– Уму непостижимо, как это у тебя получается так крепко держать возле себя двух главных мужиков в государстве? Да ещё и без конца вынуждать нас сражаться за тебя. Марья, ты ведьма! А мы с Андрюшкой – твои жертвы.
– Если ты жертва, Романов, то я паровоз! Я от вас обоих спряталась, а Огнев меня нашёл.
– Всё ты, хитрюшка, понимаешь, но строишь из себя дурочку. А мы, два безумца, пьяные от любви, утаскиваем тебя один у другого и рвём на части. Но ты от этого становишься только целее.
– Не приписывай качества инферно мне одной, Свят, это тупо. Ты же знаешь, что у всех людей глубоко внутри прячется семя дьявола, которое мы в течение вереницы воплощений из себя изживаем. У кого-то оно с кулак, у другого с песчинку, а кого-то заполняет всего по контуру. Большинство людей сражается с ним. А кто-то складывает лапки и превращается в человекоорудие дьявола. Но это не про нас троих. Нас искушают не изнутри, а извне, притом кто? Огнев тебя, ты его, и вы оба – меня. А болью лечимся. И всё наше население занято тем же. Эта борьба делает нас духовнее. И этот процесс необратим, критическая черта давно пройдена. Но силы тьмы не сдаются. Своей мишенью они сделали локомотив, то есть, нас троих. Это фатально. Наш проклятый треугольник – тому подтверждение.
– Но тебе-то что? Два кобеля тебя ублажают!
– А я прошу?
Романов осёкся.
– Блин, ягодка, меня опять не в ту степь понесло. Конечно же, ты об этом никого не просишь! Это делает твоя соблазнительная красота.
– А вот Андрей замечает во мне ещё и душу, и ум.
– А то я не заметил! Короче, будешь сидеть взаперти в тереме без окон и дверей! Как думаешь, зачем в старину царевишен сажали в душные терема под амбарный замок? Чтобы кобели их не воровали. А на людях будешь при мне неотлучно! Я велю изготовить прозрачную верёвку и буду привязывать тебя к себе. И никаких больше танцев с чужими мужиками.
– Свят, передай мне горчичку.
– На! Всё услышала?
– Да. Ты хороший.
– Да, я добрый. Но ты меня делаешь злым.
– Я люблю твои глаза.
Романов чуть не подавился.
– Ты впервые сказала о моих глазах.
– Они очень красивые! Прозрачные, светлые, но если долго в них всматриваться, они становятся еле заметно сиреневыми. И ещё твои очи капец какие проницательные! Твой фирменный, насупленный волчий взгляд сводит меня с ума. Его все боятся. Особенно я. Он не хищный. Этот взор высвечивает в людях тёмные каморки. Ты видишь то, что пытаются скрыть. Вот почему твой взгляд приводит в замешательство. Ты заставляешь людей стыдиться своей внутренней тьмы.
Романов притянул к себе Марью и поцеловал.
– Блин, горчицей обмазалась! Хрена забыла добавить.
– Подай, пожалуйста. Он возле тебя.
– Он, в принципе, – часть меня. За время нашего ужина он успел дать о себе знать.
– Свят, мы как-то быстро перескочили с твоих глаз на полезную приправу. А между тем в тебе есть ещё много интересного.
– Изложи.
– Твои аккуратные, бело-розовые, прижатые уши. Идеальные по форме, они соответствуют правильному телосложению и гармоничному устройству внутренних органов. Наличие волосинок на них говорит о твоём высоком сексуальном статусе.
– Мне как раз резко захотелось свой статус подтвердить. Давай-ка маршируем в нашу любимое место подтверждения. Я соскучился.
...Крепко обнявшись, они лежали в облаке покоя, переплетясь руками и ногами.
– Я так тебя люблю, Свят. Ты стал отходчивым. Лёгким.
– Комплиментами засыпаешь? Небось, будешь выпрашивать новогодний танец с Андрюшкой?
– У меня уже есть всё, что надо!
– И что конкретно?
– Ты! И больше мне ничего и никого не нужно!
– То-то!
– Не сажай меня на цепь, Свят! Это как-то средневеково.
– Но мне так будет спокойнее.
– Я никуда не денусь. Лишь бы ты не делся.
– И то правда. Ладно, получай волю. Нам Господь даровал свободу. А что там насчёт «лишь бы ты не делся»? Уточни.
– Так уже было много раз! Ты ценой нечеловеческих усилий меня себе возвращал, а потом куда-то девался. И я оставалась на бобах.
– Девался, да! На меня нападала такая обида, что не описать. И протест! Я таким образом бунтовал против рабства!
– Как видишь, мы друг друга стоим. Два неадеквата! Любим и мучаем.
Романов неожиданно просительным тоном сказал:
– Маруня, ягодка. Я дико, люто ревную тебя к Андрею! Ну когда ты уже начнёшь давать ему отпор? Если хотя бы раз скажешь ему: «Отвали!», он отвалит!
– Но он моя единственная страховка. Ты в любой момент можешь воспылать к какой-нибудь Монро и Монике. И ты легко меня выбросишь из своей жизни, назвав отработанным материалом. Но я уже не пойду в лес насмерть замерзать, потому что меня ждёт Андрей.
– Ну так Андрей как раз и подсунул мне и Монро, и Монику!
– Прямо втюхал? Христа тоже кое-кто искушал, а Он сказал: изыди!
– У меня с теми бабами ничего не было, о чём ты осведомлена. А у тебя со змеем-искусителем Огневым – было! И не раз!
– Монро бегала вокруг тебя голая, а Моника сидела на тебе голая! И это только то, что я видела своими глазами. А чего не видела?
– С пьяными мужиками много чего случается. Но я тебе не изменял! Ни разу в жизни.
– Зато делал другие болезненные вещи.
– И за это заплатил! Больше я на тебя руку не поднимаю. Последний раз спрашиваю: ты готова дать от ворот поворот Андрею?
Марья замолчала. Романов повернул её лицо к себе. Она беззвучно плакала.
– Неужто так сильно любишь его?
Она не издала ни звука. Он сердито задышал.
– А как же я, Марья? Ты же сказала, что любишь.
– Люблю!
– Ну вот!
– Но не верю тебе.
– Вот оно что?
– Ты много раз всячески унижал меня, истязал, убивал. Я простила, но осадочек остался.
– А ты мне с Огневым изменяла! Я просто зеркалил – кулаком. Как же я от тебя устал, потаскушка! Катись отсюда!
Марья стала натягивать халат.
– Куда? На край кровати! Спать пора.
Марья послушно отлегла на противоположный край необъятной романовской кровати и замерла в скрюченной позе. «Как же хорошо, что я не отреклась от бедного моего Андрея! Он никогда так грубо меня не оскорблял!»
Она забылась сном и пробудилась от прикосновения. Луч солнца пробился сквозь щель в шторе и погладил Марью по руке. И позвал: «Айда на воздух!»
Романова в доме не оказалось. Она заглянула за штору: цепь была демонтирована. На столе её ждал завтрак с подогревом. Марья съела сырники, запила их смородиновым киселем. Пошла на прогулку, побродила по саду, цветникам, рощам. Набрала букет опавших листьев. В голове вертелось: он устал от меня, потаскушки! Как ни крепился, а выболтал то, что держал внутри. Ну и ты катись, Романов. Весь из себя!
Марья вошла в беседку, достала из шкафа плед, села в кресло и, завернувшись, задремала. Мысли текли. Одна запуталась: «Не кипишуй, не гони лошадей. Дотерпи, сколько сможешь».
Он не явился ночевать. Марья ждала до одиннадцати вечера, потом пошла спать. Лежала в халате, смеялась, называла себя обидными словами. Говорила:
– Так тебе и надо, дура набитая! Он, видите ли, устал! Это я от тебя устала, волчара! Каждое примирение заканчивается бурной ссорой – признак выгорания. Надо разбегаться. Но я наберусь терпения и подожду ещё день. Потом загляну к тебе ночью в спальню в кремлёвской резиденции. Обнаружу с кем-то. И со спокойной совестью исчезну из твоей жизни.
Марья вытерпела неделю хамского романовского поведения и написала сообщение Лейле. Та примчалась прямо со дня рождения внука – нарядная, с причёской.
Обнялись, расчирикались.
– Лейлик, хочешь приключений?
– Жажду! Куда едем отжигать?
– Летим. Вернее, перемещаемся. На твой любимый североамериканский континент. В вотчину губернатора Саймона Робертсона. Он обещал устроить нам прогулку на мустангах. Поскачем по прериям?
– О-о-о, Марья! Узнаю прежнюю непокорённую! Глаз горит! Поссорились с Романовым?
– Он не ночует дома уже неделю.
– Нефигассе!
– Да, устроил мне показательную порку без всякой на то причины. А я устрою ему показательный апчих на него!
– Когда Аркашка дома не ночует, я ему такие вырванные годы устраиваю, что у него отпадает охота от жены отдыхать! Так что, подруга, дерзай, я полностью на твоей стороне. Вот же Романов чмо! А?
– Короче, чемодан не бери, с грузом перемещаться трудно. Надень что-то красивое, с собой – только рюкзачок, запихнёшь туда самое необходимое. Я напишу Огневу, что отправляюсь с тобой в инспекцию по нашим американским провинциям. Он даст официальную бумагу и предупредит нужных людей.
– А если он будет против?
– Тогда совершим частный визит персонально к губернатору. А потом махнём к его отцу на южный континент. Только ты Северцеву не распространяйся, а то он разболтает Романову. Скажи, Марья пригласила потусоваться. Без подробностей. Пусть, бедняжка, от жены отдохнёт.
– Вот именно. А я от него!
Продолжение Глава 177.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская