Лагерь для военнопленных. Тот же вечер
Воронин и Федотов вошли в небольшую комнату в административном здании лагеря. За столом сидел среднего роста человек в летной куртке Люфтваффе без знаков различия. На вид ему было за сорок, но глубокие морщины вокруг глаз и седина на висках делали его старше.
— Майор Курт Ланге? — спросил Воронин по-немецки, вспоминая уроки иностранного языка в школе.
Немец поднял голову и внимательно посмотрел на вошедших.
— Ja, — коротко ответил он.
— Я — старший лейтенант Воронин, командир группы штурмовиков, которая атаковала ваш аэродром сегодня днем. Это — старшина Федотов, мой воздушный стрелок.
Ланге медленно поднялся и слегка наклонил голову.
— Рад познакомиться с достойными противниками, — произнес он на удивительно хорошем русском с легким акцентом. — Операция была проведена мастерски. Особенно эффективным оказался удар реактивными снарядами по складу с боеприпасами.
Воронин был удивлен как знанием языка, так и спокойным тоном немецкого аса.
— Вы говорите по-русски? — не удержался он.
— Моя мать была из русских немцев Поволжья, — пояснил Ланге. — В детстве я часто бывал у родственников в России. До войны, конечно.
Он указал на стулья напротив.
— Присаживайтесь, если можно. Я попросил об этой встрече не только из праздного любопытства. Мне важно понять... некоторые вещи.
Воронин кивнул, и они с Федотовым сели. В углу комнаты стоял переводчик НКВД, готовый вмешаться в любой момент, но пока он молчал, позволяя беседе идти своим чередом.
— Вы летаете на Ил-2, — утвердительно произнес Ланге. — Мы называем эти машины «бетонными самолетами» или «Черной смертью». Они стали нашим проклятием в последние два года.
— А ваши «Штуки» были нашим проклятием в первые два года войны, — заметил Федотов.
Ланге кивнул.
— Именно поэтому я хотел встретиться с вами. Своего рода... смена караула в небе. Когда-то наши Ju-87 господствовали над полем боя, теперь эта роль перешла к вашим Ил-2. Меня интересует ваш взгляд на эту эволюцию.
Воронин задумался, не совсем понимая, к чему клонит немецкий ас.
— Эволюция? — переспросил он. — Я бы сказал, что наши авиаконструкторы просто создали машину, лучше приспособленную для поддержки наземных войск в условиях сильного противодействия. Бронирование Ил-2 позволяет нам входить в зону плотного зенитного огня и выходить из нее.
Ланге слегка улыбнулся:
— Именно! Вот мы и подошли к сути. Видите ли, когда создавался Ju-87, никто не предполагал, что придется воевать в условиях отсутствия господства в воздухе. Наша доктрина строилась на молниеносных кампаниях, где Люфтваффе быстро уничтожало авиацию противника и обеспечивало полное превосходство в небе. В таких условиях «Штука» была идеальным инструментом — точным, надежным, эффективным. Но ваши конструкторы...
Он покачал головой с выражением профессионального уважения.
— Ваши конструкторы сразу создавали машину для суровой реальности — когда истребительное прикрытие не всегда доступно, когда приходится прорываться через огонь зениток, когда каждый вылет может стать последним. И они были правы! Ил-2 оказался идеальным штурмовиком для тотальной войны.
Воронин молчал, обдумывая слова пленного немца. Во многом Ланге был прав. Но была и другая сторона...
— Знаете, майор Ланге, — медленно произнес он, — дело не только в концепции самолета. Дело еще и в людях. В начале войны у вас было много опытных пилотов, прошедших Испанию, Польшу, Францию. А многие наши летчики часто имели очень мало часов налета. не было боевого опыта. Но мы учились. Быстро учились. На собственных ошибках, на крови товарищей. И теперь...
— Теперь ситуация перевернулась, — закончил за него Ланге. — У нас осталось мало опытных пилотов, а обучение новых проходит наспех. В то время как ваши летчики накопили огромный боевой опыт.
Он посмотрел на Федотова.
— Вы, например. Воздушный стрелок. Наверняка на вашем счету есть сбитые немецкие истребители?
Федотов немного смутился.
— Три подтвержденных, — ответил он.
— Три подтвержденных, — повторил Ланге с уважением. — Видите? Даже стрелок на вашем штурмовике более эффективен, чем многие наши истребители. И это не случайность. Это результат эволюции войны.
Воронин заметил, что глаза немецкого аса лихорадочно блестели. Казалось, для Ланге этот разговор был не просто беседой с противником, а чем-то важным лично для него.
— Можно задать вам вопрос, герр Ланге? — спросил Воронин. — Почему опытный офицер, командир эскадрильи, оказался в плену? Вы могли эвакуироваться на одном из уцелевших самолетов.
Ланге печально улыбнулся.
— Хороший вопрос, лейтенант. Сначала я действительно думал спасти хотя бы три оставшиеся машины. Но после налета вашей группы мы лишились всего — топлива, боеприпасов, запчастей. Даже если бы мы долетели до ближайшего немецкого аэродрома, эти самолеты уже не вернулись бы в строй. Поэтому я приказал уничтожить их и попытался вывести людей к своим. Но... — он развел руками, — ваши разведчики оказались быстрее.
Он помолчал секунду, а потом добавил тише:
— И, если быть честным, я устал, лейтенант. Пять лет войны. Я видел гибель друзей, эскадрилий, целых авиагрупп. Видел, как превосходство переходило от нас к вам. Видел, как наши «несокрушимые» «Штуки» становились беззащитными мишенями для ваших истребителей и зениток. Видел, как ваши Ил-2 превращались из одиночных машин в грозные армады, сметающие все на своем пути. И я понял, что это конец. Для меня, для эскадрильи, возможно — для всего Рейха.
— Вы сдались добровольно? — прямо спросил Федотов.
Ланге напрягся.
— Нет, старшина. Я выполнял свой долг до конца. Но когда нас окружили, я не стал приказывать людям сражаться до последнего. Это было бы бессмысленной тратой жизней. Война для нас закончилась.
Воронин подумал, что, возможно, немецкий ас все-таки предпочел плен самоубийственной попытке прорыва. Но обвинять его в этом не мог. Любой человек имеет пределы.
— У меня к вам встречный вопрос, лейтенант Воронин, — внезапно сказал Ланге. — Ваш Ил-2 — машина с невероятной живучестью. Но были ли ситуации, когда вы думали, что не вернетесь домой?
Воронин помедлил, решая, стоит ли откровенничать с противником. Но затем кивнул.
— Да, были. В прошлом месяце под Кировоградом нас перехватили четыре FW-190. Федотов сбил один, но остальные буквально изрешетили нашу машину. Мотор работал с перебоями, часть приборов вышла из строя, управление едва слушалось. Мы еле дотянули до нашей территории.
— Девяносто две пробоины насчитали, — добавил Федотов. — В том числе семь в бронекорпусе. Но все жизненно важные узлы уцелели.
Ланге задумчиво кивнул.
— А знаете, сколько попаданий выдерживает Ju-87 до критических повреждений? — спросил он. — По нашей статистике — от трех до пяти. И это в лучшем случае. Один удачный снаряд или очередь в двигатель — и машина падает. Никакой броневой защиты, кроме пилотской спинки. Теперь вы понимаете, почему мы называем ваши Ил-2 «бетонными самолетами»?
Он помолчал, а потом неожиданно спросил:
— Скажите, лейтенант, а вы когда-нибудь атаковали гражданские объекты? Жилые кварталы, больницы, школы?
Воронин напрягся, почувствовав подвох.
— Нет. Наши цели — военные объекты. Танки, артиллерия, аэродромы, склады, колонны войск.
Ланге грустно улыбнулся.
— И в этом еще одно различие наших подходов. Ju-87 — высокоточное оружие. С пикирования он мог поразить цель размером с танк с высокой точностью. Но наше командование часто направляло нас на бомбардировки городов, чтобы сломить сопротивление мирного населения. Варшава, Роттердам, Белград... Это были не военные операции, а террор. И многие из нас выполняли эти приказы, не задумываясь.
Воронин заметил, что переводчик НКВД в углу напрягся и что-то записал в блокнот. Видимо, откровения Ланге имели ценность для советской разведки.
— А потом война пришла на нашу сторону, — продолжил Ланге. — И я увидел, как ваши Ил-2 методично уничтожают наши танки, артиллерию, колонны снабжения. Но почти никогда не атакуют гражданские объекты. Это... заставило меня задуматься.
Федотов нахмурился.
— Вы забыли о бомбардировках Ленинграда, Киева, Минска? О расстрелах мирных жителей с воздуха на дорогах во время эвакуации?
Ланге опустил глаза.
— Нет, не забыл. И это еще одна причина, почему я не особенно сопротивлялся, когда нас окружили ваши солдаты. Я понимаю, что заслуживаю наказания. Мы все заслуживаем.
В комнате повисла тяжелая тишина. Воронин смотрел на немецкого аса и видел в нем сломленного человека, который осознал масштабы катастрофы не только для себя лично, но и для своей страны.
— Что вы планируете делать дальше, герр Ланге? — спросил он наконец.
— Выжить, — просто ответил немец. — Вернуться домой после войны, если это будет возможно. И, может быть, написать книгу. О взлете и падении «Штук». О том, как Ил-2 изменил лицо воздушной войны. О том, как менялось соотношение сил на Восточном фронте. Я думаю, это важно — сохранить эту историю для будущих поколений.
Он посмотрел прямо в глаза Воронину.
— Вы победили, лейтенант. Не только меня и мою эскадрилью. Вы победили саму идею блицкрига, молниеносной войны. Ваши конструкторы, ваши заводы, ваши летчики создали и освоили оружие, против которого у нас нет защиты. И это конец не только для «Штук», но и для всей немецкой военной машины. Я понял это еще год назад, но большинство наших командиров отказываются это признать.
Переводчик НКВД кашлянул, давая понять, что пора заканчивать беседу. Воронин кивнул и поднялся.
— Прощайте, герр Ланге. Возможно, после войны вы действительно напишете эту книгу. И возможно, мы с Федотовым даже прочитаем ее.
Ланге встал и вытянулся, по старой привычке щелкнув каблуками.
— Aufwiedersehen, лейтенант Воронин, старшина Федотов. Желаю вам остаться в живых до конца этой войны. И...
Он помедлил, словно не решаясь произнести последнюю фразу.
— И берегите ваши «летающие танки». Они заслужили место в истории авиации не меньше, чем наши «Штуки».
Когда они вышли из комнаты, Федотов выглядел задумчивым.
— Странный он какой-то, — произнес стрелок. — Я думал, немецкие асы — все заносчивые фанатики. А этот... будто уже смирился с поражением.
— Он просто реалист, — ответил Воронин. — И, возможно, видит дальше многих своих товарищей. Он прав в одном — наш Ил-2 действительно изменил ход войны в воздухе. Так же, как их «Штука» изменила его в тридцать девятом. Но время «Штук» прошло. Теперь небо принадлежит нам.
Они вышли на морозный воздух. Над лагерем медленно опускались сумерки. Где-то вдалеке слышались раскаты артиллерии — бои за ликвидацию Корсунь-Шевченковского котла продолжались.
— Знаешь, что странно? — сказал вдруг Федотов. — Когда он говорил о различиях между Ju-87 и Ил-2, я вдруг подумал: это ведь как различия между Германией и Россией. Они любят точность, порядок, выверенные удары. А мы — мощь, надежность, способность выстоять под ударами судьбы.
Воронин улыбнулся.
— Философствуешь, Ваня? Может, тоже книгу напишешь после войны?
— А что? — хмыкнул Федотов. — Назову ее «Тысяча и один вылет на Ил-2». Думаешь, не найдется читателей?
Они рассмеялись и направились к машине, которая должна была отвезти их обратно на аэродром. Завтра предстоял новый день и новые боевые вылеты. Война продолжалась, но теперь у них была твердая уверенность в победе.
Не забудьте подписаться на канал, чтобы не пропустить новые истории.
Понравился рассказ? Можно поблагодарить автора 👇👇👇👇👇👇👇