Дима припарковал Хавейл рядом с гаражом деда. Из-за приоткрытой двери доносился стук металла — Кирилл Андреевич, как обычно, возился с УАЗом.
Дима заглянул в гараж. Дед лежал под машиной, виднелись только ноги в потрепанных джинсах.
— Деда, мы же на рыбалку собирались.
Кирилл Андреевич выбрался из-под УАЗа. Руки в машинном масле, на лбу — полоса грязи.
— А, внук. Рано ты. Я с карданом вожусь.
Дед заметил машину за спиной Димы.
— Новая, что ли?
— Хавейл. Три недели назад взял.
Кирилл Андреевич обтер руки ветошью и вышел из гаража
Обошел машину, постучал по крыльям, проверил двери.
— Нормально сделали китайцы, — сказал он. — Но с КамАЗами не сравнить.
— Опять с твоими КамАЗами, — вздохнул Дима. — Так собираешься на рыбалку или нет?
Дед молча показал на кардан, лежащий на верстаке.
Дима посмотрел на часы, потом на лицо деда. Тридцать два года за рулем, почти всю жизнь на дорогах. А Дима даже не спрашивал толком про его работу.
— Знаешь, что, давай без рыбалки сегодня. Поедем ко мне на дачу, шашлык сделаем, ты мне про свою работу расскажешь. Я даже запишу, если не против.
Дед удивленно поднял брови.
— Зачем тебе это?
— Интересно. Ты ж столько всего видел.
На даче Дима занялся мангалом, а Кирилл Андреевич сел в кресло на веранде.
— Ну давай, включай свой диктофон, — сказал он, когда внук принес ему чай.
Дима нажал кнопку записи и сел напротив.
— Как ты вообще стал дальнобойщиком?
— После службы не знал, куда податься. Отец, твой прадед в автоколонне механиком работал, он и позвал. Пошел сначала помощником на ЗИЛ-130, потом на ГАЗ-53 пересел. А в восемьдесят первом дали КамАЗ-5320.
Дед отпил чай.
— Тогда КамАЗы только начали выпускать. Мне двадцать три было. Сел за руль — и как будто сразу прирос. Восьмиступенчатая коробка, двигатель мощный. Не то что сейчас — автоматы. Там каждую передачу нужно было слышать. Мотор подсказывает, когда переключаться.
— Как это слышать?
— По звуку, по вибрации. Двигатель напрягается — пора переключать. Начинает захлебываться — перекрутил. Через месяц уже на автомате всё делаешь.
Дима перевернул мясо.
— А мама говорила, ты брал ее с собой в рейсы.
— Было пару раз, когда она маленькая была. Летом, в отпуск к бабушке в Белгород. Никаких путевок тогда не брали, а тут и ребенка отвезти, и заработать можно.
Кирилл Андреевич вытянул ноги.
— В дороге одному тяжело, особенно на длинных рейсах. Две-три недели колесишь, с тобой только приемник. Да еще ответственность — груз довезти, машину сберечь.
Он поставил пустую чашку
— В восемьдесят третьем гнал в Ташкент оборудование. Жара, дорога плохая. И тут насос полетел, прямо в степи. Сейчас просто — звонок, и через час эвакуатор. А тогда — стой и жди. Два часа простоял, потом ЗИЛ проезжал. Остановился узбек, в годах уже. По-русски плохо говорил, но понял все. До кишлака довез, там переночевали, насос нашли.
— А какой рейс самый запомнившийся? — спросил Дима.
— В девяносто первом, когда Союз распался. Запчасти для ВАЗа из Польши везли. Колонна — сорок машин из «Совтрансавто». Я тогда на МАЗ-504В пересел, на международные рейсы. И встали мы на границе. Никто нас не пропускает, ни туда, ни сюда. Непонятное время было.
Дед взял яблоко из вазы.
— Наш старший, Михалыч, собрал всех: «Мужики, у нас в двух машинах скоропорт. Что делать?» Решили хитрить. Перегрузили всё в одну машину, поставили первой. И стали давить — не силой, переговорами. Михалыч там что-то решал с начальством, мы просто стояли, не глушили моторы. День ждали, два. На третий пропустили.
— А часто машины ломались? — Дима проверил готовность мяса.
— По-разному. КамАЗы надежные, но капризные. Карбюраторы часто барахлили. Едешь по трассе, и мотор вдруг чихать начинает. Останавливаешься, копаешься. Инструмент всегда возил с собой.
— Сам чинил?
— А кто еще? Посреди дороги механика не найдешь. Выручали другие водители. Правило было — видишь стоящий грузовик, остановись, спроси, нужна ли помощь.
Дима снял шашлык.
— Сейчас такого, наверное, нет.
— Не знаю, — пожал плечами Кирилл Андреевич. — Давно не езжу. Но раньше помогали всегда. На трассе все равны.
— А это правда, что вы машинам имена давали?
— Да, обычно так делали. У меня второй КамАЗ, 54112, был Искрой. Красный, в металлике. Имя само прилипло.
Кирилл Андреевич помолчал.
— В восемьдесят пятом везли оборудование на КрАЗ в Кременчуг. Зима, метель. Под Курском в сугроб засел. Пошел пешком до поста, а на дороге — ни души. Потом ЗИЛ-130 подобрал, прапорщик ехал. Довез до части, там майор Северцев помог — дал два тягача на базе Урала. Вытащили мою Искру.
— А почему ты ее так назвал? — Дима разложил мясо по тарелкам.
— Ничего специально не придумывал. Просто красная была, яркая. Техника — она как напарник. Одна машина подходит тебе, другая — нет. С Искрой у меня сразу всё сложилось.
— А что с ней потом стало?
— В девяносто третьем списали. Сокращения начались, старые машины списывать начали. Дали КамАЗ-5410, но к нему уже не привык так.
Они принялись за шашлык
— Когда ты на международные рейсы пересел? — спросил Дима, прожевав кусок мяса.
— При Горбачеве, в восемьдесят седьмом. Стали открываться границы, появились контракты с заграницей. Начали возить грузы в Польшу, Чехословакию, потом дальше — Германия, Австрия.
— И как тебе за границей было?
— Поначалу непривычно. Дороги ровные, заправки чистые. Но и требования… — тахограф стоит, все по минутам расписано. Языка не знал, только самое необходимое выучил — заправиться, поесть, проблему с машиной объяснить.
— Самый длинный маршрут какой был?
— От Бреста до Владивостока в девяносто втором. Почти десять тысяч километров. Колонной шли, пять машин. Месяц в пути.
Дед отложил вилку и посмотрел на горизонт.
— Ехать через всю страну — это особое чувство. Видишь, как всё меняется. Запад — деревни аккуратные, дома крепкие. Центральная Россия — поля, леса. Урал — горы. Сибирь — тайга бесконечная. Дальний Восток — сопки. И люди разные. Говор, обычаи, еда.
— Страшно не было? Девяностые все-таки.
— Бывало, — кивнул Кирилл Андреевич. — Особенно когда на трассе чистить начали. Старались ездить вместе, не останавливаться где попало. Возили деньги, права в тайнике под сиденьем. Но в основном обходилось.
Дима подлил деду чай.
— Никогда не хотел бросить эту работу?
— Думал иногда, особенно когда детей подолгу не видел. Возвращаешься из рейса — а дочка уже на голову выше. Что-то важное пропустил. Но потом опять садился за руль и понимал — моё это. В дороге ты сам себе хозяин. Только ты, машина и трасса.
— А бабушка как к этому относилась?
— Поначалу тяжело было, с маленькими детьми оставалась одна. Но понимала, что работа такая. Я всегда что-нибудь привозил из поездок — гостинцы разные, сувениры. Она ждала.
Дима глянул на часы — разговор шел уже больше трех часов.
— Не скучаешь по дороге сейчас?
— Иногда снится, — улыбнулся дед. — Как будто опять за рулем, везу что-то важное. Но это только сны. Годы свое берут, реакция не та. Молодым дорогу уступать надо.
Он допил чай.
— Знаешь, что в работе ценил больше всего? Свободу и людей. Если случалась беда в пути, никогда один не оставался. Обязательно кто-то останавливался, помогал чем мог. Понимали — сегодня ты, завтра тебе.
— А сейчас, наверное, уже не так, — сказал Дима.
— Не знаю, — пожал плечами Кирилл Андреевич. — Может, и так.
Он посмотрел на внука
— Спасибо, что спросил. Давно так не говорил об этом.
По дороге домой они молчали. Подъезжая к дому деда, Дима сказал:
— Слушай, а давай на следующих выходных съездим куда-нибудь. Ты мне покажешь свои места, дороги, о которых рассказывал.
Кирилл Андреевич посмотрел на внука:
— Зачем тебе это?
— Интересно. Для себя, для детей моих когда-нибудь.
Дед кивнул:
— Хорошо. Только на твоем Хавейле не поедем. Мою буханку возьмем. Там, где я покажу, твоя машина не пройдет.
— Договорились.
Кирилл Андреевич вышел из машины и, закрывая дверь, сказал:
— В субботу в семь утра будь готов. Поедем туда, где я начинал.
Дома Дима переслушал запись. И вдруг понял, что эти истории — не просто воспоминания пожилого человека. Это часть жизни, которую он видел через лобовое стекло грузовика. Часть истории его семьи. И он рад, что успел спросить, пока не поздно.