— Лиз, ты серьёзно? Они уже едут? — я стою в ванной, зубная щётка застыла в руке, пена от пасты стекает по подбородку. Зеркало запотело, и моё отражение — как призрак, размытое и злое.
Лиза сидит на краю ванны, теребит полотенце, глаза бегают. Она всегда так делает, когда нервничает, — крутит что-нибудь в руках, будто это её спасёт от правды.
— Андрей, я не знала! Мама позвонила только что, сказала, что они уже на подъезде. С тётей Галей и её сыном, этим… как его… Вовой. Я не могла их не пустить, ты же понимаешь! — её голос дрожит, но в нём уже проскальзывает привычная защита, мол, это же семья, что я могу сделать?
— Понимаю? Лиз, я понимаю, что у нас холодильник пустой, а я после смены как выжатый лимон! И ты хочешь, чтобы я сейчас улыбался твоей маме и её кодле? — я сплёвываю пасту в раковину, вытираю рот тыльной стороной ладони. В груди жжёт, будто кто-то поджёг старую газету.
— Не называй их кодлой! — Лиза вскидывается, полотенце падает на пол. — Это моя семья, Андрей! Они не чужие!
— Ага, не чужие. Только почему-то всегда заявляются без звонка, как тараканы на свет. — Я бросаю щётку на полку, она звякает о стакан. — И всегда в самый неподходящий момент.
Мы с Лизой женаты семь лет. Познакомились в универе, она была тихой отличницей с длинной косой, я — раздолбаем с гитарой и мечтами о большом бизнесе. Мечты, конечно, накрылись медным тазом — теперь я инженер на заводе, тяну смены по двенадцать часов, а Лиза преподаёт литературу в школе. Живём в двушке на окраине, ипотека, как гиря на шее, но мы держимся. Или держались, пока её родня не начала свои набеги.
Тёща, Ираида Николаевна, — женщина-трактор. Шестьдесят пять лет, голос, как сирена, и манера говорить, будто она на трибуне перед толпой. Она считает, что Лиза — её собственность, а я — временное недоразумение.
Тётя Галя, её сестра, — полная противоположность: вечно ноет, жалуется на здоровье и на своего сына Вову, тридцатилетнего лоботряса, который живёт с ней и играет в танчики.
Эта троица — как стихийное бедствие. Приезжают, требуют еды, внимания, а потом Ираида Николаевна начинает учить нас жить. В прошлый раз она заявила, что мы неправильно воспитываем нашего сына Мишку, потому что он, видите ли, не знает стихов Пушкина наизусть. Мишке пять лет.
Я не ненавижу их. Просто… устал. Устал от того, что наш дом превращается в проходной двор, стоит им появиться. Устал от Лизиного «ну они же семья». Устал быть терпеливым.
— Андрей, пожалуйста, не начинай, — Лиза почти шепчет, подбирает полотенце с пола. — Они ненадолго. Мама сказала, на пару дней.
— Пару дней? — я смеюсь, но смех выходит злой, как лай собаки. — Твоя мама за пару дней успеет мне весь мозг вынести. А Вова опять будет храпеть на нашем диване и жрать всё, что найдёт!
Лиза молчит, смотрит в пол. Я знаю этот взгляд — она хочет, чтобы я замолчал, чтобы всё само рассосалось. Но сегодня я не хочу молчать. Сегодня во мне что-то ломается, как старая пружина в диване.
— Знаешь что, Лиз? Я не подписывался на это. Хочешь, чтобы они приезжали — пожалуйста. Но я не буду притворяться, что мне это в кайф. — Я выхожу из ванной, хлопаю дверью. В коридоре пахнет сыростью и вчерашним борщом. Мишка играет в комнате, слышу, как он возит машинки по полу. Мой сын — единственное, что держит меня в тонусе. Ради него я и терплю всё это.
Через час они уже здесь. Дверной звонок трещит, как пожарная сигнализация. Лиза бежит открывать, а я стою у окна, смотрю на серый двор, на ржавые качели, которые скрипят на ветру. В груди — ком, тяжёлый, как бетонная плита.
— Андрюша, здравствуй! — Ираида Николаевна врывается в квартиру, как танк. На ней ярко-зелёный пуховик, который делает её похожей на новогоднюю ёлку. — Что ж ты не встречаешь гостей? Лиза, где чайник? Я замёрзла, как собака!
— Здравствуйте, — цежу я, не оборачиваясь. Тётя Галя семенит следом, в руках у неё сумка, из которой торчит батон. Вова плетётся последним, в мятой куртке, с наушниками на шее. Он даже не здоровается, сразу падает на диван и достаёт телефон.
— Андрей, помоги с сумками! — Ираида Николаевна уже хозяйничает на кухне, открывает холодильник. — Ой, Лизочка, у вас же ничего нет! Чем гостей кормить будете?
— Мам, мы не ждали… — начинает Лиза, но я перебиваю.
— Ага, не ждали. Потому что никто не звонил. — Я поворачиваюсь, смотрю прямо на тёщу. Она замирает с банкой солёных огурцов в руке. — Ираида Николаевна, может, объясните, почему вы всегда приезжаете, как снег на голову?
В комнате повисает тишина. Лиза смотрит на меня, как на сумасшедшего. Тётя Галя ахает и прижимает руку к груди. Вова даже наушники снимает.
— Что ты сказал? — Ираида Николаевна медленно ставит банку на стол. Её глаза сужаются, как у кошки перед прыжком. — Это мой дом, Андрей. Я к дочери приехала, а ты мне тут права качаешь?
— Ваш дом? — я шагаю к ней, голос дрожит, но я не останавливаюсь. — Это наш с Лизой дом. Мы за него платим, мы в нём живём. А вы приходите, как хозяева, и начинаете указывать, что нам делать!
— Андрей, хватит! — Лиза хватает меня за руку, но я отмахиваюсь.
— Нет, Лиз, не хватит! Я семь лет молчал, терпел, улыбался. А теперь всё. Хотите жить с нами? Звоните заранее. Хотите есть? Покупайте продукты. Хотите учить нас жизни? Сначала разберитесь со своей!
Ираида Николаевна краснеет, как помидор. Тётя Галя начинает всхлипывать, Вова пялится в телефон, но я знаю, что он всё слышит.
— Как ты смеешь? — шипит тёща. — Да если бы не я, Лиза бы с тобой не связалась! Ты никто, Андрей! Инженеришка с завода, без гроша в кармане!
— Мам, перестань! — Лиза кричит, её голос срывается. — Хватит вам обоим!
Но я уже не могу остановиться. Внутри — буря, как будто все эти годы я копил слова, а теперь они рвутся наружу.
— А вы кто, Ираида Николаевна? Королева? Или просто женщина, которая не может оставить дочь в покое? Вы думаете, я не вижу, как вы на Лизу давите? Как заставляете её чувствовать себя виноватой за то, что она живёт своей жизнью?
Тёща открывает рот, но не находит слов. Впервые за семь лет она молчит. Лиза смотрит на меня, и в её глазах — смесь ужаса и чего-то ещё. Может, облегчения.
Вечер проходит в напряжённой тишине. Ираида Николаевна заперлась в нашей спальне, тётя Галя шепчется с ней, Вова ушёл гулять. Лиза готовит ужин — картошку с курицей, её руки дрожат, когда она режет лук. Я сижу с Мишкой, читаю ему книжку про пиратов, но мысли где-то далеко.
«Я перегнул?» — думаю я, глядя на сына. Его волосы пахнут шампунем, он смеётся, когда я изображаю пиратский акцент. «Может, надо было промолчать, как всегда? Но тогда… тогда я бы лопнул. Как старый котёл, который слишком долго грели.»
— Пап, а почему бабушка Ира такая громкая? — вдруг спрашивает Мишка, и я не могу сдержать улыбку.
— Потому что она хочет, чтобы все её слушали, — отвечаю я. — Но знаешь, сын, иногда надо говорить громче, чтобы тебя услышали.
На следующий день они уезжают.
Ираида Николаевна не смотрит мне в глаза, тётя Галя бормочет что-то про давление, Вова просто кивает на прощание. Лиза провожает их до машины, а я стою у окна, смотрю, как их старенькая «Лада» выруливает со двора.
Когда Лиза возвращается, она садится рядом со мной на диван. Молчим. В квартире пахнет жареной картошкой, за окном моросит дождь.
— Ты был слишком жёстким, — наконец говорит она. — Но… может, это было нужно.
Я беру её за руку. Её пальцы холодные, но она не вырывается.
— Лиз, я не хочу, чтобы наш дом был как вокзал. Я хочу, чтобы мы жили для себя. Для Мишки. А не для твоей мамы.
Она кивает, и я вижу, как в её глазах что-то меняется. Будто она впервые поняла, что имеет право на свою жизнь.
Проходит неделя.
Ираида Николаевна звонит, но теперь она спрашивает, удобно ли приехать. Лиза улыбается, когда кладёт трубку, и я чувствую, как бетонная плита в груди становится легче. Мы с Лизой начинаем говорить — по-настоящему, не о счетах и садике, а о том, что нас держит и что отпускает. Я замечаю, что она чаще смеётся, а я… я начинаю верить, что мы можем построить что-то своё. Не идеальное, но настоящее.
Наш дом — как корабль, который семь лет штормило. Но теперь я держу штурвал крепче. И, чёрт возьми, я не отдам его никому.
***
Месяц прошёл с того дня, как я поставил родню Лизы на место. Дома стало спокойнее, будто буря улеглась, оставив после себя чистое небо. Лиза теперь улыбается чаще, напевает, пока моет посуду, а Мишка рисует пиратские корабли, где я — капитан с его лицом. Эти рисунки — как якорь, держат меня, когда на заводе выжимают все соки.
Ипотека всё так же висит над головой, но мы с Лизой начали говорить по душам, и это… это как глоток воздуха после долгого ныряния.
Но я знаю жизнь. Она любит подкидывать сюрпризы, когда ты только начинаешь расслабляться.
— Андрей, ты не забыл про собрание? — Лиза кричит из кухни, гремит кастрюлями. Я сижу на диване, листаю новости на телефоне. За окном — ноябрьская слякоть, двор тонет в сером мареве.
— Помню, в шесть, — отвечаю я, хотя чуть не вылетело из головы. — Что ещё?
— Мама звонила, — Лиза выходит, вытирает руки полотенцем. Её голос осторожный, как будто она боится спугнуть тишину. — Спрашивала, можно ли приехать на выходных.
Я напрягаюсь. Ираида Николаевна теперь звонит заранее, но каждый её звонок — как сигнал тревоги. «Что она задумала?» — думаю я, а вслух говорю:
— Пусть приезжает. Но без тёти Гали и Вовы. И без ночёвки.
Лиза кивает, но в её глазах мелькает что-то странное. Не обида, не страх, а… секрет? Я хочу спросить, но она уже уходит на кухню, и я проглатываю вопрос.
На следующий день я возвращаюсь с работы поздно — начальник завалил отчётами, пришлось задержаться. В квартире пахнет котлетами и чем-то ещё, резким, как дешёвый одеколон. Скидываю ботинки, захожу в гостиную — и застываю.
На диване сидит Вова. Без своей мятой куртки, в чистой рубашке, но с тем же кислым лицом. Только теперь он смотрит не в телефон, а прямо на меня, и в его взгляде — что-то тяжёлое, как свинец.
— Привет, Андрей, — говорит он, и голос у него не ленивый, а твёрдый, будто он репетировал эту фразу. — Надо поговорить.
Лиза стоит у двери в кухню, руки скрещены, лицо бледное. Мишка, слава богу, у соседки — Лиза отправила его играть. Я бросаю сумку на пол, чувствую, как в груди снова оживает тот бетонный ком.
— Что за дела, Вова? — я стараюсь говорить ровно, но внутри всё клокочет. — Ты чего тут? Где твоя мама и Ираида Николаевна?
— Их нет, — он качает головой. — Я один. И пришёл к тебе.
Я смотрю на Лизу, но она отводит взгляд. «Что за чертовщина?» — думаю я, а в голове уже крутятся вопросы. Он опять вляпался? Или это Ираида Николаевна подослала его, чтобы надавить?
— Говори, — я сажусь напротив, стискиваю кулаки. — И без игр. Я не в настроении.
Вова наклоняется вперёд, и я замечаю, что он изменился. Под рубашкой — крепкие плечи, а в глазах — не привычная пустота, а что-то… живое. Отчаяние? Решимость?
— Я знаю, ты меня за лодыря держишь, — начинает он. — И я не спорю, был таким. Жил с мамой, ни работы, ни цели. Но теперь всё иначе. — Он делает паузу, смотрит на Лизу, потом снова на меня. — Я нашёл дело. Серьёзное. Но мне нужна твоя помощь, Андрей. И это не просто моя проблема — это касается Лизы. И Мишки.
Я моргаю. Лиза? Мишка? Я поворачиваюсь к ней, и она наконец встречает мой взгляд. Её лицо — как маска, но я вижу, как дрожат её губы.
— Лиз, что он несёт? — мой голос звучит резче, чем я хотел. — Что за тайны?
— Андрей, выслушай, — она говорит тихо, но твёрдо. — Это… это важно. Для нас всех.
Оказывается, Вова не просто сидел на шее у тёти Гали. Полгода назад он наткнулся на старого друга, который затянул его в бизнес — небольшой цех по ремонту техники. Вова влез в это дело, вложил все свои сбережения, даже занял у тёти Гали, не сказав ей правды.
Цех заработал, но месяц назад их поставщик кинул — продал бракованные запчасти, и клиенты начали возвращать заказы. Теперь цех на грани закрытия, а Вова должен вернуть долг — не бандитам, а банку, который дал кредит под залог квартиры тёти Гали. Если он не найдёт денег, тётя Галя останется без жилья.
А Ираида Николаевна, которая всегда считала себя главой семьи, уже угрожает Лизе, что продаст их старую дачу, чтобы покрыть долг. Дачу, которую Лиза любит больше всего на свете — там прошло её детство, там мы с ней гуляли, когда только начали встречаться.
— Я не хочу, чтобы мама продала дачу, — Лиза говорит это так тихо, что я едва слышу. — Это… это как отрезать кусок меня. Но я не знаю, как помочь Вове. И он сказал, что ты… ты можешь что-то придумать.
Я смотрю на Вову. Он не отводит взгляд, и я вижу, что он не врёт. Он в отчаянии, но не сдаётся. И, чёрт возьми, это не тот Вова, который храпел на нашем диване.
— С какой стати я должен тебе помогать? — спрашиваю я, хотя внутри уже знаю ответ. — У нас своих проблем хватает.
— Потому что ты не такой, как они, — Вова говорит это просто, но его слова бьют, как молот. — Ты не сдаёшься. Ты борешься. Я видел, как ты поставил мою маму и Ираиду на место. Если кто и может помочь, то это ты.
Я молчу. В голове — карусель. «Он прав? Я правда могу? Или это просто очередная яма, в которую я влезу?» Лиза касается моей руки, и её пальцы тёплые, несмотря на холод в комнате.
— Андрей, я не прошу тебя решать всё, — говорит она. — Но… давай попробуем. Ради семьи.
Следующие дни — как бег по минному полю. Я беру отгул на заводе, вру про семейные обстоятельства. Лиза с Мишкой остаются дома, но я вижу, как она нервничает — она звонит Ираиде Николаевне, пытается её успокоить, но та только орёт в трубку.
Я сажусь с Вовой, разбираюсь в его бизнесе. Цифры, счета, клиенты — всё как в тумане, но я начинаю видеть, где он облажался. Поставщик — не мошенник, просто жадный, и я нахожу другого, который готов дать запчасти в кредит. Вова смотрит на меня, как на волшебника, но я просто делаю то, что умею — решаю проблемы.
Но главное — дача. Ираида Николаевна уже нашла покупателя, и Лиза плачет по ночам, думая, что я не слышу. Я не могу этого допустить. Не для неё, не для нас.
Вечер перед решающим днём.
Мы с Вовой едем к Ираиде Николаевне. Она живёт в старом доме на другом конце города, где пахнет нафталином и кошками. Я стучу в дверь, Вова стоит за мной, сжимая папку с документами — новым планом для цеха, который я помог составить.
— Кто там? — голос Ираиды Николаевны режет, как нож.
— Это я, Андрей. И Вова, — говорю я, стараясь держать голос ровным.
Дверь открывается. Она стоит в халате, волосы собраны в тугой пучок, глаза — как два ледяных озера.
— Чего вам? — цедит она. — Лиза звонила, сказала, вы что-то мутите.
— Мы не мутить пришли, — я шагаю внутрь, не спрашивая разрешения. — Мы пришли сказать, что дачу продавать не надо. Вова справится с долгом. И я ему помогу.
Она смеётся — резкий, лающий звук, от которого хочется зажать уши.
— Ты? Поможешь? Да ты кто такой, Андрей? Инженеришка, который еле ипотеку тянет! А этот, — она кивает на Вову, — только и умеет, что у матери на шее сидеть!
Вова краснеет, но молчит. Я делаю шаг вперёд, смотрю ей в глаза.
— Может, я и инженеришка. Но я не позволяю семье рушиться. Вова начал дело, и он его вытянет. А вы, Ираида Николаевна, можете либо помочь, либо отойти в сторону. Но дачу мы не отдадим.
Она открывает рот, но я не даю ей заговорить. Я кладу папку на стол, открываю её.
— Вот план. Новый поставщик, новые клиенты. Банк согласен реструктурировать долг. Вова уже договорился. А вы… вы можете оставить Лизу в покое. Она не ваша собственность.
Тишина. Ираида Николаевна смотрит на папку, потом на Вову, потом на меня. Впервые за всё время я вижу в её глазах не злость, а… растерянность.
— Ты серьёзно думаешь, что это сработает? — наконец спрашивает она, и её голос уже не такой уверенный.
— Я знаю, что сработает, — говорю я. — Потому что я не сдаюсь. И Вова тоже.
Мы уезжаем. Вова молчит всю дорогу, но я вижу, как его плечи расправляются. Когда мы останавливаемся у моего дома, он вдруг говорит:
— Спасибо, Андрей. Я… я не думал, что ты влезешь.
— Я не для тебя влез, — отвечаю я, но улыбаюсь. — Для Лизы. Для Мишки. И, может, немного для тебя.
Он кивает, и я вижу, что он изменился. Не сразу, не полностью, но что-то в нём сдвинулось. Как шестерёнка, которая наконец встала на место.
Дома Лиза встречает меня с ужином. Мишка спит, его машинки разбросаны по полу. Я рассказываю ей всё, и она слушает, не перебивая. Когда я заканчиваю, она обнимает меня, и её волосы пахнут ромашковым шампунем.
— Ты спас нашу дачу, — шепчет она. — И… меня.
— Мы спасли, — говорю я. — Вместе.
Ираида Николаевна звонит через неделю. Говорит, что не будет продавать дачу. Её голос всё ещё резкий, но в нём меньше яда. Вова звонит Лизе, рассказывает, что цех заработал, клиенты возвращаются. Я слушаю их разговор и думаю: «Может, семья — это не только кровь. Может, это те, за кого ты готов драться.»
Наш дом — как корабль, который чуть не сел на мель. Но теперь я знаю, что могу держать штурвал. И, чёрт возьми, я не отдам его никому.
Проходит ещё месяц.
Зима окончательно вступает в свои права: снег скрипит под ботинками, окна покрываются узорами, а во дворе Мишка с соседскими пацанами лепит снеговика, который больше похож на кривую башню. Я смотрю на него из окна, и в груди тепло, несмотря на мороз за стеклом.
Жизнь не стала легче — завод всё так же выматывает, ипотека никуда не делась, — но теперь я чувствую, что мы с Лизой стоим на твёрдой земле. Не на зыбком песке, как раньше.
Вова звонит раз в неделю. Его цех потихоньку набирает обороты: новый поставщик не подвёл, клиенты возвращаются, а банк согласился на отсрочку платежей.
Он даже начал отдавать долг тёте Гале, хотя та до сих пор ворчит, что он «всё делает не так». Но я слышу в его голосе что-то новое — уверенность, которой раньше не было. Он больше не тот парень, что валялся на нашем диване с наушниками. Он… растёт. И, чёрт возьми, я горжусь им, хоть и не говорю этого вслух.
Ираида Николаевна тоже меняется. Не сразу, не явно, но я замечаю. Она всё ещё звонит Лизе, но теперь её голос не режет, как нож. Она спрашивает про Мишку, про нас, даже про мою работу — и я впервые не слышу в её тоне привычного «ты никто».
На прошлой неделе она приехала в гости — одна, без тёти Гали и Вовы, как я просил. Привезла Мишке конструктор и банку домашнего варенья. Села за стол, пила чай и молчала больше обычного. А когда уходила, посмотрела на меня и сказала:
— Ты молодец, Андрей. Я… ошибалась.
Я кивнул, не зная, что ответить. Но когда дверь за ней закрылась, Лиза обняла меня и шепнула:
— Она никогда так не говорила. Никогда.
Сегодня суббота. Мы с Лизой едем на дачу — ту самую, которую чуть не потеряли. Мишка спит на заднем сиденье, прижав к себе плюшевого медведя. Дорога петляет через заснеженные поля, и в машине пахнет мандаринами — Лиза купила целый пакет, говорит, для новогоднего настроения.
Я включаю радио, там играет что-то старое, из девяностых, и Лиза подпевает, фальшивя, но с такой радостью, что я не могу не улыбнуться.
— Знаешь, — вдруг говорит она, глядя в окно, — я думала, что мама никогда не изменится. Что она всегда будет… такой. Но ты показал ей, что можно по-другому. И мне тоже.
Я молчу, держу руль, но её слова оседают где-то глубоко. «Я показал?» — думаю я. Может, и так. Но я не один. Это мы с Лизой, вместе, как два весла в лодке. И Вова, который всё-таки встал на ноги. И даже Ираида Николаевна, которая, оказывается, умеет признавать ошибки.
На даче холодно, пахнет сыростью и старым деревом. Я топлю печку, Лиза заваривает чай, а Мишка носится по комнате, воображая, что он пират на заброшенном острове. За окном — снег, тишина, только где-то вдалеке лает собака. Я сижу у огня, смотрю на Лизу, которая режет мандарины, и думаю: «Вот оно. Моё. Настоящее.»
— Андрей, — Лиза садится рядом, протягивает мне дольку. — Я счастлива. Правда.
Я беру мандарин, кусаю — сок брызжет, кислый и сладкий одновременно. И впервые за долгое время я верю, что всё будет хорошо. Не идеально, не без бурь, но хорошо. Потому что мы — семья. Не та, что давит и тянет на дно, а та, что держит тебя, когда ты падаешь.
— Я тоже, Лиз, — говорю я, и мой голос чуть дрожит. — Я тоже.
Печка потрескивает, Мишка смеётся, а за окном падает снег, укрывая всё старое, всё ненужное. Наш корабль плывёт дальше. И я знаю, что мы не собьёмся с курса.