Утро началось, как всегда, с бывшей любимой песни, которую Мира теперь терпеть не могла (все же знают, что любимая песня станет ненавистной, если она будит тебя утром), но без будильника она опаздывала на все три работы.
My loneliness is killing me
I must confess, I still believe
When I'm not with you I lose my mind
Give me a sign
Hit me, baby, one more time
Да, даже Джек Блек не смог сделать это утро бодрее...
После третьего сигнала Мира поняла, что еще немного, и она опоздает.
Мирослава, не открывая глаз, нащупала рукой край кровати и смахнула кота на пол. Кот возмущённо шлёпнулся и фыркнул, будто это не его вторая попытка усесться у неё на груди и превратиться в живой обогреватель. Кота звали Жмур — то ли в честь старой шутки про бандитов, то ли потому, что он вечно валялся с закрытыми глазами. Он был вечно недовольным, серым, полосатым и огромным, как подушка, которую таскают из комнаты в комнату. У него было пузо, которому позавидовал бы даже кот из мультика, и взгляд, полный презрения к этому миру. К будильнику особенно. Он выразительно мяукнул, запрыгнул обратно и сел на живот хозяйки, как будто ничего не произошло.
Девушка жила в съёмной однушке на восьмом этаже, где с утра уже пахло не то подгоревшими тостами, не то тем, как соседка снизу жжёт свою жизнь на медленном огне. Лифт был в постоянном режиме "временный ремонт", замок на двери заедал, а от окон немилосердно дуло. В любое время года.
Квартира — временное убежище, как и всё в её жизни. Но выбирать не приходилось, зарплаты хватало в притык: съем, минимальный набор продуктов, корм Жмуру. Остальное сжирал кредит. На что? Это была самая темная страница ее прошлого.
________________________________________________________________
Мира выросла в системе — детдом, интернат, потом колледж. Родителей не знала, про мать рассказывали разные байки: кто говорил — сбежала, кто — умерла при родах. Мира не спрашивала. Научилась с детства жить в себе и для себя. После выпуска государство дало ей квартиру — однушку в кирпичном доме, с облезлой входной дверью, но в приличном районе, с парком через дорогу и магазином в двух шагах. Квартира была её крепостью, её доказательством, что у неё есть хоть что-то.
Целых два года Мира вила гнездышко: каждую копейку откладывала на ремонт. Сама продумала дизайн, разрисовала потолок, перестелила линолеум, даже отреставрировала пару стульев и древний комод. Только насладиться комфортом не успела.
________________________________________________________________
Квартиру она потеряла не сразу — сначала спасла Его.
Была поздняя осень, слякоть, подворотня у магазина. Он сидел, опираясь о стену, с окровавленным носом и разбитой губой. В тонкой куртке, без шапки, и с глазами — такими, что цепляли. Не жалобные, а растерянные. Мира не смогла пройти мимо. Она сначала не знала, что делать. Он сидел, опустив голову, дышал хрипло, кровь стекала по губе, но в глазах не было страха — только изнурённость и что-то, что не отпускало. Мира машинально вытащила из сумки бумажный платок, протянула его.
— На. У тебя всё лицо... — сказала она и замолчала, чувствуя себя глупо.
Он взял платок медленно, будто опасаясь, что это исчезнет. Помолчал. Потом кивнул.
— Спасибо. Я... не хотел. Просто... — Он замолк. Голос был низкий, немного хриплый, с надрывом.
— Ты откуда такой? — осторожно спросила она. — На улице зима, а ты в одной куртке.
Он пожал плечами, глядя в асфальт. Она не стала настаивать. Вызвала такси — не разбираясь, дорого это или нет. Он не возражал. Просто сел рядом, будто так и надо.
Дома Мира нашла старый халат — зелёный, с прорвавшейся подкладкой. Подогрела вчерашний суп, сварила чай. Он ел молча, с благодарностью, но не жадно. Потом долго сидел в кресле, завернувшись в плед, глядя на стену.
— Здесь безопасно, — тихо сказала она, больше себе, чем ему.
Он поднял глаза и вдруг усмехнулся. Улыбка вышла кривая, болезненная.
— Не знал, что такие, как ты, ещё остались.
— Такие, как я? — Мира фыркнула. — Сердобольные дурочки? Наверное, уже в Красной книге.
Он снова кивнул. Потом встал, поправил плед на кресле и сказал:
— Спасибо. Я уйду утром. Просто... спасибо.
Она не стала удерживать. Но внутри что-то уже дрогнуло.
На следующее утро исчез. Но через два дня появился снова — с цветами и пирогом из ближайшей кулинарии. Извинился. Сказал, что просто испугался. Потом начал приходить чаще. Был внимателен, обходителен, говорил правильные вещи, приносил продукты, помогал с мелким ремонтом, варил кофе по утрам. Мира впервые за долгое время поверила, что не одна. Он умел слушать, шутить, быть рядом. А потом начались разговоры про общее будущее, про инвестиции, про выгодные предложения.
Он убедил её, что квартира — якобы временное решение, что нужно вложиться в новую, больше, лучше, что "мы вместе, я тебя люблю, просто оформи пока на себя". Она продала свою однушку, взяла кредит, перевела ему деньги для покупки — и в тот же день он исчез.
Мира бросилась в милицию, прижимая к груди папку с копиями переписок, скриншотами переводов, его фотографией. Она надеялась, что всё можно будет вернуть, она ещё верила, что это — ошибка. Но в участке на неё посмотрели как на наивную девочку. Пожали плечами, переспросили фамилию, несколько раз сказали «таких много». Один из сержантов хмыкнул: «Сама отдала? Ну, сама и разбирайся».
Документы оказались фальшивкой. Номера телефонов — больше не обслуживались. Соцсети — удалены. Адрес, куда они должны были переехать, оказался давно заброшенным офисом.
Она пыталась связаться с юристами, но слишком поздно — бумаги были оформлены так, что в глазах закона он ей ничего не должен. Её история была одной из. Очередная глупая девочка, влюбившаяся в красивую ложь.
Иногда по ночам она думала: а была ли хоть крупица правды? Он действительно смеялся с ней так, как будто был счастлив. Он знал, что она любит апельсиновый чай, как засыпает под шум дождя. Он запоминал мелочи. А потом просто исчез.
Осталась только беременность, которую она не сразу заметила. Замершая на пятой неделе — ровно в то время, когда он исчез. И даже плакать было некому.
С тех пор Мира не верила никому. Даже себе. Потому что самая страшная ложь — та, на которую ты согласился добровольно.
________________________________________________________________
Теплое одеяло осталось в полном распоряжении Жмура, а Мира почти бегом направлялась в кирпичного здания. Рабочий день официально начался. Погнали.
Восемь утра — первый старт. Слава называла это "смена книг" — потому что именно в книжном магазине начинался её день. Уютное место в переулке, где пахло не только бумажной пылью, но и ванилью, потому что продавец рядом постоянно пёк маффины. Она там числилась продавцом, но по сути — укротителем рассыпающихся томов, бесконечных вопросов о подарках и настенных календарей. Иногда покупатели просили совета, и тогда Мира расцветала: она действительно знала, что почитать.
В полдень — библиотека. Огромная, старая, с окнами в пол и звуками скрипа стульев. Там она чувствовала себя призраком, и это устраивало. Она расставляла карточки, помогала студентам искать редкие книги, водила пальцами по потрескавшимся обложкам. Здесь никто не задавал вопросов. Здесь всё молчало и помнило.
А вечером — типография. Тяжёлый воздух, запах краски, бумажная пыль (опять!), громкие машины. Рабочие говорили мало, но всегда по делу. Там она была как деталь — нужная, но незаметная. Она сортировала отпечатки, складывала брошюры, и иногда гадала: чья это книга, кого она спасёт или подарит знания.
Никто из коллег не знал, что она работает сразу в трёх местах. Никто особо и не интересовался.
Каждая из этих работ давала ей что-то своё. В книжном — это было про дыхание. Про запах бумаги, шелест страниц, переписки с издателями и редкие, почти интимные разговоры с покупателями. Когда кто-то спрашивал: «А у вас есть что-то про тоску, но чтобы в конце свет включили?» — Слава вспоминала, зачем она всё это делает.
Библиотека была её убежищем. Там не надо было быть общительной. Там было разрешено молчать, дышать глубоко и просто присутствовать. Она любила этот пыльный свет из высоких окон, трещины на полу и сдержанные, вежливые кивки от пожилых посетителей. Ей казалось, что сама библиотека знает о ней больше, чем любой человек.
А типография... типография была про реальность. Громкий, пыльный, физический труд. Она любила смотреть, как из беспорядка рождаются страницы. Это был её способ ощутить, что она что-то делает. Не просто думает или мечтает, а производит. Бумага звенела в руках, чернила пахли настоящим. Именно здесь она чувствовала себя частью чего-то — пусть даже временного, пусть даже в тени.
Три работы, три маски, три версии себя. И никто не знал, какая настоящая.
На обед — всегда кофе из автомата и бутерброд, сварганенный на бегу. На ужин — гречка или лапша. Иногда — суши, если кто-то из редких знакомых вспоминал о её существовании и звал “выбраться”. Она отказывалась. Почти всегда.
Мирослава не искала дружбы или любви. Её обожгли раз, и хватило. Она хотела тишины. Места, где можно дышать. Своего уголка. И чтобы никто не врал. Ни словами, ни глазами. Её мечта была странной — не замок, не принц, а деревянный дом, сад, старый диван и кот на подоконнике.
Она была умной, но не хвасталась. Саркастичной, но не злой. И очень одинокой. Настолько, что разговаривала с Жмуром, как с человеком. А он отвечал взглядом, в котором было больше понимания, чем во всём её окружении.
С друзьями — через сообщения. С парой бывших одногруппников, которые звались “друзьями”, у неё были редкие, вежливые переписки: “Как ты?”, “Норм”, “А ты?” и месяц тишины. Иногда она мечтала, что кто-то возьмёт и скажет: “Я скучаю”. Никто не говорил.
Вечером Мира сидела на подоконнике, босая, с чашкой чая и смотрела на город. Окна напротив гасли по одному, как лампадки. Город шептал ей что-то о невозможности. О том, что она здесь чужая. И Слава кивала: знала.
А потом выключала свет и ложилась спать. Без сказки, без надежды. Просто — чтобы пережить ещё один день.,
Продолжение следует...