Автор Дарья Десса
Глава 30
Военврач Жигунов лично отправился в районный центр, чтобы встретить жену начальника госпиталя. Он тщательно проверил расписание прибытия рейсового автобуса, несмотря на то, что погода стояла ненастная и дороги были скользкими – слякоть, размытое шоссе, серое небо над головой. Казалось, даже воздух здесь был напитан тревожной неопределённостью. Жигунов знал: встреча должна пройти гладко, без лишних волнений.
Он узнал её сразу, по фотографиям в социальной сети, благо те давали достаточно полное представление о женщине: немного за сорок, среднего роста, чуть полновата, с мягкими чертами лица и добрыми серо-зелёными глазами. Одежда по-дорожному неброская: джинсы, пуловер, –простая одежда человека, привыкшего к жизни без излишеств. В руках у неё была небольшая матерчатая сумка, а рядом на асфальте стоял маленький чемодан.
Алевтина Сергеевна осторожно вышла из старого, потрёпанного рейсового автобуса, слегка пошатываясь от усталости. Она забрала багаж и отошла в сторону, оглядываясь с растерянным любопытством и лёгкой тревогой. Судя по всему, ожидала здесь увидеть множество военных, бронетехнику, ну или следы обстрелов, но ничего такого не заметила.
Гардемарин поспешил к ней, поправляя форму, чтобы выглядеть более официально. Он поздоровался, представился и добавил, что именно с ним она разговаривала по телефону пару дней назад. Голос военврача звучал уверенно, хотя внутри он чувствовал напряжение – ситуация была непростой. Когда они сели в УАЗик и тронулись в путь, женщина ещё некоторое время осматривалась, будто запоминая каждую деталь этого нового для неё мира. Минут через десять не выдержала:
– А здесь, простите… разве не война идёт? – спросила, не поворачивая головы, но голос звучал так, словно вопрос был продиктован не просто любопытством, а страхом.
– Здесь нет, – ответил Жигунов. – И там, куда мы едем, слышны лишь её отголоски. Я имею в виду не стрельбу и взрывы, а раненых и больных, поступающих с передовой. Не буду вас обманывать. Территория госпиталя недавно подверглась бомбардировке, но это было впервые за многие месяцы. Мы подумали, что противник просто перепутал цели.
– И как часто он их так… путает? – с тревогой в глазах спросила Алевтина Сергеевна, пальцы её невольно сжали ручку лежащей на коленях сумки.
– Очень редко, не волнуйтесь, вашей жизни там ничто не угрожает, – ответил капитан, стараясь говорить мягко, но твёрдо. – На всякий случай у нас имеется надёжное бомбоубежище.
– Я не о себе тревожусь, об Олеге, – тихо произнесла женщина. Она помолчала немного, собираясь с мыслями, и спросила: – Скажите, Денис, что с ним на самом деле случилось? Вы по телефону сказали, будто у него нечто вроде нервного срыва. Но я знаю мужа больше двадцати лет, такого с ним никогда не случалось. Даже когда однажды была крупная железнодорожная авария, и всех врачей с округи повезли туда помогать раненым. Муж вернулся оттуда через двое суток белый, как мел. Я стала расспрашивать, а он только стакан водки выпил и ушёл спать. Потом только, через несколько дней, сказал, что знает теперь, как выглядит ад.
Жигунов потёр подбородок, обдумывая, как бы так ответить Алевтине Сергеевне, оказавшейся женщиной проницательной, чтобы не догадалась об истинной причине запоя подполковника Романцова. Он понимал, что ложь может быть опасной, а правда – разрушительной.
– У нас во время недавнего обстрела погиб коллега. Очень хороший медицинский работник. Закрыл собой раненого, получил множественные осколочные ранения, не совместимые с жизнью. Олег Иванович очень ценил этого человека, вот нервная система и не выдержала… – рассказал Жигунов, и хотел было добавить что-то ещё, но по выражению глаз собеседницы понял: она каким-то непонятным образом сумела заглянуть в подтекст.
– Денис, скажите прямо: убили женщину, с которой у Олега был роман, и у него не срыв, а запой. Верно? – произнесла она тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте была боль, глубоко спрятанная, но такую не скрыть.
Ещё раз посмотрев в это доброе лицо, в серо-зелёные глаза, в которых теперь блестели слёзы, Жигунов вдруг подумал, что лет двадцать тому назад Алевтина Сергеевна была наверняка неотразимая красавица. Она и теперь выглядела прекрасно, её даже не портили лишние килограммы, которые, казалось, делали её фигуру только пикантнее. «Не о том думаешь!» – прервал он свои рассуждения и с тяжёлым вздохом сказал:
– Так точно. Погибла медсестра, имени её называть не буду, с которой у начальника госпиталя была непродолжительная связь. Но вы поймите, Алевтина Сергеевна, у нас тут… – он замолчал, поскольку женщина отвернулась к окну. В её отражении на стекле военврач заметил, что она плачет, но не хочет, чтобы кто-нибудь это видел.
Когда уже подъезжали к госпиталю, доктор Жигунов сказал виновато:
– Вы уж простите меня, что сказал правду. Но вы и сами бы догадались, наверное. К тому же, знаете, я много лет был бабником, ловеласом, каких поискать. Поверьте, не горжусь этим. Но недавно нашёл женщину, оказалось, что 14 лет назад она родила мне сына…
– …И теперь требует алименты, а вы решили от неё на войне спрятаться? – немного зло спросила Алевтина Сергеевна.
– Нет, попыталась меня убить, она мастер спорта по пулевой стрельбе, – невесело усмехнулся Гардемарин. – Но всё обошлось, мы встретились, поговорили. Я сделал ей предложение, сын получит мои фамилию и отчество. Отвёз их в родной Саратов, живут теперь у меня дома. Но не обо мне речь. Ваш муж…
– Денис, – снова перебила его спутница. – Давайте уж я сама с ним разберусь, хорошо? В отличие от вашей девушки, стрелять я не умею, оружия и прочих колюще-режущих предметов с собой не привезла, – она постаралась улыбнуться, получилось натянуто. Главное, дайте нам время, а дальше мы уж как-нибудь сами.
Романцова помолчала, а когда впереди показались ворота и КПП госпиталя, добавила едва слышно:
– В молодости, в первые лет пять совместной жизни, Олег был тот ещё гулёна. Тогда мы едва не развелись из-за этого. Когда узнал, что беременна, на коленях стоял и умолял его простить. Посмотрим, как будет теперь…
Вскоре УАЗик проехал на территорию, где Алевтину Сергеевну по поручению и.о. начальника госпиталя, занятого на операции, встретила доктор Прошина. Она провела гостью в отдельную палатку, чтобы та смогла там положить вещи, а потом показала, где «держит оборону» подполковник Романцов.
– Мне остаться? – спросила Катерина.
– Не нужно, – ответила Алевтина Сергеевна. – Справлюсь как-нибудь.
– Если что-то понадобится, зовите. Я буду рядом, вот в том здании.
– Хорошо, спасибо.
***
Ходить по ночному лесу у замполита Давыдкина привычки не было. Он даже в собственном городе предпочитал не пешком ходить, а ездить повсюду на машине. Даже если требовалось попасть в место, куда можно дойти за десять минут, садился в свою новенькую иномарку и ехал, тем самым подчёркивая собственный статус.
Ох, это прекрасное слово! Евгений Викторович его обожал. Настолько, что даже считал своё положение в областной иерархии чиновников и прочих деятелей одним из самых высоких. Ну кто такой пресс-секретарь губернатора? Мелкая сошка, пусть и ездит на машине с водителем. Но на какой! Старьё, рухлядь и так далее. Да и своя у неё не ахти, сам видел. То ли дело он! Начальник службы по связям с общественностью и СМИ крупнейшего в регионе предприятия, – бюджетообразующего, вот что важно! Вся область на них молится, не будет их – останутся от региональной казны рожки да ножки.
Этот финансовый показатель, по мнению Давыдкина, и формировал его статус. Важен не тот, у кого должность круче называется, а тот, у кого компания круче. В этом смысле конкурентов у него в области не имелось. Потому замполит теперь так страшно скучал по своей должности, по статусу, мечтая их вернуть. Ради этого он был готов на всё.
Предательство? Он, либерал до мозга костей, даже не видел ничего предосудительного в своём поступке. Да, он вместе с пленным ушёл от группы спецназа. Но, во-первых, сделал это, поскольку имеет полную самостоятельность: майор с позывным Кедр (другие персональные данные, как он называл их по привычке, офицера так и остались для Давыдкина тайной) ему не командир, – с приказом никто не ознакомил. Во-вторых, этот человек – преступник. Собирался расстрелять пленного, а потом едва не заставил добить раненого. Наконец, замполит убедил себя в том, что у Кедра психическое расстройство, а значит нужно держаться от него подальше.
«И вообще, я не собираюсь в плен сдаваться, – оправдывал себя Давыдкин, осторожно шагая за Грицко. – Пересижу немного в деревне, а когда этот маньяка со своими зверями окажется подальше, отправлюсь к своим. Вдвоём с Пантюховым…» Замполит вдруг ощутил себя так, словно его окатили ведром горячей воды. Старшина! Его нет сзади! Он остановился, слушая, как часто колотится сердце, отдавая в висках.
– Грицко! – позвал тихо. – Стой!
Бывший пленный, ставший теперь проводником, нехотя остановился.
– Чего? – спросил без того уважительного трепета, который прежде постоянно звучал в его голосе.
– Старшина Пантюхов остался со спецназовцами!
– Знаю, и чего?
– Как это чего?! – зашипел Давыдкин. – Он же… – замполит едва не сказал «мне нужен, чтобы вернуться», но прикусил язык. – Он свидетель злодеяний майора Кедра! Мне на слово не поверят, а нам двоим – да.
Грицко подошёл и, хмуро глядя на старшего лейтенанта, заговорил:
– Вы, пан офицер, кажется, ни черта так и не поняли, в какой навоз вляпались. Эти спецы на задании. Они уже наверняка послали за нами кого-то, чтобы шлёпнуть. Им свидетели не нужны. А вы для них, – проводник ткнул пальцем в грудь Давыдкина, заставив поморщиться от неприятного ощущения, к тому же от врага воняло давно не мывшимся человеком, – теперь предатель.
– Я никого не предавал! – гордо заметил замполит.
– Пуле расскажете, – ответил Грицко, развернулся и пошёл дальше.
Давыдкин хотел было его остановить, потом пойти обратно, но выбрал топать дальше за проводником. Ему показалось, что в словах парня есть резон: сам же решил, что Кедр чокнутый. Раз так, нечего надеяться на его милость. «Ну, а если придётся одному обратно… и без Пантюхова обойдусь», – решил он.
Давыдкину с Грицко несказанно повезло, о чём они никогда не узнали: посланные на их уничтожение спецназовцы Дрозд и Шторм так и не сумели отыскать беглецов в ночном лесу. Они вернулись обратно через час с виноватыми лицами. Кедр выругался и отдал приказ выдвигаться как можно скорее. «Если эти сюда наведут кого, надо быть как можно дальше», – сказал он.
***
Голос, раздавшийся у двери палатки, сначала показался начальнику госпиталя отдалённо знакомым. Он вроде слышал его раньше, но не мог вспомнить, где именно. Помотал головой, она тяжело загудела, всё поплыло перед глазами, пришлось даже удержать её ладонями. Вскоре вспомнил: да это же голос Али, его жены!
«Всё, допился до белочки, – подумал Олег Иванович. Всплыло название заболевания: алкогольный делирий или, по-народному, белая горячка». Но, будучи опытным терапевтом, он тут же диагноз снял, поскольку такое состояние возникает после отмены употребления. В нём же ещё плескалась «беленькая», – последние полстакана осушил не далее двух часов назад. «Тогда откуда слуховые галлюцинации?» – задался вопросом подполковник.
Он с трудом поднялся с пола, – до койки в прошлый раз не дошёл совсем немного, колени подогнулись, пришлось мягко сползать вниз. На трясущихся ногах подошёл к двери и спросил:
– Ты кто?
– Олег, открой, это я, Аля, твоя жена.
Подполковник нетрезво хихикнул, но тут же снова нахмурился, – любое движение отдавалось болью в голове.
– Изыди, – сказал устало. – Моя жена в Тульской области, дома сидит. Сгинь, нечистая! – перекрестил дверь и хотел было вернуться, но услышал:
– Если я нечистая сила, то откуда мне известно, что у тебя родимое пятно в виде миндалины… – и она назвала место, куда заглядывают либо врачи, либо только очень близкие люди.
Начальник госпиталя замер в удивлении. Об этом пятне знали только трое: кроме него, ещё родители, но те давно ушли из жизни, и жена. Он подошёл к двери, повернул ключ и отошёл. Войдя в палатку, Алевтина Сергеевна скривилась: пахло здесь просто невыносимо. Потому первым делом подошла к занавешенному тряпкой окну, сорвала её, раскрыла полностью, впуская свежий воздух и свет. Потом повернулась и стала смотреть на мужа.
Подполковник Романцов выглядел так, как себя чувствовал. То есть запойным бомжом, который почти потерял облик человеческий. Перед супругой он стоял в одних трусах и майке камуфляжной расцветки, покачиваясь, и таращился на неё изумлённо.
– Алечка… ты как здесь… оказалась?
– В ступе с метлой прилетела, – отозвалась жена. Она осмотрелась и, увидев в углу табурет, поставила его ближе к мужу и присела, отряхнув пыль. – Значит, так, Олег Иванович. Про тебя и медсестру я всё знаю…
– Алечка… – лицо подполковника приобрело испуганно-виноватое выражение.
– Молчи. Ты своё уже всё сказал. Точнее, сделал, – она показала рукой на жуткий бардак, творящийся в палатке, главной деталью которого были разбросанные повсюду пустые бутылки и объедки сухпайков. – Прямо сейчас ты ложишься в свой госпиталь, тебя приводят в порядок. Когда оклемаешься, поговорим.
– Алечка…
Алевтина Сергеевна встала и, выставив перед собой ладонь, что означало «рот закрой и дыши носом», покинула палатку. Она ушла в место, которое ей показала доктор Прошина и там, закрывшись, горько расплакалась. Прежде всего из-за обиды на Романцова. Мало того, что в юные годы столько крови попил со своими бабами, так теперь, когда уже, казалось, его попытки прыгать молодым козликом по чужим огородам давно прошли, он ей изменил! Женщина не знала, кто такая погибшая медсестра, как её звали например. Но предположила, что она была молодая и смазливая.
Чуть успокоившись, Алевтина Сергеевна задумалась: уж не подать ли ей на развод? Но тут же горько вздохнула: какое там! Дом в ипотеке, платить за него ещё пять лет, да и дети не поймут, а их в семье трое: старшему сыну двадцать три, он живёт отдельно, среднему девятнадцать, институт заканчивает, а есть ещё младшая доченька, ей четырнадцать. Как больно это ударит по её ранимой тонкой душе?
Помучавшись, Алевтина Сергеевна решила всё-таки дать Романцову последний шанс. Но выставить ему несколько жёстких условий. Знал бы Олег Иванович заранее, какие они будут, так к водке даже не притронулся бы.
***
– Что, уже пришли? – спросил замполит, когда Грицко неожиданно остановился, вглядываясь в даль. Они оказались на окраине лесного массива – мрачное, почти мистическое место, где деревья смыкались над головой. Воздух был прохладным, напоённым запахом сырой хвои и далёкого дыма. Впереди, сквозь редеющие кроны, вдалеке мерцали огни – судя по всему, населённый пункт.
– Вон она, Березлянка, – произнёс проводник довольным тоном, указав рукой на светящиеся точки. – Давайте автомат, пан офицер.
– Это ещё зачем? – нахмурился Давыдкин, чувствуя, как в груди начинает стучать тревога. Он с подозрением взглянул на Грицко, но тот стоял спокойно, чуть улыбаясь, словно говорил о чем-то само собой разумеющемся.
– Как это? Придёте в наше село с оружием в руках, в форме русского офицера? Да вас первый же боец теробороны или полицейский пристрелит, как собаку. Тут у нас свои порядки, понимаете?
Старшему лейтенанту ничего не оставалось, как протянуть Грицко требуемое. Он снял автомат с плеча, передал его. Проводник взял, повертел в руках, потом с характерным щелчком передёрнул затвор, загоняя патрон в патронник. Сделал пару шагов в сторону, будто проверяя прицел, а после, неожиданно сняв с предохранителя, резким тоном приказал, щедро разбавляя речь нецензурной бранью:
– Ну, ты, ватник! А ну, пшёл! – и указал стволом в сторону населённого пункта.
– Грицко, что с тобой? – ошалело спросил Давыдкин, бледнея и делая невольный шаг назад. – Я же тебя от смерти спас… из самой пасти чёрта вытащил!
– Ты спас, а свои назовут дезертиром и шлёпнут. Вот уж нет! Приведу тебя, может, наградят и судить не станут. А ну, пошёл! – рявкнул он. – Руки на затылок!..
Голос его дрожал, но в глазах сверкала решимость, граничащая с безумием. Словно он сам себе пытался доказать: так надо. Так правильно.
Ощущая дикий страх, Давыдкин сцепил пальцы на голове в замок и поплёлся вперёд на трясущихся ногах. Его сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Он искренне не понимал, как человек, которого он избавил от смерти, мог вот так, без малейших угрызений совести, предать его. Коварство парня казалось запредельным, противоестественным, как будто внутри этого человека проснулось нечто первобытное, жестокое и беспринципное.
Дорога до села показалась вечностью. Каждый шаг отзывался болью в суставах, каждый взгляд в спину Грицко – холодом во всём теле. Один раз старший лейтенант даже попробовал заговорить, но получил короткий, едва ли не визжащий окрик:
– Молчать! Или пулю словишь!
Когда они подошли ближе, то увидели деревянные наспех сколоченные укрытия, мигающий прожектор и силуэты людей в форме, которые сразу же заметили их и заняли боевые позиции. Из тьмы ночи прозвучал командирский окрик:
– Стой! Поднять руки!
– Я свой! – крикнул Грицко, поднимая свободную руку вверх, второй же всё ещё держал автомат направленным на замполита. – Я Грицко Долженко!
– Грицко, ты что ль? – раздался знакомый голос из темноты. – Живой?
– Дядька Левко! – широко улыбнулся тот, подходя ближе. – Принимай пленного! Целый замполит!
Послышались переговоры, смешки, затем кто-то принёс фонарь. Давыдкина осветили, обшарили, забрали документы и рюкзак. Он опустил голову и чувствовал, как внутри всё сжимается в комок боли и унижения, в этот момент замполит вдруг осознал, что Грицко был прав: он действительно влип в огромную, зловонную кучу навоза. По самую макушку окунулся в неё, и теперь никто не поможет выбраться.