Мира проснулась от звука, который невозможно было сразу определить: то ли разбилась чашка, то ли ударил колокол. Звук был хрупкий, резкий, но с какой-то торжественной глубиной, будто что-то важное завершилось — или только началось. Он отдавался в груди, в висках, в самом воздухе, как будто кто-то где-то звал её — не голосом, а энергией.
Во сне всё рушилось. Что-то падало, крошилось, раскалывалось на тонкие осколки. Шум был глухим, но страшным. И с этим шумом пришло чувство — липкое, вязкое, тревожное. Чувство надвигающегося — не беды, нет, а перемены. Как будто её кто-то звал, тихо, но настойчиво, а она делала вид, что не слышит.
Но звук звенел в голове даже после пробуждения. И не отпускал. От него в груди появился холодный комок.
Будильник не сработал. Или сработал, но Мира его выключила во сне. Когда она взглянула на часы, стрелки уже карабкались к девяти. В голове было пусто и одновременно громко.
Утро скомкалось в истерику: зубная паста закончилась в самый неподходящий момент, оставив на щётке обидную сухую каплю.
Кофе убежал, как преступник с места происшествия, заливая плиту и смачно капая на пол. Последняя капля — буквально — попала на её любимый худи: серый, мягкий, растянутый, тот самый, что она называла “счастливым”, потому что именно в нём когда-то получила первую зарплату. Пятно на груди растеклось в форме сердечка. Иронично. И обидно.
Жмур, именно в это утро решивший, что хозяйка давно не оказывала ему должного внимания, постоянно лез на руки и путался под ногами. После очередного окрика "Не мешайся, наступлю же!", кот зашипел и сбежал на кухню, к миске с вчерашним ужином. "Фух, угомонился, проказник шерстяной! Чего он ласкаться лез? Ведь не любит же..." Но времени на размышления о странном поведении пушистика не оставалось.
Пока Мира металась по квартире, хватая одежду и бутерброд одновременно, он зачем-то улёгся прямо у порога — как живое напоминание о тщетности суеты. Она не заметила. Наступила на него всей пяткой.
Кот взвизгнул так, будто его предали лично и бессердечно, подпрыгнул на полметра, поцарапал её лодыжку, обиженно фыркнул и удалился, демонстративно фыркая и размахивая хвостом.
Мира зашипела, выругалась, чуть не упала и, прыгая на одной ноге, буркнула:
— Прости, старина, не нарочно...
Жмур остановился у миски, повернул голову и посмотрел на неё с таким видом, будто прощение выдается строго по расписанию и не ей первой не повезло в этом мире.
В книжный она примчалась запыхавшаяся, без причёски, с кофейным пятном на груди и с ощущением, что этот день — пробная версия ада. На входе её встретила Татьяна Львовна — хозяйка, женщина с внешностью нежного шмеля и характером язвы. Обычно она называла Миру «звёздочкой» или «душечкой», но исключительно с интонацией палача перед казнью. Сегодняшнее «Опять ты живая» прозвучало почти как проклятие.
В торговом зале стояла духота и запах пересохших страниц. Один клиент шептался сам с собой, второй искал «ту книгу, где дракон и любовь, а ещё, кажется, там было что-то про картошку», третий — пожилая дама — уверенно утверждала, что Стивен Кинг — это автор любовных романов и требовала «что-нибудь с хэппи-эндом и демонами».
Касса пищала, как потерянный щенок, полка с новинками развалилась, и Мира в какой-то момент поняла, что именно здесь она окончательно утратила веру в реальность как жанр.
Потом — библиотека. Там было тише, но не легче. Коллега заболела, и Мира осталась одна, дежурить за двоих. Тишина казалась липкой, удушающей, словно книги шептались за спиной.
Один студент уверенно заявил, что “Александр Блок” — это имя новой поп-звезды, и потребовал «что-нибудь с ритмом». Потом девочка из восьмого класса спросила, есть ли у них глобус эмоций — она «искала границы смыслов», и это чуть не закончилось падением самого глобуса ей на голову.
Но страннее всех был тот, кто пришёл около трёх часов дня. Мужчина, высокий, сутулый, в длинном чёрном пальто, с лицом как из гравюры: вытянутое, с тонким, почти клювовидным носом. Говорил тихо, с лёгким акцентом, будто подражал кому-то. Он подошёл к стойке и ровным голосом сказал:
— Мне нужны русские сказки. Былины. Всё, что касается... старого.
Мира кивнула, отвела его в нужный раздел, показала полку, даже посоветовала пару томов. Он поблагодарил, но глаз с неё не спускал. Смотрел не просто так — как будто проверял.
Она не поняла, почему от него веяло прохладой. Не заметила, что воздух рядом стал чуть плотнее. Не поняла, что это был знак. Просто подумала: странный тип. Бывает.
И пошла дальше собирать карточки, которые снова уронила.
Типография встретила её запахом краски, оглушающим гулом и чувством, будто воздух вибрирует от чужих мыслей. Её по ошибке поставили к резке — кто-то в спешке перепутал таблички, и она, с нехорошим предчувствием, принялась за машину, которую не любила и немного боялась.
Лист скользнул, нож рванул — и тонкий, почти невидимый надрез пересёк её ладонь. Не просто по коже, а аккурат по линии жизни, пересекающейся с линией судьбы. Тонкий, ровный, как будто кто-то специально чертил.
— Вот это фатум, — заметил дядя Коля из приёмки, заглянув через плечо. — Прямо как в книжке. Смотри: жизнь тебе обрезали, судьбу расщепили. Не вздумай сегодня загадывать желания.
Мира усмехнулась, зажав руку в тряпку, но внутри ёкнуло. Кровь сочилась неспешно, будто и она задумалась — стоит ли дальше идти по этим линиям.
На обратном пути начался дождь — не из тех, что романтичны, а из тех, что будто целенаправленно пытаются смыть с тебя остатки человеческого достоинства. Ветер вырвал капюшон, как будто разозлился на неё лично. Капли били в лицо, холодные, цепкие, словно пальцы. Волосы прилипли ко лбу, за воротник затекла ледяная струя. Носки промокли мгновенно, и каждый шаг теперь сопровождался мерзким чавканьем.
Зонт остался в другой жизни — той, где у неё было время подумать и собраться. Мимо пронеслось такси, из-под колёс вылетела струя грязи и шлёпнулась ей на ноги и куртку. Теперь она была не просто мокрая, а ещё и пятнистая, как забытая газета у лужи.
Она шла, нахохрившись, дрожа, кутая руки в рукава, словно это могло спасти. Глаза щипало от дождя, от усталости, от слёз, которые подступали к самому горлу, но она упрямо моргала, не давая им вырваться. В груди сжимался холодный комок. Казалось, что даже небо испытывает ее терпение.
И Мира шептала себе под нос: «Ничего, ещё немного. Это просто один день. Всего один шаг за другим.»
А потом она увидела Его. Ворона.
Он сидел на остановке, прямо под вывеской “Конечная”, словно это действительно был финал — дня, дороги, жизни. Огромный ворон, чёрный до синевы, с перьями, будто вырезанными из ночи. Под ним — мокрая скамейка, над ним — мерцающий фонарь, дающий дрожащую тень.
Глаза у него были не птичьи. Они были из тех, в которых можно утонуть. Не блестящие пуговки, а чёрные зеркала с отблеском разума, упрёка и... ожидания. Он не хлопал крыльями, не крутил головой. Только смотрел. Прямо на неё. Так, будто знал имя, историю, боль, и даже то, что она забыла — о себе самой.
Ворон не был частью города. Он был чем-то, что пришло из старой сказки, из снов, из древности, которую забыли — но которая всё ещё помнила тебя.
Она остановилась. Подошла ближе. Сумка соскользнула с плеча, ботинок хлюпнул.
— Ну? — выдохнула она, и голос сорвался. — Ты тоже хочешь укусить? Залетай, вставай в очередь. Сегодня у меня день открытых бед.
Она вскинула руки, как дирижёр перед оркестром собственной катастрофы.
— Проспала! — почти выкрикнула она. — Кофе — на кофту, любимую! Кот — на ногу, как подножка от судьбы, когти у него как сабли. Порез — прямо по линии жизни, если ты разбираешься в символах. Книга на голову. Как вишенка на торт.
Она задыхалась, но продолжала, как будто если не выговорится — лопнет.
— Потом дождь — ледяной, в лицо, как пощёчина. Татьяна Львовна — та ещё душка — намекнула, что я «слишком уставшая, чтобы быть полезной». В библиотеке восьмиклассница назвала меня бабкой, спасибо ей за это. А в типографии... В типографии я оставила часть души и немного крови на бумаге.
Она вцепилась в сумку, словно в якорь.
— И вот ты. Сидишь тут, как живая иллюстрация к древнему кладбищу. Смотрящий. Молчащий. Как будто знаешь, чем это всё закончится. Да ты ж — просто последняя сцена, кульминация идиотского спектакля под названием “Жизнь Мирославы”! Отлично! Просто замечательно! Я ж только этого и ждала — черного ворона на остановке в финале всего этого цирка!
Она рассмеялась — хрипло, почти беззвучно, срываясь на кашель.
— Я сдаюсь, ясно?.. — голос стал тише, хриплее. — Я устала. До костей, до ногтей, до самой души. Всё, что во мне когда-то верило, надеялось, дышало — выгорело.
Она сглотнула, с трудом.
— Я не верю больше ни в кого. Ни в доброту. Ни в спасение. Ни в себя. Ни в эти дни, что идут один за другим, как серые копии. Я просто больше не могу. Не хочу бороться. Не хочу вставать. Не хочу снова и снова натыкаться на этот мир, как на запертую дверь.
Слова шли с трудом, как будто вырывались с кровью.
— Делай что хочешь. Клюй. Утащи. Разверни реальность, как тебе надо. Мне... уже всё равно.
Ворон вздохнул. По-человечески (что?!).
— Нет, — ответил он.
Мира не закричала. Не убежала. Просто застыла.
— Что?.. — спросила, не веря собственным ушам.
— Ты нужна, — сказал он. Голос был не резкий, не пугающий — скорее старый, глубокий, как корни старого дуба. — Я ждал тебя. Сегодняшний день — не ошибка. Он был нужен. Он тебя очистил.
— Очистил? — переспросила Мира, полуулыбаясь. — От чего? От остатков веры в человечество? От “счастливой кофты”? Или от остатков моего здоровья?
— От остаточной тишины, — спокойно ответил Ворон. — Ты слышишь теперь. Ты не дотерпела бы до знака, если бы утро было хорошим.
Он повернулся к дороге, не глядя по сторонам. Шагнул вперёд, крылья едва дрогнули.
— Пойдём. Там, где тебя ждут, нет расписания. Есть только момент. Этот момент.
Мира сделала шаг вперёд к Ворону. И тут мир резко вспыхнул фарами.
Рёв двигателя. Визг тормозов. Удар.
Что-то острое, жгучее пронзило её левый бок — не как молния, а как удар камнем под рёбра. Мир дёрнулся, сместился, и она почувствовала, как ноги отрываются от земли. В ушах хлопнул воздух. Время растянулось до вязкого сиропа: мелькнула уродливая решётка машины, грязные стёкла, крик женщины за спиной.
Тело отлетело вбок, приземлилось на асфальт со звуком, который невозможно спутать — хруст ломающихся костей. Сумка отлетела к урне, разорвалась, разметав её жалкое содержимое: ключи, блокнот, тетради, печенье.
Ворон закричал. Не каркнул — именно закричал: мощно, ликующе, почти по-человечески, как если бы древний колокол прозвенел о завершении пути. Он взлетел вверх, раскинув крылья, как знамя, и в этом крике не было боли — была радость. Чистая, древняя радость: всё произошло, как должно. Он ее нашел. Она сделала шаг. Она прошла грань.
И Ворон взмыл в небо, как вестник, как провожатый, как страж, выполнивший свою миссию.
А потом всё залил белый, нестерпимо яркий свет.
И Мира провалилась в него, как в сон, где уже никто не царапает, не предаёт, не теряет будильник.
Просто — тишина. И свет.
Продолжение следует...