От рокировки слагаемых сумма не меняется, и это безысходно
Пэпэ не показывал носа на работе полмесяца. Не мог оторваться от своей двухнедельной жены. Она гнала его: «Андрюш, может, не стоит дополнительно злить обозлённого? Ведь отыграется».
Огнев только смеялся и кружил её по комнатам, сажал на комод и декламировал Рильке: «Нет без тебя мне жизни на земле. Утрачу слух – я все равно услышу, очей лишусь – ещё ясней увижу. Без ног я догоню тебя во мгле. Без языка я поклянусь губами. Сломай мне руки – сердцем обниму».
Он был богатырски счастлив и завьюживал Марью в это состояние безудержного ликования. Он был переполнен жизнью и планами, как дворовый мальчишка Димка, влюбившийся в одноклашку Ленку и получивший разрешение носить её портфель.
– Тебе со мной хорошо? – спрашивал он её.
– Мега хорошо! Безопасно, безвредно, нескучно, светло и чисто. Мне было так здорово только когда мой дед разрешал мне копошиться в его бороде.
– Я разрешаю тебе копошиться в моей бороде с утра до утра! А я буду в ответ тебя целовать. Когда мы покинем бренный мир, я тебя и там разыщу.
– А разве мы не навсегда заброшены сюда? Мы ведь строим здесь мир, в котором не будет смерти и тлена!
– Так и есть. Молю Бога не разлучать нас в любом из миров.
– Андрюша, не кумирь меня, пожалуйста. Я всего лишь травинка рядом с тобой, могучим дубом. У тебя другие стратегические перспективы. Ты станешь иерархом со своим кругом общения. А меня в тот круг не впустят.
– Ты уже в том круге. Ты меня окрыляешь и вдохновляешь! И утяжеляешь. Нам даны тела и потребность в их слиянии. Я хочу этого действа только с тобой. Так что никогда не ревнуй меня.
– Если полюбишь другую, я приму к сведению.
– Сколько ни пробовал – всё мимо кассы! Твой космизм всё затмевает.
– А я рядом с тобой, Андрюшка, чувствую себя третьеклашкой с косой, подпрыгивающей на спине. Знаю, ты меня не унизишь и не обидишь, поэтому мне не хочется тебя задирать. Ты для меня – идеальный муж.
Он обнимал её так нежно и так заискивающе заглядывал в её очи, что дрожь пробегала по её позвоночнику и в душе поднималась волна благодарности.
– Марья, ты для меня – не только эталон женственности. Но и мужественности. Ты видишь связь всего со всем и схватываешь картину мира сразу, лишь бросив взгляд, а это сугубо мужское качество. И ты знаешь, что главная валюта в мире – это благодарность, а главная беда человечества – неблагодарность.
– Андрюш, хватит пышных фраз. Задай уже свой вопрос.
– Хорошо.Что для тебя предпочтительнее, чтобы я в кого-то влюбился или он? Кого ты больше боишься потерять?
– С тобой я – личность. А с ним я – спальная принадлежность. Придаток. Нарост, с которым он сжился, но который безжалостно раз за разом удаляет, а потом зачем-то возвращает. В последний раз – выпнул, а потом спохватился. Я не могу разгадать эту коллизию. Пусть бы уж он тогда в кого-то влюбился.
– И ты не свихнёшься от ревности?
– Уже нет. Желаю ему добра и отдохновения от меня.
– Значит ли это, что между нами двумя ты выбираешь меня?
Она ничего не ответила, а только порывисто обняла его и стала дышать ему в шею.
...Через две недели к КПП в «Соснах» подъехал внедорожник. Марья стояла у ворот с чемоданом. Андрея с утра депешей вызвали на службу, так что она не успела толком с ним попрощаться.
Конец января выдался экстремально холодным. Деревья трещали от морозов, вороны каркали, предчувствуя бураны. Марья куталась в воротник, прыгала и бегала, ожидая, когда её пригласят в машину. Но никто из неё не выходил. Тогда она пожала плечами и побрела к ней сама. Дёрнула за ручку, открыла дверцу. За рулём сидел Романов. Он не шевелился. Левая сторона лица была сведена судорогой – кривой улыбкой, явным признаком инсульта.
Марья закричала не своим голосом, выхватила из рук подбежавшего охранника телефон и набрала Аркадия, потом громко, навзрыд плача, стала звать Зуши. Она встала в снег на колени и принялась жарко молиться Богу, каясь и ругая себя.
Северцев примчался на реанимобиле через восемь минут. Дорога от его клиники к «Соснам» была очищена спецконвоем от транспорта, машины мчались на скорости самолётов. Санитары максимально осторожно вынули Свята Владимировича из авто и на каталке перевезли в огромный трейлер реанимобиля, оборудованный под операционную, где уже всё было подготовлено к обследованию и хирургическому вмешательству.
Через час Романов открыл глаза. Над ним склонилось лицо в медицинской маске с до боли знакомыми мерцающими глазами.
– Что со мной?
– У тебя был геморрагический инсульт. Произошло кровоизлияние в мозг. Тебя оперировал сам Зуши. Да, отодвинул врачей, даже Аркашу, и вытащил тебя с того света…
– Я помню только, как подъехал к «Соснам», и у меня в голове что-то выстрелило. Будто кувалдой бахнули по макушке. Это ты меня нашла?
– Я замёрзла, а из машины никто не выходил. Тогда я её открыла, а там ты с ассиметрией на лице. Я вызвала Аркадия и Зуши. Они прибыли практически одновременно. Как ты себя чувствуешь?
– А слово «любимый» где потерялось?
– Очень, очень любимый!
– Любимее, чем он?
– Любимее, чем он и все, вместе взятые.
– Иди ко мне.
– Романов, ты совсем сдурел? Тебя только что вырвали из лап смерти!
– Один поцелуй. Так быстрее пойду на поправку.
– На.
Марья приблизила к нему лицо и немножко вытянула губы. Романов внимательно их осмотрел:
– Нет, сперва вымойся с мылом, чтобы духа Андрюшкиного на тебе не было!
Марья засмеялась:
– Ура, Романов, ты – в своём репертуаре! Значит, планета не сошла с орбиты. Отвращение ко мне – верный признак, что ты от меня вылечился.
– Дурочка, я же троллю тебя.
– Тебе нечего со мной миндальничать. Любовь завяла.
– Ещё не разобрался.
– Я подожду ответа в «Соснах»
– Будешь из-под меня утку выносить?
– Тебя Аркаша в клинику забирает. Там уход высшей категории. И ты до нужника сможешь сам доковылять.
– Вот как? Бросаешь больного мужа? А я уже аннулировал и без того липовый ваш документ о браке.
В это время вмешался Северцев, слышавший диалог от начала до конца:
– Свят, извини, что вклиниваюсь, но это я Марью от тебя отлучаю. Она для тебя сейчас – как красная тряпка для быка. Фактор излишнего беспокойства. Пожалуйста, позволь мне тебя долечить. Нужны гимнастика, массаж, диета, положительные эмоции.
– Ну так она для меня – единственная положительная эмоция.
– Ну что с тобой делать? Марья, чемодан отдай охране, едем вместе. Воля царя не обсуждается!
Марья вышла из машины и отдала распоряжения офицерам. В это время от берёзы у дороги отделилась высокая белая фигура. Марья побежала к ней и со слезами в голосе закричала:
– Зуши, бесценный, благодарю тебя, любимый друг небесный!
Он махнул рукой, крутанул Марью, как юлу, вокруг своей оси и исчез.
Когда она остановилась, всё кругом было зелено, цвело и пело. Она очнулась в конце мая. Марья полулежала на траве с подушкой под головой. Рядом в плетёном кресле сидела Меркина и вслух читала стихи Бальмонта.
Стрекозы летали над надувным бассейном. В небе пел жаворонок. Собаки спали в кустах сирени, отмахиваясь хвостами от шмелей.
– Люда, милая! Что со мной? – спросила слабым голосом Марья.
– Ой! С возвращеньицем тебя в наш грешный мир, Марья Ивановна! Я не знаю, что с тобой! И никто не знает. Ты как будто впала в кому, но при этом двигалась, ела, сидела, ходила. Только молчала. Будто душа твоя вылетела, а тело осталось жить. Меня вызвал Романов и приставил к тебе. И вот я с тобой с конца января – почитай, четыре месяца. Мне царь такую зарплату отвалил, сроду такой не было. Я тебя везде за руку водила. Ты была заводная кукла. Ну, слава Богу, душа твоя вернулась на место.
– А что с Андреем?
– А ничего! Навещал тебя каждый вечер. Но ты на него не реагировала. Он уже отчаялся. Делили-делили тебя эти двое и доделились! Оба теперь с носом. Да, к тебе вчера приезжал один парень. Фамилию его запомнила: Робертсон. А имя вылетело из головы.
– Саймон?
– Вот! Сегодня снова будет. Сказал, что к нему явился во сне ангел и велел забрать тебя куда подальше. И он не человек с улицы, а губернатор! Слушай, Марья, а почему бы и нет? Эти два кобеля рвут тебя на части. Спасайся, пока можно!
– Но ведь он тоже кобель.
– А ты как хотела? С твоими внешними данными и вечной молодостью жди внимания кобелей всю жизнь! Между прочим, этот Робертсон –такой из себя видный. Ковбой. Пальчики оближешь! Так бы и затискала его! Но не моего поля ягода. Смотрел на тебя так жалостливо. Удирай ты от своих мужиков, лови момент.
– А они разве позволят?
– Твоё слово – против их. Хватит им тобой вертеть! Ты тоже человек. Отдохни от роли чеховской душечки, стань архитектором своей судьбы!
– Огорошила ты меня, Люда. Моё сердце занято. Никуда и ни от кого не хочу сбегать.
– Тебе решать.
Марья привстала со своего ложа. Ноги у неё сильно дрожали и подламывались. В тело вонзились тысячи иголок. В это время на дорожке среди цветников показался смутно знакомый мужчина. Это он получил второе место после Огнева среди самых популярных кавалеров на рождественском балу.
На вид ему было лет тридцать. Типичный белозубый американец. Она напрягла извилины. Выходец из аграрной части бывших Штатов, ныне управитель целого материка. Симон – по-нашему. Очень рослый, загорелый, с чистым, обветренным лицом, в рубашке, заправленной в светлые брюки, крепкий, свежий.
На русском языке без акцента поздоровался, поцеловал руку Марье и похлопал по плечу Людмилу, отчего та аж заискрила.
Марья вопросительно и явно враждебно уставилась на визитёра. Он опустился на траву рядом с ней и сказал:
– Марья Ивановна, тебя может удивить моё появление, но я повинуюсь воле Бога. Мне передали с небес, что я должен тебя увезти. В качестве кого – того мне ангел во сне не сказал. Возможно, это будет экскурсия, аудит, мониторинг моей деятельности. Ты как свежий глаз сможешь что-то важное заметить и дать рекомендации для улучшения моей работы. Я не надеюсь на положительный ответ, но должен был передать тебе волю высших сил и снять с себя ответственность. Прости, если я нарушил твой покой.
Марья смягчилась. Опять попыталась встать, но безуспешно, ноги её еле держали, словно она была в сильном подпитии.
Саймон внимательно посмотрел на неё, потом присел на корточки, взял Марью на руки и понёс в дом. Там уверенным шагом прошёл к столу, уложил на него Марью, снял с неё халат и стал массажировать. Начал с кончиков пальцев ног, промял икроножные мышцы, каждое волоконце завёл, затем всё то же самое сделал с бёдрами, спиной, руками, плечами, шеей. Марье было больно, она то и дело дёргалась и вскрикивала.
Рецепторы во всех тканях, сосудах, нервных нитях встрепенулись после долгого бездействия. По окончании процедуры она легко соскочила со стола и прошлась по гостиной, совершенно здоровая.
– Сим, ты подрабатываешь массажистом?
– Это я делал, будучи студентом Академии управления, Марья Ивановна. Вся наша семья Робертсонов – потомственные знахари, травники, народные лекари. Мой дед научил меня слушать организмы. Когда там что-то поломано, выбрации идут рваные, и я научился их улавливать. Есть ведь неслышный язык живых тел, и ты как никто его понимаешь, только не используешь.
Пока шёл сеанс мануальной терапии, Меркина приготовила плов с овощами, нарезала салат и запекла курицу. Саймон помог ей перенести всё это на стол, и они втроём пообедали, весело и непринуждённо болтая. Марье вдруг показалось, что они знакомы с Симоном с детства. Это был парень с соседней улицы.
Потом её сморил сон, и она прилегла в спальне на часок, так ничего и не ответив губернатору по поводу его предложения. Тот вроде не расстроился, а сел играть в карты – в подкидного дурака с Людмилой.
Во сне Марья плела корзину. Вокруг неё высились залежи ивовых прутьев, она брала их и проталкивала в отверстия, но они не слушались, а ей надо было во что бы то ни стало успеть с работой. Тогда она, устав от этой тягомотины, бросила её и, перепрыгнув через ворохи, побежала прочь, в зелёную, окутанную вечерним светом долину.
Проснулась Марья от щекотки. Рядом сидел Романов и водил травинкой по её подбородку. Она обрадовалась ему страшно. Приподнялась. Он обнял её со стоном, стал голубить.
– Слава Богу, ты выскочила! Специально знахаря тебе из-за океана подогнал! Ты была в анабиозе, в трансе. Саймон тебя разбудил физически и ментально. Надеюсь, его массаж был без эротической подоплёки?
Марья шлёпнула Романова по губам, он поймал её ладонь и покрыл поцелуями.
– Андрей ездил к старцам в Оптину и на Афон, покаялся и больше не будет тебя отлавливать в тёмных углах и вводить в грех. И вообще сказал, что отстал от тебя навсегда! Таково его решение! Все наши договорённости и соглашения мы с ним сожгли и развеяли по ветру. Ты моя жена, и это незыблемо и свято! Будем жить дальше и любить друг друга, пока смерть не разлучит нас.
– Вот-вот! – раздался бас Огнева, входившего в дверь спальни без стука, на правах духовника.
Он подошёл к Романовым, чмокнул Марью в лоб, пожал руку царю.
– Сын мой, – обратился он к государю, – не оставишь меня на две минуты с Маруней?
– С чего бы? Между нами тремя не должно быть тайн и секретов!
– Будь по-твоему. Что ж, Марья, милая. Я пообещал Богу больше не вожделеть тебя и относиться к тебе только как к своей духовной дщери. А взамен попросил, чтобы мы с тобой были неразлучны в жизни вечной.
– И что? – спросил царь.
– Получил добро.
– И предстоящие девятьсот лет ты не будешь к ней приставать?
– Нет!
– Вот это дело! Мужик! Красава! Я восхищён! Всё для тебя сделаю! А то мы бедную нашу Марунечку совсем зашугали. Четыре месяца жила как сомнамбула! Некуда было от нас сбежать, так в подсознанку спряталась.
– Романов, пригласи меня на танец, – попросила Марья.
– Царица моей души, можно тебя? – церемонно спросил он.
– С превеликим удовольствием!
Глаза Марьи сияли, как звёздочки! Она сбегала и переоделась для танца в струящееся платье. Огнев включил на компе песню «Только ты» Романова в его же исполнении. И всех накрыла океаническая волна неги, вкрадчивого шёпота, великой благодарности и огромной любви мужчины к женщине. Не зря с некоторых пор именно под этот хит на свадьбах женихи приглашали невест на первый танец.
Марья схватила Романова и Огнева за руки и увлекла их на крыльцо. В небе разгоралась вечерняя заря. Она присела и взлетела, увлекая за собой дорогих её сердцу мужчин.
Марья летела в своём платье, превратившемся в свете заходящего солнца в золотое. Она вилась рыбкой, кувыркалась, резвилась и смеялась, а два громадных, могучих мужчины в люксовых костюмах сопровождали жар-женщину, страховали её и любовались ею.
Они вернулись, остро пахнущие свежим ветром, на лестницу, где их ждали обалдевшие Меркина, Саймон и алабаи.
Вскоре американец уже летел на спецборте через океан и мечтательно смотрел на облака в иллюминаторе. Он вспоминал, как разминал от блокировок затёкшие мышцы прекраснейшей женщины. И как она летала в сине-фиолетово-багряном небе, словно плескалась в речке. И внезапно вспомнил, что ангел во сне сказал ему не «забери её», а «забери её боль». Ему стало легко и хорошо. Он забрал её боль.
Прибыв домой, Саймон отправился к океану. Там он встал на берег, размахнулся и зашвырнул Марьину боль куда подальше. И освободился от сжигавшей его в последние дни мучительной страсти к далёкой царице.
Романов же по просьбе жены временно перебрался в "Сосны". Он согласился, проявив небывалую уступчивость. Был к ней подчёркнуто внимателен, отчего у неё радостно билось сердце и душу заливало счастьем. В первую же ночь он, признавшись ей в любви, попросил прощения за все страдания, которые ей доставил. Марья немедленно попросила прощения у него, и дело закончилось бушующим примирением, от которого они потом долго отходили.
Но в конце недели Романов не выдержал и перед сном затеял тяжёлый, щекотливый разговор, который для него был важным, а для неё – травмирующим. Но муж облек жёсткую тему в лепестки роз, заявив:
– Не ради праздного любопытства, не для смакования, а для профилактики я должен знать, что мне сделать, чтобы ты впредь была мне верна. Я хочу знать, почему ты так легко пошла на измену мне с Андреем, при том, что в остальном ты – бастион богопослушания. Я две недели вашего с ним блаженства чувствовал себя хуже некуда. Но сдержался и не пил, боль не заглушал, поэтому получил инсульт.
Он подумал, подбирая слова.
– Я разматывал клубок причин и следствий, пытался добраться до сути. Но не смог. Почему ты променяла мои объятия на его? Почему при нашем с ним последнем дурацком соглашении не взбунтовалась, не закричала, что хочешь быть только со мной, а покорно осталась с ним? Не просила: «Свят, забери меня!»? Значит, тебя к нему влекло. Я должен знать эту химию. И впоследствии предотвратить твои измены. И смогу это сделать только с твоими подсказками. Конечно, он сильный маг, но и ты не слабее. Значит, играла в поддавки. Так что давай, как на духу.
Марья лежала, не шевелясь. Он ждал. Она набралась решимости и сказала:
– А ты расскажешь мне о своих грехах начистоту?
– Каких конкретно?
– Их так много?
– Ну, у кого их нет?
– Тогда обо всех.
Романов, чувствуя, что уже встаёт на дыбы, осадил себя и смягчил тон.
– Марья, милая, я ведь с конструктивной целью затеял этот разговор. Хочу исправить ошибки, которые допускал в отношении тебя.
– Но где гарантия, что ты потом не употребишь мои откровения против меня?
– Моё царское честное слово может служить гарантией.
– Ну ладно. Будешь задавать вопросы или предпочтёшь монолог?
– Как тебе удобно.
Марья потянулась, как кошка, вздохнула:
– Заранее предупреждаю: для меня мужчиной номер один во вселенной был и остаёшься ты.
– А Огнев?
– Огнев… Этот поразительный мега-мозг, который заменил собой штат из десятков тысяч чиновников, после всех трудов всегда остаётся в личном общении уютным, дружелюбным, романтичным телятей. Вникает в нюансы, сочувствует. При том, что у него эффектная внешность, которая для любого другого могла бы стать инструментом манипуляций. А он никогда и ничем не гордился! На шумных тусовках всегда – в углу, в тени. Смотрит своими синими, добрыми, не осуждающими глазами, кто бы что ни вытворял. Но, помню, когда он шёл по университетскому коридору, этот мощный брутал с добрыми лучистыми глазами, все, в том числе и преподы, жались к стенкам, чтобы подольше полюбоваться им.
– Зачем ты дифирамбы ему поёшь? Я и так всё знаю.
– Но я не знала, что ты знаешь.
– Тебе льстило, что такой штучный тип положил на тебя глаз?
– Да.
– Ну это-то как раз понятно. Но зачем с ним спать при живом муже?
– Вот тут и весь прикол. Андрей на меня положил глаз именно потому, что я была для него недостижимой целью! Женой олигарха, приближённого к Олимпу. А для таких, как Огнев, чем сложнее задача, тем желаннее. Он понимал, что ты можешь с ним сделать. Это его и подстёгивало. И потом мы с ним ровесники – молодыми были и дурными. Страха не знали. В том числе и потому, что оба были ожившими.
– Значит, ты принципиально не сказала бы ему «нет».
– Должна была! Да не смогла. Из головы в его присутствии вылетали все запреты! Видела только его васильковые глаза, которыми он пялился на меня. Я к ним привыкла, мне их стало не хватать.
– А глаза мужа забывала?
– Да.
– Как это может быть? Значит, ты предательница по натуре!
– Значит, да. Я дрянная баба, которую надо гнать вон поганой метлой.
– Так ты его любила или вожделела?
– Любила.
– Любила его любовь к тебе?
– Так точнее.
– И чем он тебя брал? Лучше меня утюжил?
– Нет, не лучше. Потому что не утюжил, но предпосылки были. Тебя интересует только это?
– Ладно, рассказывай сама. Клещами тянуть не стану.
– У меня не оказалось к Андрею иммунитета. Я любила тебя, Свят, ещё девчонистой любовью, но рана после моего трагического ухода с земного плана по твоей милости – зияла! И если Андрей простил своего убийцу, то я, хоть и простила, но до ужаса тебя боялась. Мне казалось, что ты завёл меня, как диковинную зверушку, для развлечения, а на деле у тебя есть женщины – взрослые, ухоженные, серьёзные. А я – рыжая, в веснушках, с прибабахом. Боялась, что быстро тебе надоем. Думала, что наш брак развалится, потому что я тебя недостойна. Ты меня бросишь, а Огнев на мне женится и не даст сойти с ума от тоски по тебе.
– Это объяснение я знаю наизусть.
– Мне было восемнадцать, и меня никто не учил жизни.
– Ну а по прошествии стольких лет, когда ты стала матерью тринадцати детей и бабушкой несметного роя внуков, почему ведёшь себя как девчонка? Муж без конца тебя прощает, а ты и рада! Когда ты, наконец, дозреешь до понимания супружеской верности?
– Но ты же сам меня много раз прогонял со своих глаз. С ужасными оскорблениями, от которых я струпьями покрывалась. У меня всё болело, так жестоко ты обесценивал меня своим презрением. Бил сапогами в розовое брюшко. А Андрей встречал меня как самую дорогую и любимую.
– Марья, я прогонял от ревности! Да, и вёл себя как последний кретин! Нам надо как-то отсечь этот болезненный период и больше не растравлять себя им.
– Но в том куске жизни был нерв! И было много красоты! Я не жалею ни о чём, Свят! Хоть и выплакала все слёзы. Боль толкала нас к развитию души. Иначе мы бы закисли в рутине.
Романов глубоко задумался. Потом изрёк:
– Может, ты и права. Когда в жизни сплошные сахар, сироп и патока, развиваются кариес и диабет, но не душа. Боль подстёгивает движуху. Марья, родная, всё ж давай прекратим наносить друг другу тяжкие душевные повреждения!
– Голосую руками и ногами.
– Давай хоть немного поживём скучной мещанской жизнью. Ты не будешь изобретать, как меня удивлять и крепче к себе привязывать. Я буду вовремя приходить домой. Ты будешь встречать меня обнимашками и горячим ужином. Мы будем валяться на диване и смотреть детективы. Будем ложиться в обнимку и просыпаться в обнимку. Я буду уверен в тебе, а ты – во мне.
– Это же моя мечта, Свят! Жизнь без потрясений!
– Иди ко мне.
– Я и так твой пластырь.
– И не отлипай. Люблю тебя.
– Взаимно!
… Назавтра Романов мимоходом заглянул в сектор премьера в Кремле и был удивлен столпотворением в его приёмной. Люди едва́ на люстрах не висели.
– По какому поводу аншлаг? – строго спросил он офицера за стойкой, вытянувшегося перед государем в струнку. Тот красноречиво повёл бровями в сторону кабинета шефа. Романов постучал в дверь и вошёл.
Огнев сидел за столом, ссутулившись. Выглядел каким-то пустым, словно его костюм наполнили воздухом, а потом наполовину сдули. Было впечатление, что его знобит.
– Владыко, у тебя там полна горница людей, – напомнил самодержец. – Что с тобой? Ты нездоров?
Тот промолчал, словно не наскрёб сил даже на пару слов.
– Из-за неё? – на всякий спросил Романов.
Не дождавшись ответа, продолжил:
– Ладно, отправляйся домой! Я раскидаю людей на Ивана, Андрика и четверню, пусть тренируются.
– Не надо, эти – самые сложные. А у ребят и своих дел полно! – нехотя выдавил Огнев.
– Тогда вызову волшебную таблетку – Марью. Она вдохновит тебя на трудовой подвиг.
Огнев пошевелился, в его глазах промелькнула живинка. Романов набрал номер домашнего телефона. Подождал немного и ушёл. Через пять минут Марья явилась, наспех одетая в строгий костюм без блузки, что в её случае показалось очень стильным. Она прошла к Андрею, взяла стул и села рядом. Прижалась щекой к его спине и замерла.
– Андрюш, бедняжка, по тебе ударил перепад психоэмоциональных состояний. Твоя энергетика сбоит. Тебя подбросило на эмоциональных качелях! Я их освоила уже давно и приспособилась, хотя периодически и срываюсь вниз головой. И Свят приобщился. В наших душах, как в природе: то штиль, то шторм.
– Пришла забалтывать меня? Скажи лучше, как тебе живётся? – спросил Огнев.
– Не буду врать – хорошо живётся.
– А мне плохо.
– Чем помочь?
– Любить меня.
– Я замужем.
– А-а-а! Тогда не о чём говорить.
Андрей повернулся к Марье, осторожно взял её лицо в свои ладони и ласково сказал:
– Спасибо, любезная моя дщерь, подзарядила. Мне стало лучше. Посиди со мной ещё. Я начну приём, а ты будь рядом.
– Давно мечтала.
Огнев сказал в стоявший на столе микрофон в виде чурбачка: «Рябов, запускай!" Первым стремительно вбежал взволнованный мужчина лет сорока с портфелем в руке.
– Кто и откуда? – отрывисто спросил Огнев.
– Порожков Калерий Спиридонович! С Камчатки. У меня плавучий рыбзавод разваливается, все сроки эксплуатации прошли. Я его директор. Финансирование на новый выделено, но его разнесли по разным структурам, и концов не найти. Я переживаю за повысившуюся аварийность завода. На прошлой неделе целый модуль вместе с рабочими в море унесло, сцепки проржавели. Еле нашли. К счастью, никто не пострадал.
Огнев сказал в микрофон: "Рябов, Салазкина мне! Срочнее некуда!"
Пока министр финансов шёл по коридору, Огнев устроил директору допрос:
– Сколько часов в сутки длится рабочий день? По факту, а не на бумаге!
– От двенадцати до четырнадцати! Рабочие сами настояли. Все хотят побольше денег.
– Норма?
– Десять.
– Спят сколько?
– Семь. На три приёма пищи и отдых – по часу.
– Как организован досуг?
– А чем на вахте заняться? Карты да подпольная водка. Вот и просятся дополнительно работать, чтобы мешок денег набрать.
– Вот-вот, даже железо устаёт, ржавеет, а люди после четырнадцати часов казней живой рыбы буквально дуреют. Диктофон включай, записывай. Через полгода жду видеозапись отчётного концерта художественной самодеятельности. Даю темы: пусть люди сочиняют частушки и поют, пляшут, декламируют стихи. Пусть прочтут на камеру самые интересные письма на родину. Женщин на вахте много?
– Да, в основном предпенсионерки, на квартиры зарабатывают.
– Для них – конкурс лучшего рецепта блюда для внуков или племянников на камеру. По самому интересному я велю приготовить еду себе и потом сообщу результат. Калерий Спиридонович, надо психологически разгружать людей! И тогда общее поле из негативного станет нейтральным, и модули перестанут от вас убегать.
Министр Салазкин уже стоял у двери.
– Слушай, Миш, что там с финансами на новый камчатский рыбзавод Порожкова?
– Уже разрулил. Деньги гуляли и по ошибке зацепились за другое ведомство. Техническая накладка. Акт приёмки был подписан, его уже отозвали. В течение недели денежная масса перекочует по нужному адресу. Прости, Андрей Андреевич, в текучке недоглядел, глаз замылился.
– Что ж, бывает. Иди, Миша. А ты, Порожков, Москву хочешь посмотреть?
– Хотелось бы.
– Сейчас тебе дадут сопровождающего с камерой. Рябов, распорядись. Он снимет тебя среди столичных красот. Ты своим заводчанам ролик покажи. Ну, давай! Привет Камчатке! Очень красивый край! Много простора, неба и воды. Душе там хорошо.
Андрей пожал руку сиявшему от благоговения директору. Тот в ответ сказал:
– Спасибо огроменное, Андрей Андреевич, я ваш должник!
– Давай на ты.
– Спасибо. Будешь в наших краях, заглядывай! Чёрной икрой накормим и снабдим на всю жизнь! Рад был знакомству, вижу, не зря тебя страна уважает!
А Рябов уже заводил второго челобитчика.
Марья отсидела в своём углу до последнего посетителя. Было часов десять вечера. Рябов позвал Марью и Огнева в царский кабинет.
Там на столике у окна пыхал струйкой пара самовар. Едоков поджидали нарезки домашней чесночной колбасы, свиной головизны и сыров, куски жареной осетрины с хреном и горчицей. Плавали в сливочном масле горячие вареники с картошкой, творогом и вишней. Романов жестом пригласил вошедших за стол, прочёл короткое благословение и стал накладывать Марье еду в тарелку.
Через час, насытившись и начаёвничавшись, троица устроилась в дальнем конце кабинета. Романовы расположились на длинном кожаном диване, Огнев плюхнулся в кресло.
– Андрей, тебе полегчало? – спросил царь.
– Более-менее.
– Уклончиво. Марья, от меня чесноком несёт?
– Более-менее.
– Ах так! Тогда отсядь от меня подальше. Ты ведь колбасу не ела, зато все вареники слопала!
– Только с творогом, остальные оприходовали вы оба и даже не заметили.
– Голодные мужики кидают в желудок что попало, чтобы не урчало и дам не смущало.
Огнев улыбнулся. Ему нравились подтрунивающие романовские перепалки. Царь заметил смену настроения своего главного сановника и тоже улыбнулся.
Марья достала телефон, включила убойный хит Джо Кокера «Освободи моё сердце» и пошла танцевать-дурачиться: побежала по монументальному дубовому столу заседаний, по высоким резным спинкам стульев, по наборному паркету, взлетела к хрустальной люстре, позвенела серьгами как колокольчиками. Мужчины развернулись и смотрели на неё во все глаза.
– Ну и как можно такую мартышку, не любить? – спросил Романов, когда Марья вернулась на место. – Её можно только безумно, отчаянно любить!А теперь поговорим, что нам с этой любовью делать? Андрей хандрит! В итоге страдает производственный процесс! Люди ждут в приёмной безвылазно. Марья, будешь теперь высиживать полный рабочий день в кабинете нашего милого Андрюшеньки!
– Я готова. Зарплату дашь? Хотя бы минималку?
– Андрюшенька отстегнёт.
Огнев встал, прошёлся по кабинету, остановился напротив Романова, раскачиваясь в стороны.
– Шутить изволишь? Вспомни, как ты сам на стены лез, когда она смывалась! Пил по-чёрному!
– А я что? Я ж сочувствую!
И тихо-тихо продолжил, глядя в глаза Огнева:
– Мартышка двух зубров завалила и прыгает, довольная! Разлюби ты её, Андрей! Она нас с тобой своими жемчужными зубками кусает и кровь нашу выпивает! Она вамп, понимаешь? Роковая обезьянка!
Марья подняла голову и вслушалась. У неё потемнело в глазах. Романов говорил на полном серьёзе. Она затаила дыхание. Слёзы уже проложили дорожки по её щекам и упали в костюмный вырез.
Андрей с тревогой обернулся к Марье. Она сидела ровно в той же позе, в какой утром застала его – выражающей абсолютную апатию. Он подсел к ней, взял за руку.
– Марья, крепись. Я постараюсь не раскисать и быть сильным, чтобы в любой момент стать для тебя спасательным кругом. Обещаю, милая. А ты взбодрись. Романов тебя любит. Это он таким образом меня встряхивает... А ты, как всегда, служишь для него всего лишь подручным материалом. Всё равно простишь.
Романов зааплодировал:
– Браво, голубки! Я здесь третий лишний?
– Лишняя я – вампирка в мире людей, – негромко бросила мужу Марья и в благодарность за поддержку горячо пожала ладонь Андрея. – Спасибо за хлеб-соль, государь! Разреши исчезнуть из твоей жизни навсегда. Буду искать себе подобных на пальмах.
Романов мгновенно вскочил и сгрёб её в охапку:
– Я ж пошутил, Марья! Андрей всё правильно понял: я пытаюсь мотивировать его жить дальше! Уныние – смертельно опасная штука. На шкале жизни она стоит аккурат перед смертью. Ну перестань, Маруня. Виноват, перегнул. Исправлюсь. Ой как же тяжело с вами, космическими! Обидчивость у вас – тоже космическая! Ну, включай музыку, хочу с тобой станцевать. Андрей тоже будет рад!
Огнев врубил красивый медляк и поставил его на повтор. Романов галантно пригласил Марью и повёл её, воздушную, послушную, куролесить по огромному кабинету. Он смотрел на неё, любовался и еле сдерживался, чтобы не поцеловать приоткрытые её, пахнущие земляникой алые уста. Мысленно пообещал ей: «Дома забью чесночный запах хвойным экстрактом!»
Марья засмеялась, Романов в ответ поездил бровями вверх-вниз и призывно подмигнул жене.
Вскоре Андрей подошёл к паре и вежливо её разбил. Царь спросил:
– Снова утащишь её через потолок?
– Нет.
– Смотрите мне, любовнички! Убью обоих, если что! Пощадите меня, я перенёс из-за вас инсульт.
– Пощадим, – пообещал Андрей.
Он протянул обе руки. Марья положила на них свои. И Огнев, едва не зарычав, увлёк за собой свою добычу. Все четыре стены кабинета враз упали, обнаружив бесконечное сине-фиолетовое горизонтальное пространство. Оно не имело ни начала ни конца. Вдоль и поперёк его пересекали длинные световые тропинки. Андрей с Марьей за руку вспрыгнули на одну из них. Дорожка расширилась, и пара поплыла в красивом танце.
Марья глянула на Андрея, смотревшего на неё с нечеловеческой мукой, и заплакала. Он отёр тыльной стороной своей ладони её слёзы и в утешение сказал:
– Вот эти хрустальные слёзки и держат меня в твоей орбите. Через девятьсот лет мы окажемся вместе и уже навсегда, вне времени и пространства. Я буду терпеливо ждать.
– Я тоже, Андрюш.
Он докружил её до середины дорожки примерно в километре от царского кабинета и повернул обратно. С последними аккордами Огнев довёл партнёршу до дивана и усадил на него. Стены вернулись на место.
Романов хотел возмутиться, но понял, что бесполезно: требование не вылетать за потолок Огневым было формально соблюдено. К нему придраться он не мог.
Царь подошёл к парочке, грубо оттолкнул Огнева и рывком поднял Марью на ноги. Сам сел на диван, скрестил руки и сказал:
– Теперь стой, потаскушка, ровно и слушай меня внимательно!
Марья растерялась и встала по стойке смирно, вытянув руки по швам.
– Моё терпение подошло к финалу. Последняя капля переполнила чашу. Зачем ты сейчас пошла с ним? Со змеем-искусителем? Ты так и не научилась ему отказывать. Ну так вот, представим теперь, что у меня появилась прелестная молодая женщина, лучше тебя по всем параметрам: красивее, умнее, добрее, а главное, которая по-настоящему любит меня и предана мне до кончиков волос. И я её в ответ полюбил. Меня к ней тянет со страшной силой, я думаю о ней день и ночь, а при встрече не могу удержаться: неистово ласкаю её и целую. И она отдаётся мне полностью, каждой клеткой тела и каждой вибрацией души. У нас захватывающий, сногсшибательный секс! И я хочу её снова и снова, и чем дольше я с ней, тем сильнее хочу. А ты остаёшься со мной по привычке – пока ещё моё тело на автопилоте реагирует на тебя. Ты изо дня в день наблюдаешь, как я всё больше влюбляюсь в мою новую женщину, а при встрече с ней перестаю замечать тебя. Ты для меня – уже лишний объект. Хочется, чтобы тебя рядом не было, чтобы ты куда-нибудь сгинула по-тихому! Представила?
– Да.
– И что бы ты чувствовала?
– Сошла бы с ума!
– Теперь ты можешь понять, что чувствую я?
– Я виновата. Прости меня.
Романов будто споткнулся и посмотрел на неё с проблеском надежды. Но его уже было не остановить.
– Я вздохнул, когда наш святоша Андрюша решил завязать с тобой! Что увидел, наконец, своими небесными глазами, что дело приняло угрожающие масштабы, что высокие покровители вами недовольны. И, наконец-то, он отлип от тебя. Я обрадовался. Но не тут-то было! Он снова танцует девушку… Короче, моему терпению пришёл конец. Марья, я тебя от себя отлучаю. Андрей дал обет старцам и уже не может жениться. А я возьму в супруги девушку, более достойную звания царицы. Ты же остаёшься у разбитого корыта, дура-дурой.
Романов закончил речь и вперился взглядом в Марью. Ноги её подломились, она села на пол и запела-зажужжала. Царь поднялся, одёрнул пиджак и направился к выходу. Огнев преградил ему путь и взял его за шиворот:
– Я такой-сякой, ладно! К слову, обет не предполагает целибата, я самолично его отменил. Ты сейчас доказал, что сознательно, целенаправленно сводишь Марью с ума. Растоптал и пошёл с высоко поднятой головой. Ты не мужик. Это не победа, а позорный проигрыш! Ты не уйдёшь, пока чётко, в понятных формулировках не скажешь о своих планах. Есть ли у тебя невеста? Собрался ли ты спихнуть Марью в психушку или расстанешься с ней достойно через развод? И честно скажешь об этом народу? Я не позволю морально убить Марью. Она слишком ценный человек для нашей цивилизации, чтобы так бездарно её потерять.
Романов невозмутимо выслушал сбивчивую, горячую речь премьера. И в лицо ему сказал:
– Ха-ха-ха! Грош цена твоему обещанию уйти с моей дороги. Я разрываю наш треугольник и ухожу к другой женщине.
– Ну вот и раскрылась тайна секретного будуара. Делов-то. Зачем было огород городить, нас с Марьей винить, при том, что у самого физиономия в пуху? Тем не менее, поздравляю за решимость, Святослав Владимирович.
– Спасибо.
– Итак, Марью я забираю прямо сейчас, а с тобой, государь, надеюсь завтра обсудить детали развода. Я хочу её обезопасить от козней – если не твоих, то твоей будущей жены. Я её не знаю, и никто не знает.
– Не ваше дело!
– Нет, наше, общее. Нам Господь вручил на попечение судьбу России. Марья с Божьей помощью сделала тебе царём. А вдруг твоя следующая жена окажется новой Иезавелью, которая превратит тебя в подкаблучника-Ахава и насадит в стране демонопоклонничество? И будет гоняться за Марьей, как Иезавель за Илиёй пророком, чтобы предать её мучительной смерти?
– Моя девушка – прямиком из ангельского сословия, понятно?
– Да на здоровье. Но я должен её просканировать.
– Я подумаю. Всё, мне некогда! Пусть Марья немедленно очистит «Берёзы». Я перевезу туда мою зазнобушку.
Романов вышел, а Огнев с горящими от счастья глазами мигом подлетел к Марье, поднял её с пола и переместил в свою резиденцию. Там он устроил ванну с благовониями и ароматическими маслами, раздел Марью, опустил в воду и тщательно её омыл.
– Хочу, чтобы и следа его на тебе не осталось. Корчил из себя идеального мужа! Тьфу! Марья, детка, теперь ты – моя. Я мечтал о загробном нашем единении, но Господь сподобил соединить нас до гроба. Не убивайся по Святу. Он давно завёл себе полюбовницу. Видимо, той надоела неопределённость и она выставила ультиматум. Он подчинился. Теперь мы с тобой вместе, златокудрая. Ты от него исцелишься. Позволь мне стать твоим лекарем.
– Ты всегда был им, Андрюш. Возвращайся на работу, а я посплю и приду в себя, – больным голосом попросила она.
– Обещай не плакать.
– Буду спать.
– Не грусти. Что ни делается, всё к лучшему.
Андрей надел пиджак, поцеловал Марью и исчез. А она быстро оделась, переместилась в царский кабинет и ретроспектнулась на два часа назад, ровно в ту минуту, когда Романов выходил в дверь после скандала.
Она двинулась за ним в направлении бывшей опочивальни последнего императора между Палисандровой гостиной и Сиреневым кабинетом. Он зашёл в ту самую комнатушку, сел на круглый стул, крутанулся. Открылась дверь в стене, и Романов вошёл в полутёмную спальню. Там было пусто.
Романов снял пиджак, повесил его на трюмо, со всего маху кинулся на кровать под балдахином в виде шатра и уснул богатырским сном. Марья прикорнула рядом и очнулась от прикосновения. Кто-то её гладил. Марья вскочила. Романов говорил сам с собой и с ней:
– Я же знаю, что ты тут! Не утерпела и прошпионила за мной! И теперь видишь, что я тупо блефовал насчёт любовницы. Да, в этой спальне я иногда сплю. Сам. Представляешь? Мужчина, как оказывается, может спать один. Я спал тут, когда ты исчезала на месяцы и годы, потому что только тут я не мучился по тебе. Тут я гарантированно высыпался. А ты сразу же подумала о грязном, потому что сама под завязку наполнена грязью! А я перед тобой чист, как младенец! Ну что, можешь убираться вон. Я не замурую эту милую комнату. Здесь я высыпаюсь, как в детстве на сеновале. Давай, топай к своему святоше. А я буду продолжать периодически здесь набираться сил и энергии, чтобы жить. Пусть и без тебя. Всё, пошла вон!
Марья выслушала этот монолог и даже не пошевелилась. Она отошла к стене, где стояла старинная лавка, покрытая расшитым полотном, и стала ждать.
Вскоре дверь открылась, и на пороге появилась довольно упитанная, зрелая женщина. Она с порога сняла труселя и бросила их в лицо Романову, и тот прижал их к сердцу. Марья успела включить видеокамеру на телефоне и снять этот трогательный момент.
Любовница была брюнеткой лет сорока, пышногрудой, крепкой, с простым добрым лицом. Марья узнала в ней ту самую якобы уборщицу, с которой однажды застукала Романова в постели. Она разделась и легла рядом с Романовым. Стала расстёгивать ему рубашку, ремень, брюки, сняла с него одежду и принялась его ласкать и ртом ублажать. Когда Романов, порычав от блаженства, расстался с продуктом сперматогенеза и затих, она спросила:
– Думаешь, твоя за тобой следит?
– Я на всякий произнёс монолог и уколол её самолюбие. Реакция всегда предсказуемая: руки в ноги, убежать подальше и реветь без просыху.
– Святослав Владимирович, и чем кончился твой каминг-аут?
– Эта дура раскисла. А Огнев потребовал развода. Ожидаемо.
– Ну и зачем тебе это понадобилось?
– Сам не знаю. Хотел сделать ей побольнее.
– Ну сделал. А теперь что? Меня ты никогда никому не покажешь, потому что я не формат. Твои дети тебя закопают, если увидят, на кого ты променял их мать. Так зачем было кашу заваривать? Пусть бы всё оставалось как прежде.
– Да так и останется. Стоит мне пальцем поманить, как она, задрав хвост, прибежит ко мне! Болезненно ко мне привязана. А я привязан к твоему ротику. Как там твой муж, ничего не подозревает?
– Абсолютно ничего. Особенно, когда я приношу пачку денег.
– Он тебя как мужик удовлетворяет?
– У меня с ним всё отлично! Менять ничего не хочу. Я буду твоей, потому что люблю тебя. А ты любишь меня. Но я люблю и своего мужа. А ты – свою дуру. Любишь ведь её, признайся!
– Даже не знаю. Хочу присмотреть себе молодую, тугую, немятую.
– А как же я?
– Не переживай, ты останешься при мне.
Марья сделала эмоциональное усилие и распахнула дверь. Прощально глянула на бывшего мужа. По его взгляду поняла, что он догадался о её присутствии. Злорадно усмехнулся в свои ароматные усы. Марья затворила дверь и вернулась в текущее время в квартиру пэпэ.
Что с ней было! Земля горела у неё под ногами. Она не знала, куда ей бежать и где спрятаться от этого мира, полного подлости и предательства. Впрочем, точно такой же предательницей считает её Свят. У Романова с её любовницей она фигурирует как «эта дура».
Марья переписала видео и отправила копии Романову, Огневу и Ивану. Быстро смоталась в "Сосны", собрала вещи, сбегала в посёлок к банкомату, обналичила карты и уже собралась исчезнуть. Но тошнота и слабость не проходили. Её качало, ноги нудели. Она собрала остатки сил, переместилась обратно к Андрею и прилегла на кровать. Мысли путались, её бросало то в жар, то в холод.
"Изображал из себя праведника, а сам устроил гарем из разносортных баб. Я застала его с многолетней любимицей. Андрей, знавший о борделе, как бы нечаянно меня на него вывел. Эти двое сражались друг с другом, но не из-меня. Я играла роль биты. Или лома. Им обоим меня не жалко. Хотя Андрей проявлял сочувствие. Но им было всё равно, что при каждом ударе друг по другу больше всего перепадает мне. Хрясь, бум! Им – по одному удару, мне – два.
Марья размяла сведённую судорогой мышцу шеи и продолжила думать:
«Будуар! Давай включим холодную голову. А не мог его сгенерировать Андрей? Подогреть мою ревность и проследить, чтобы моё воображение населило его Романовым и брюнеткой? И тогда Романов – жертва. Но нет же, Романов был таким реальным! И его любовница тоже. Этот тип изначально был развратником! Весь в папашку. А Зуши, спасая мою психику и проект золотого тысячелетия России, прикрыл Романова. Пожалел меня, блаженную... И внушил мне, что это я сама всё напридумывала».
Марья незаметно уснула. Проснулась от тихих голосов в столовой. Там шла беседа. Марья затаила дыхание и прислушалась. Потом бесшумно поднялась и прокралась поближе к двери. Села на пол и стала слушать.
Речь толкал хозяин квартиры Огнев:
– Ваня хотел прийти поддержать мать, но я счёл нужным напомнить ему о твоём запрете видеться с ней. И вообще сперва решил перетереть с тобой, многоуважаемый помазанник. Видишь её рюкзак? Она собралась дать дёру. Я наслал на неё физическую слабость, чтобы она не могла двинуть ни ногой ни рукой. Марья вышла из состояния турбулентности и теперь элементарно спит. Но нам надо её тормознуть. Иначе мы её потеряем.
Романов что-то пробормотал себе под нос, Марья не расслышала. Огнев сказал обречённо:
– Вряд ли. Не прокатит.
Тогда Романов взбеленился:
– Да пошла она лесом! Отвалите оба от меня! Проект «Марья Романова» закрыт. Я возвращаю ей фамилию Корнеева. Ты вправе дать ей свою. И сделай так, чтобы больше она не попадалась мне на глаза никогда и нигде. Я запрещаю ей подходить к детям! На семейных праздниках её не должно быть. Видео удали! Ванька это уже сделал. Я больше не хочу видеть эту чокнутую на всю бошку! Делай с ней что хошь, мне пофиг. Я всё сказал. Мне пора.
Марья стала хватать воздух ртом и завалилась набок. Андрей почувствовал это, вбежал в комнату, поднял её на руки и перенёс на постель, а затем сделал несколько пассов над её головой. Романов не дождался его и исчез.
Марье стало легче. Она села, закинула руки за голову и сказала:
– Андрей. Что происходит?
– Романов устал бороться. Завтра мы с тобой встретимся на том мосту в четыре утра. Время сделало петлю. Мы возвращаемся в исходную точку. Свята там не будет. Я найду тебя с первыми лучами рассветного солнца, всю продрогшую, беззащитную. Ты вежливо подашь мне квадратик бумаги с объявлением и попросишь позвонить по телефону. Я прочту и всё пойму. Предложу тебе руку помощи. Сниму косуху и надену на тебя. Скажу, что я тоже оживший. Мы обнимемся крепко-крепко и расскажем друг другу истории своего появления в этом мире.
Марья заинтересовалась и подключилась:
– А дальше?
– Мы найдём твою бабушку через базу данных спустя десять минут. На потрясение, охи-ахи уйдёт час. Бабушка свяжется с Королёвым, тот примчится и всё устроит. На следующий день ты уже будешь с документами. И ещё спустя короткое время – зачисленной в лучший вуз страны на коммерческой основе. Потому что я экспроприирую достаточно денег из банков-казнокрадов, чтобы оплатить четыре года твоего обучения. И буду помогать тебе как твой законный муж.
– Как было бы здорово, Андрей.
– Королев сведёт нас с Самим, и тот оценит наш потенциал. Через некоторое время я стану его преемником, а потом и государем. И все реформы проведём намного быстрее и эффективнее, потому что ты не будешь страдать и маяться от бесконечных разборок. Твоя нервная система останется крепкой, потому что никто не будет её расшатывать. Будем жить и делать общее дело спокойно, радостно и без разрушительных потрясений!
Марья лежала с закрытыми глазами и не видела тарелку с едой, которую Андрей принёс в постель.
Спросила:
– Ты не сердишься, что я ничего не приготовила? Мне было дурно, а в таком состоянии готовить нельзя.
– А сейчас тебе как?
– Лучше.
– Надо поесть.
– Так нечего же.
– Открой рот.
Марья послушно открыла. Огнев нацепил на вилку вареник, макнул его в сметану и поднёс к ней, и она тот вареник с наслаждением сжевала.
– Фух, полегчало. Андрей, тот романовский бордель – это твоя работа?
– Сперва ещё один вареник.
Марья послушно съела второй. В её голове прояснилось.
– Андрей, почему? – и залилась слезами.
– Знал, что ты проросла в него, но не думал, что так глубоко. И теперь мне грустно, потому что тебе плохо. Я думал, что если отобью тебя у него и подарю тебе себя всего без остатка, ты оценишь это, проникнешься, впустишь меня в себя целиком, и мы на славу заживём!
– Заживём! Надеюсь, на этот раз уже стабильно. Он больше не будет отыгрывать назад, потому что сам отказался от меня, а я всецело подчиняюсь тебе.
– Я всё сделал, чтобы ты стала моей.
– И тот будуар создал?
– А то!
– А это честно?
– А честным было те видео, которые сгенерировало твоё воображение, рассылать ему, мне и сыну?
Марья поникла:
– Я была уверена в реальности происходившего.
– Марья, ты настоящий подрывник. Обладаешь талантом разрушать бастион, который ради тебя и вокруг тебя возводит мужчина. Романов строил-строил, но ты мечтала обо мне и мучила Свята. Теперь пришла моя очередь возводить крепость для нас с тобой, а ты уже ностальгируешь по нему. Не пробросайся!
Марья кинулась к Андрею на шею.
– Твоя правда. Спасибо за поучение.
– Марья, я не израсходовался за эти годы, меня прёт! Теперь ты официально моя и я больше не чувствую себя вором. Некоторое время буду навязчивым, не могу управлять этим жаром.
Марья смутилась:
– Андрюш, у меня дежавю. Кое-кто говорил мне то же самое.
– Любишь меня?
– Не любила бы – не плакала бы по тебе, когда была с ним.
– Ну и судьба у тебя!
...Их супружеская жизнь сразу же обрела гармонию. Андрей перестал стесняться своей ненасытности. Мягко и ласково подчинил себе жену. Она стала смотреть на него снизу вверх, и покровительственные нотки навсегда исчезли из её голоса. Их заменили почтение и обожание. Ей всё время хотелось его ласк, он это знал и не жадничал, понимая, что благодарность её обернётся для него радостью обладания ею.
Время летело, год сменял год. Марья во время романовских торжеств, на которые Огнева звали одного, отправлялась в "Сосны".
Ей было хорошо и безмятежно в обществе зверей и птиц дальнего леса, который она знала наизусть и исходила вдоль и поперек. Зелёный друг был её утешителем и вдохновителем. Сидя на пне в окружении животных, она переговаривалась с ними, выслушивала, расспрашивала.
Одновременно тюкала пальцами по клавиатуре планшета, нанизывая строчка за строчкой – киносценарии. Набралось четыре: о Каине и Авеле, о древнейшем небесном посланце Енохе, о пламенном пророке Илие и о царе Давиде.
Она перемещалась силой мысли в седые библейские времена и затем с пулеметной скоростью фиксировала подсмотренные ситуации, обороты речи, детали одежды. Вокруг неё толпились духи участников и очевидцев событий, её окружали ангелы, которые подсказывали ей, что уточнить, добавить или убавить. По этой причине в её произведениях ощущался эффект присутствия.
Марья так погружалась в эти экскурсы в прошлое, что Андрею приходилось силком вытаскивать её из ментальных странствий. Он отдал ей свой кабинет в резиденции, куда она пряталась в часы вдохновения, и муж только бесшумно подносил ей еду, чтобы жена не померла с голодухи.
Все четыре сценария патриарх прочитал залпом. Он был потрясен. Немедленно отдал распоряжение отстроить в ближнем Подмосковье киностудию для съёмок фильмов под непосредственным Марьиным руководством.
Она носилась с этим поручением, то и дело тормоша мужа. И он с наслаждением ей во всём помогал. Слух о новоделе долетел и до романят. Её дети думали, что мать заливается слезами по отцу, а она, оказывается, с головой нырнула в творчество. Они дико тосковали по маме, но отцовский запрет на свидания с ней нарушить не осмеливались.
Первыми в лесу на пеньке нашли её Иван, Марфа и Веселина. Марфинька вытащила из своего Радова координаты наиболее часто посещаемых Марьей полянок, сообщила их брату и сестре, и они добрались туда, кликнув алабаев.
Когда Марья увидела своих бесстрашных детей – боевое ядро романят, то разревелась от счастья. Бросилась к ним с криком радости. Они долго стояли, обнявшись, не в силах оторваться друг от друга.
Дети принесли матери корзину вкуснотени, а она вкратце рассказала им о своём кинопроекте. Вслух помечтала, что видит в некоторых ролях своих ребят.
– Кого кем, мам?
– Вам интересно?
– Скажешь тоже! Ты, мамочка, гениальная писательница и актриса! И в нас есть твой генетический отблеск, – сказал Иван.
– Ненаглядные мои. Как бы я хотела видеть вас в моих фильмах! Там есть где показать ваш внутренний космос! Ваню я вижу в образе Илии. Веселину в качестве Вирсавии. Ты, Марфа, – готовая Ева, мать Авеля и Каина. Только потянете ли вы эту бездну страданий? Там такие страсти, что не приведи Господь!
– Мам, дашь нам почитать сценарии? – спросила Марфа.
– Непременно! Но с условием, что вы сохраните секрет сами знаете от кого, чтобы он на вас не изволил разгневаться. И от всех остальных. Чтоб не сглазили. Но если кто из романят изъявит желание глянуть, то пусть приобщаются.
Ретроспектнувшийся Романов, сидя на соседнем пне, усмехнулся, выслушав конспиративные наставления матери детям. Он давно наблюдал за экс-женой, любил её походы в чащи, когда она была совсем одна на лоне девственной природы.
И теперь задумался, что ему делать с ослушавшимися романятами. С одной стороны, было жестокостью отлучить их от матери. Но с другой, они полностью зависят от него и должны исполнять его волю. А его воля – сделать жизнь этой негодяйки невыносимой.
Увы, она быстро отплакалась по нему и переключилась на свои записульки. Как птичка – погоревала с минутку и поскакала чирикать дальше.
Романов не мог и не хотел её простить, а тем более, видеть. Но и не видеть её тоже не мог. Поэтому периодически выслеживал Марью ретроспективно, наблюдая за её жизнью.
Марья знала о незримой публике: ангелах и духах, поэтому вела себя всегда и везде продуманно, словно на людях, не допуская даже грамма некрасоты. Эстет Романов всегда получал зрительское удовольствие.
Когда тройка активистов ретировалась, съев вместе с матерью свои гостинцы, Романов подсел к Марье ещё ближе и стал её рассматривать.
Такое родное и такое чужое личико. Тени от ресниц на персиковых щечках длинные. Веснушки на задорном носике. Губы просят, чтобы их поцеловали. Четвертый год уже он их не пробовал на вкус. Романов потянулся к ней. Марья замерла. Он коснулся её губ своими, и она отреагировала. Блин, она чувствует его, своего мужчину. Значит, любит. Но ему нет дела! Она ему противна! Но тогда какого лешего он таскается за ней по лесам?
Романов запрещал себе думать об этой мерзавке, которая на пару с Огневым оклеветала его перед детьми, да ещё так убедительно. Наложил эмбарго! Но думал о ней двадцать четыре на семь. А в последнее время стал мечтать о встрече с ней. Грезить о поцелуях и объятьях. Как распоследний дурак.
В тот день Марья, со дня на день ожидавшая сообщения, что студия готова к съёмкам первого фильма, отправилась в лес. Стоял тёплый июльский день. Марья выкупалась в лесном озере и лежала на траве, обсыхая и тюкая пальцами в монитор смотрофона. Она перечитывала последний диалог трёхсотлетнего Еноха, живьём вознесённого на небо, с сыном Мафусаилом в честь тысячелетнего юбилея второго.
Её глаза устали от монитора, поэтому она аккомодировала зрение на дальних объектах. Закинула руки за голову и стала смотреть на изумрудные кроны деревьев.
И вдруг вместо листвы она увидела лицо Романова. Испуганно протёрла глаза – видение не исчезло, а даже приблизилось, потому что это был он собственной персоной.
Он прилёг рядом, и горячие его руки уже ощутимо забегали по ней вдоль и поперек. Марья вспомнила, что лежит в чём мать родила, и стала шарить рукой в поисках одежды. Но Романов нашёл её раньше и забросил в кусты.
Более того, сбросил рубашку и поцелуями обездвижел её. Разум Марьи пытался протестовать. Но плоть победила.
– Свят, зачем это? – спросила она заплетающимся языком. – Мстишь Андрею? Но ведь я не орудие возмездия, а живой человек.
– Ты что, не допускаешь мысли, что я этого живого человека люблю? Что думаю о тебе постоянно?
– Неожиданно.
– Плюс Андрей заслужил развесистых рогов.
– Ты грубо разрушаешь наше семейное счастье.
– Точно так же, как он разрушил наше!
Марья попыталась оттолкнуть его, но вместо этого притянула к себе. Собрав остатки воли, пролепетала:
– Это неправильно.
– Тогда сама направь, – хрипло приказал он и закрыл её рот поцелуем. И дискуссия прекратилась.
Возвращались из лесу в обнимку.
– Мне придётся признаться Андрею! – сказала она, прощаясь со Святом под старым дубом.
– Само собой.
– Я виновата во всём плохом, что творится между нами.
– А я, по-твоему, мимо пробегал?
– Свят, но ведь у тебя наладилась своя жизнь. Я не хочу причинять боль ни Андрею, ни твоей женщине.
– Моей женщине? Кого ты имеешь ввиду? Нарисованную твоей буйной фантазией?
Марья усмехнулась.
– Брось. Зная твой темперамент, трудно представить, чтобы ты целибатничал три года.
– Представь себе, целибатничал и – по твоей вине! А после инсульта мне даже полезно было воздержание. И вот я полон сил для дальнейшего опыления моего цветка.
– Но есть деталь: я замужем. Меня опыляет супруг.
– Твоему нынешнему мужу ничего не мешало опылять тебя, когда ты была моей законной супругой. Почему бы и мне теперь не действовать симметрично?
– Не поспоришь.
Марья кривенько улыбнулась и тихо спросила:
– Но ведь ты велел мне не появляться тебе на глаза. Никогда! Вычеркнул меня из своей жизни. Зачем снова приглашаешь?
– Ничего я не вычёркивал. Тогда я был в состоянии аффекта. Люблю тебя, Марунька! Ни дня не забывал. Наоборот, чем ты дальше, тем нестерпимее боль разлуки с тобой.
– А будуар?
– Ну нет там ничего! Хочешь, прямо сейчас туда вместе двинем? Есть старинная музейная опочивальня Николая Второго, открытая для посещений. Огнев сгустил ситуацию, зная твою обидчивость и нежелание разбираться. Сыграл на этом, как на пианино! А ты повелась.
– Но ты мог тогда всё это объяснить по свежим следам.
– Терпелка в тот момент закончилась! Я же не железный. Это Андрюшка у нас кремень-мужик и мега-манипулятор! Надавил на твою ревнивость и на мою гневливость. И мы стали игрушками в его лапах, как это ни горько сознавать!
Продолжение Глава 174.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская