С каждой минутой я все больше и больше ненавидел идущего впереди меня сержанта. Парень был из тех, на ком «природа отдыхала»: маленького роста, рыжеватый, с веснушками, которых хватило бы на пятерых, лопоухий, кривоногий. Отвисший вещмешок при ходьбе стучал ему по заду, а сапоги были явно на пару размеров велики, и поэтому боец громко шлепал ими, запинался, спотыкался. Мы с этим олухом всё больше отставали от роты, уходящей всё быстрее и быстрее с хребта в район, где стоит наша техника.
Автомат у бойца висел на одном плече, на другом он нес ствол от «Утеса». Силуэты уходящей цепи начинали таять в раскаленном мареве воздуха. Разрыв между нами и ротой постепенно увеличивался. Два часа я его подгонял пинками и матами, но это помогало все меньше, скоро нас нагонят «духи», и тогда нам крышка, как только они выйдут на прицельную дальность, так здесь мы и ляжем. Умирать сегодня не хотелось.
– Эй, сержант! Как тебя…
– Юревич… Юрий…
– Отдай мне ствол, Юревич, а то скоро умрешь совсем. И какой идиот отправил тебя учиться в учебку на пулеметчика? – проговорил я охрипшим голосом.
– Я не виноват: куда послали, там и служил… – шмыгнул носом сержантик.
В глазах его была затравленность, переходящая в ужас, он начинал понимать гибельность нашего положения. Радиостанции у нас нет, рота быстро движется к технике, а я и эта пародия на «советскую военную угрозу», движемся черепашьим ходом.
Как всегда в мою задачу на марше входит собирать, подгонять и выводить отстающих доходяг. Сейчас «тормозил» вновь прибывший в роту сержант гранатометно-пулеметного взвода. Это был первый рейд Юры Юревича, который мог стать последним.
– Товарищ лейтенант, я не виноват! Это старшина дал мне таки велыки сапоги. Я ему гаварыл, шо оне хлябают, а он казал – других няма.
– Эй, «бульба» недоделанная, сказано тебе, оставь мне ствол пулемёта и бегом, как можешь.
Глаза сержантика радостно загорелись. Мое решение Юревича очень обрадовало, однако скорости ему не прибавило. Теперь мешал вещмешок, который почему-то отвисал все ниже, да АК-74 болтался и цеплял ноги. Сержант последние силы растрачивал в борьбе с автоматом.
– «Бульбаш», ты даже не надейся, что я и автомат за тебя понесу! У меня всего две руки, два плеча.
– Да я ничого и такого не думаю… – ответил, задыхаясь Юревич, но в его серых глазах явно мелькнула подобная подлая мыслишка.
– Стоп! Быстро переобувайся и перебери вещмешок.
Сержант вытряхнул всё из мешка: две минометные мины лежали в самом низу, четыре гранаты, мешочек с патронами, сверху одежда и пара банок сухпая, пустые фляги.
– Меняем барахло местами. Мины клади в самый верх. Быстрее перематывай портянки.
Я посмотрел в сторону хребта, на вершине уже виднелись фигуры наших преследователей – бородатые. Пора чуть охладить их пыл. Дав длинную очередь для острастки – пусть не спешат – догнал сержанта.
– Бегом, бегом, пехота зачуханная! Ма@ть твою!
И в довершение тирады дал ему под за@д крепкого пинка. Сержант приободрился и поскакал гораздо резвее. Теперь со стволом пулемета уже не успевал я. Тельняшка мокрая насквозь, рюкзак хоть и полупустой, а остатки боезапаса тянут плечи. Особенно давил к земле двенадцатикилограммовый ствол. Как Юревич его нёс пятнадцать километров? Теперь мне предстоит с ним бег по хребту!
Дышать становилось тяжелее. Черт меня дернул на эту войну. Где были мозги? Доброволец хре@нов. Так и пропаду ни за что. Хорошо, если легко, а если с мучениями?
Солнце медленно плыло на запад и палило не так ужасно, как в полдень, но все равно припекало. Хотелось пить, но воды не было – фляги опустели ещё утром. Мои семенящие шаги и легкая трусца Юревича совпадали по частоте, его надрывное дыхание и мое, тоже слились в один хрип. Загнанные боевые лошади. Когда же ротный заметит, что мы гибельно отстали? А, может, видит, материт, но надеется, что успеем уйти, не хочет всех угробить?
Сзади послышались первые выстрелы, очереди пока не долетали, но так долго не может продолжаться. Проклятый ствол! Снова переходим на бег. Выстрелы придают ускорение. Хочется жить.
Добрались до гряды небольших камней: ствол с плеча на землю – первую очередь по горному склону повыше, по дальним преследователям, вторую – поближе, по авангарду. Меняю пустой магазин в лифчик-нагрудник, полный – в автомат. Теперь ствол пулемета в руку, автомат на плечо. Побежали! Легче не становится, – вновь ствол на плечо. Чтоб треснул пополам тот, кто придумал такой тяжелый пулемет! Но в то же время хорошо хоть, что он разборный!
Быстро догоняю замедлившегося Юревича, руки для подзатыльника заняты – отвешиваю ускоряющий пинок.
Это действует, но только минут на пять. Главное, чтоб он не упал и не отказался идти. Тогда точно «кранты», его не бросишь, а сил тащить нет. Тогда нас бородатые нагонят быстро. Финалом будет короткая перестрелка, и придется себя любимого подорвать гранатой. А не хочется. Прямо жутко не хочется.
– Юрик, милый! Давай скачками, быстрее! Пошел на х@рен с подскоком! Жить не хочешь что ли?
Умоляющие глаза на грязном лице говорили, что хочет, но последние силы покинули. Больше всего меня бесили эти хлюпающие сапоги, в которых сержантик был как мальчик-с-пальчик и кот в сапогах одновременно.
Пули внезапно зарылись в каменистый склон – совсем рядом. Вот это уже полный абздец. Как же они быстро бегут, гады. Видимо, налегке.
Но эта «духовская» очередь придала силы и сержанту, и мне. Минут пятнадцать мы неслись с хрипом, с клекотом рваного дыхания в горле. Толком не продохнуть. Сердце бешено рвалось из груди и молотом бьёт пульс в висках. Ноги уже как чугунные, но необходимо продолжать бежать. Проклятый ствол! Бросить нельзя: пулемет без него – кусок железа, а запасного ствола в горах нет.
Не останавливаясь, разворачиваюсь – пячусь спиной. Даю очередь вдоль склона, зажав приклад под мышкой. Не прицельно, но пусть «духи» притормозят.
До меня долетел вопль дикой радости Юревича.
– Наши! Вижу наших! Скорее, товарищ лейтенант!
Ну, вот, дожил…, теперь он меня подгоняет…
Два бойца сидели и ждали нас на склоне, который резко переходил в обрыв к горной речушке.
Это был Дубино, земляк моего сержанта-недотепы, и Саид-пулеметчик.
Рота нашла брод и перебиралась через реку.
АГС на вершине, с другой стороны каньона, издал несколько хлопающих звуков. Это ротный нас прикрывал, это уже хорошо, просто отлично. Живем!
Вот почему рота пропала из виду, они были в ущелье, и я их не видел.
Дубино набросился на Юревича.
– Ну, ты, уё…! Не позорься! Сопли у кулак и впярод! Ур@ода! Почему ствол у лейтенанта?! – И бац! – затрещина сержантику.
Что Юревич мог сказать? В ответ – только плачущее хмыканье. Дубино – сержант многоопытный. Воюет на полгода больше чем я, бывал во многих переделках – вместе обязательно выберемся.
– Саид! Прикрывай наш спуск. Три-четыре очереди, с перерывами, и догоняй. Пять минут! Не задерживайся, брат-мусульманин. Юревич быстро вниз!
Мне уже гораздо легче дышать и командовать.
– Товарищ замполит, отдайте ствол – я понесу… – приходит мне на помощь Дубино.
– Мишка! Сколько раз говорить, не замполит, а товарищ лейтенант!
– Да какая разница.
– Большая! К тебе же подчиненные как к сержанту обращаются, а не как к командиру отделения.
– Ну и шо, пусть хочь как обратятся, главное, шоб я поняв.
– Так положено по уставу. Ты к ротному «ротный» не обращаешься?
– Нет, он у мор@ду даст…
– Вот видишь. Придется и тебе двинуть, может, поймешь.
– Да ладно, не придирайтесь, запомнил…
– Не ладно, а так точно! Ты не Дубино, а ду@бина.
– Ну, так точно…
– Без ну! Так точно!
– Ну, шо вы прикапываетэсь, а, товарищщ замполит?
– Э-эх! Дубино, ты и есть дуби@на! Ну, какой ты, к черту, сержант!
– А я не просився. Поставили, вот я и сержант! А вообще я пулеметчик, учебку не заканчывал, на сэржанта не напрашивался.
– Отставить разговорчики, сержант.
– Ладно, отставить – так отставить, товарищ замполит…
– Дубино! Издеваешься?!
– Да шо, Дубино! Дубино!
– Ничего, пошел вон! Бери ствол и пулей вниз за своим земляком.
– Товарищ замполит… – подал голос таджик-пулеметчик, – мэнэ можно стрэлять?
Тьфу, еще один чудила! Этого бойца из глухого таджикского кишлака воспитывать уже не хотелось, да и силы кончились.
– Стреляй! И тоже пулей вниз…
Довольный, с хитрой улыбкой Саид-пулеметчик выпустил очередь в сторону «духов», практически не целясь.
– Почему не целишься?
– А я ныкого нэ выжу!
– Ладно. Стреляй просто для острастки.
Мы с Дубино догнали Юревича уже в речушке. На том берегу он, виновато глядя на нас, зашмыгал носом.
– Мишка! Отдай ствол, дальше сам понесу.
– На, уё..., сам чуть не пропал и замполита едва не сгубил.
– Ну, не пропал же, не погубил же… – сержантик хмыкнул, утер нос и довольный продолжающейся жизнью зашлепал по берегу со стволом на плече.
На пригорке копошились несколько солдат, и цепочка вытягивалась вверх по склону. Это были в основном в молодые солдаты, только пришедшие в роту, слабые, обессилевшие, мечтавшие упасть и никуда ничего не тащить. «Пушечное мясо», люди мало готовые к войне.
– Эй вы, тру@пы, упэрёд! – зарычал Дубино.
Вдвоем мы принялись подгонять наверх весь этот балласт роты. На берегу речушки с пулеметом залег Зибоев. Пулемет ПК на оставленном нами склоне прекратил строчить – Саид быстро-быстро спускался.
Времени в обрез, скорей нужно уходить. В этой суетящейся толпе вдруг произошло какое-то замешательство. Идущий в голове цепочки солдат с гортанным вскриком рухнул на камни. К нему моментально подскочил санинструктор Степан. Солдат закатил глаза, протяжно и жалобно застонал. Впалые щеки приобрели землистый цвет, из горла вырывались лишь хрипы.
– Ооойй! О-о! О-о-о!
– Грузин, сволочь, не умирай! – заорал медик.
– Чм@о болотное, раззявь зенки! – рявкнул Дубино.
– Дыши, дыши, гад!
Я принялся хлопать солдата по щекам – лишь бы не умер. Дубино и санитар, тщетно пытались привести бойца в чувство. Остальные новобранцы сели вдоль склона, испуганно и затравленно глядели на упавшего Тетрадзе.
– Колесо! – крикнул я ближайшему. – Бегом за водой!
Степан вколол бойцу промедол, вылил на лицо и в рот флягу воды. С трудом сняли с головы раскаленную каску, стащили вещевой мешок, станок от "Утеса", бронежилет, расстегнули гимнастёрку. Колесников принес полную каску воды – плеснул на голову и грудь. Через минуту принес ещё. Тетрадзе приоткрыл глаза, увидел наши злые ро@жи и тут же снова зажмурился. Застонал.
– Ооо-о-о!
– Ну, хватит, стонать, чуч@ело! Вставай, не умрешь! – Меня уже бесили эти протяжные стоны.
Пулеметчик-Саид спустился и залег на нашем берегу реки. Надо срочно уносить ноги, а тут такая незадача...
– Дубино! Доходяг живо поднимай наверх, я – к пулеметам!
Юревич со стволом резво полез вверх по склону, чтоб не досталось нести снаряжение «помирающего» Тетрадзе. Всем прочим Дубино распихал кому станок «Утеса», кому бронежилет, кому мешок и мины от миномета, сам взял автомат.
– Наверх, живо! Быстрее, заср@анцы, шевелить ягодицами! – рявкнул сержант. – Жо"@пы у горсть!
Вернулся к берегу речушки. За камнями прилегли оба «брата-мусульманина» и о чем-то мирно, как дома, беседовали на своем языке.
– Мурзаилов! Ждем несколько минут, и как только доходяги выберутся на горку – уходим!
Пулеметчик нехотя прервал разговор с другом-земляком и с уверенностью бывалого солдата на ломаном, гортанном языке, отдаленно напоминающем русскую речь, начал костерить молодежь, горы, жару, солнце. На его сером, обветренном, заросшем щетиной лице появилась ободряющая улыбка. Как он умудрялся постоянно зарастать щетиной до самых глаз? Загадка. Недаром он памирец.
По ручью никто не шел, бородатых пока не видно – нужно быстрей уходить. Дали в обе стороны вдоль ручья несколько длинных очередей из пулеметов, для острастки, и тоже побежали. На вершине склона нагоняем измученных солдат.
Смотрю на их лица, вглядываюсь в их глаза. Выдержат ли? Взгляд каждого – смертельная тоска и усталость. Пот струится по лицам ручьями, гимнастерки белые от засохшей соли – едкий солдатский пот. Какая уж тут фигура речи! Пыльные сапоги и ботинки хлюпают растоптанными подошвами. Бойцы карабкаются по тропе, как вьючные мулы. Хрипы, кашель, мат…
Плохо обученная и мало обстрелянная молодежь пока плохо справляется с выпавшей на её долю войной. Ну, ничего. Через три-четыре месяца это будут нормальные солдаты – те, кто выдюжат! Те кто выживут! В строю останутся те, кто не будет «косить»: кто не свалит в тыловое подразделение, или надолго не заляжет в госпиталь.
Сержанты затаскивали на вершину склона выдохшихся. Я тоже от протянутых рук не отказался. Ротный взглянул насмешливо.
– Дополз? Я думал, ты пропал с этим маломерком и вертушки вызывать нужно.
– Юревич сдюжил – грузин чуть «дуба не дал». Еле-еле откачали. Давай бойцов немного разгрузим? Постреляем по «духам»?
- Сейчас доложу Подорожнику обстановку и отдолбимся. Связист! Связь мне с комбатом!
Я побрёл вдоль лежащих ничком солдат. Вроде силы их покинули, умирают и никогда не оживут, но дай команду и, проклиная всё, пройдут ещё и ещё много километров, сколько, сколько надо. И будут идти, пока не выйдут на задачу. А куда денешься?
– Миномётчики! Комбат дал добро пострелять по бородатым. Наводите по тому склону и вдоль хребта метров на пятьсот. Расстрелять все мины. АГС и «Утес», лупить по той стороне ущелья, как только разглядите движенье. Беглый огонь пятнадцать-двадцать минут, и живо рвем отсюда к броне.
Бойцы радостно подтащили мины к расчету, и минометчики принялись бить на ту сторону ущелья. Движение «духов» быстро прекратилось. АГС и «Утес» тоже отстрелялись – оставив по ленте, на всякий случай.
Кавун посмотрел в бинокль на результаты работы и, улыбнувшись, хлопнул меня по плечу.
– Годится! Двигаем дальше. Ты вместе с пулемётчиками прикрываешь отход. Через десять минут догоняй – подбирай доходяг.
Пехота ушла. Я лежал на высотке, вглядывались в противоположный берег. Никакого передвижения. Видимо желания догонять «шурави» после ураганного огня у мятежников больше нет. Полежали, расслабились, отдышались, отдохнули. Пора!
– Горцы, подъем! Догоняем!
Радостно подхватив пулеметы, таджики поспешили догонять роту, да так, что за ними и не угнаться!
Через тридцать минут на последнем гребне хребта перед нашими глазами открылась необычайная картина. Огромное скопление техники, которая вся в оранжевом обрамлении.
– Ого! Чем их повара кормили? – заржал Кавун. – Чем-то экзотическим пронесло бойцов.
– Скорей вниз, может, нам тоже этого осталось, – мечтательно произнес я и жадно облизнул губы. – Жр@ать ужасно хочется: даже сухаря не завалялось.
– Да, ты – раб желудка, Никифор! – засмеялся и хлопнул меня по плечу Острогин.
– Хватит болтать! – прервал нас капитан. – Быстро вниз. «Трупы» гнать впереди взводов, т. е. и как можно скорей! Через полчаса тронутся – начнем запрыгивать на ходу. Вперед, пехота! Внизу жратва и отдых, а кто отстанет – я не виноват!
Бежать без мин и пулеметных лент с пустыми мешками, было гораздо легче. Моджахеды заметно приотстали и стреляли лишь для острастки, подгоняя запоздавшую роту. Доберёмся до своих и наведем авиацию – хватит нас гонять как зайцев.
Вот только зачем мы приходили, если бежим без оглядки и боимся опоздать? Зачем мы тут бродили десять дней? Кто, зачем и как всё это планирует?..
***
А началась эта операция красиво, как в кино. Прямо реклама советской военной мощи. Полки прибыли на аэродром утром: пересчитали, проинструктировали, еще раз проинструктировали, ещё раз пересчитались, опять проинструктировали, еще раз пересчитали... До одурения…
Ближе к вечеру транспортные старички «Ан-12» начали прогревать двигатели, постепенно заполняли борта тремя рейдовыми батальонами. И это вся боевая мощь нашей дивизии…
Стратегия операции – десантирование в район Черных гор, что под Джелалабадом.
Вся хитрость заключалась в скрытой переброске пехоты самолетами, а броня выдвигалась в этот район позднее. Первый этип – бросок к границе с Пакистаном, отрезать «духам» отход. Второй этаи – прочесывание гор и кишлаков. Третий этип – возвращение к бронегруппе.
Самолетов было мало и загружались солдатами «под завязку», да так, что бойцы плотно стояли один к одному, как карандаши в коробке. Мешки в ногах. Начальство рассудило: лететь всего минут сорок – не помрут... Некоторые бойцы стояли на самом краю откидной аппарели.
Наш первый батальон грузился последним, а первая рота – самой последней в батальоне. Загнав последних бойцов, с удивлением обнаружил, что ни мне, ни Кавуну, ни Подорожнику места в самолете нет – не втиснуться. Аппарель подняли, закрыли. Что делать?
Седой генерал-майор – комдив Исай Максимов, – звучно крякнув, скомандовал садиться вместе с ним в салон – гермокабину. Жизнь становилась ещё веселей. В забитом чреве грузового самолета, лететь стоя – некомфортно. А в салоне – одно удовольствие! Едва забрались в командирский салон и присели в уголке, как транспортник тотчас же помчался по бетонке – взлетел.
Почему-то в грузовом отсеке сразу же послышалось рычание, визги, вопли, шум, гам. На шум прямо по головам солдат бросился борттехник, через двадцать минут этот прапорщик вернулся, трясущийся, бледный и весь взмокший. Доложил генералу, что боковой люк почему-то начал отходить и открываться.
– Еле-еле его притянули на место и закрыли! Может, на земле толком не застопорили, а может, кто-то что-то нажал.
Шутники!
Кровь отхлынула от лица комдива, и он смертельно побледнел. И мы все похолодели. Если бы люк даже приоткрылся на вираже, то выдуло бы не один десяток солдат. Отбомбился бы самолёт пехотой по Кабулу. В гробовой тишине мы летели до Джелалабада и только на месте, построившись и проверив людей, дали волю чувствам и матам. Эта красиво спланированная операция могла обернуться катастрофой. Набили бойцами самолеты, как селедками бочки, и доложили в Москву о выдающейся стратегической операции…
Александры Македонские доморощенные. Наполеоны хр@еновы! Наверное, керосин экономят, перевозят как скотину. Сначала разворуют всё, а потом экономят. Ско@тство!
Древний Джелалабад даже не увидели: рано-рано утром вертушки вывезели к границе – в непреступные горы. Задачи подразделениям поставили перед самым вылетом. Секретность! Батальоны перебрасывали в Черные горы, где уже шёл тяжелый бой в укрепрайоне: батальон десантников и батальон местной бригады отчаянно бились, зажатые со всех сторон.
Ротный вернулся с совещания и, заломив панаму на затылок, застонал:
– Замена опять под угрозой! Там настоящая «мясорубка»! Не хочу! Штурмовик и «крокодил» сбиты. Теперь мы пойдем штурмовать горы, уничтожать систему ПВО бородатых.
Распределили десанты по вертолетам, подали списки Подорожнику и на загрузку. Борты уходили один за другим в мутное небо. Бомбежка была слышна даже на аэродроме, да и армейская артиллерия била беспрерывно. Холодное раннее утро, голодный желудок, чужая страна и незнакомая местность – не настраивали на веселый лад.
Быстрый подскок на вертолетах. Мою группу выбросили немного в стороне от батальона – над нами возвышался широкий бугор с плоским плато сверху. Командир взвода Александр Пшенкин, вместе с которым десантировался, в нашу роту попал случайно – после выздоровления из инфекционного госпиталя. Прежде служил в третьем батальоне – почти заменщик. Полтора года старший лейтенант «парился» на заставе, на Джелалобадской дороге и как он сам сказал, получив приказ идти в рейд – попал в «переплет». На боевые Пшенкин пошёл, заменяя Корнилова, слегшего в госпиталь с больными ногами – отправился в рейд в первый и в последний раз…
– Саня! Жмем быстрее вверх, пока эта горочка пустая и, кажется, нет «духов»! – попытался я перекричать шум винтов вертолета.
Пыль и сухая трава, поднятые вертушкой, забивали рот, нос, глаза. На плато ниже нас вертолеты садились под непрерывным огнем противника. Один из вертолетов улетел, оставляя за собой дымовой шлейф. Бойцы, покидая борта, сразу вступали в бой. Тёмная вершина, возвышающаяся над остальными холмами и господствововавшая над всем плато, изрыгала плотный пулеметный огонь по нашим позициям. Их и позициями-то трудно было назвать: зарывались, как могли – выкладывали брустверы из камней.
На укрепрайон боевиков пикировали пара за парой «Грачи» – штурмовики: непрерывно меняя друг друга, наносили ракетно-бомбовые удары. Однако ответный огонь по самолетам и вертолетам не стихал. В воздухе крутили карусель четыре «Ми-24», которые также били по вершине.
Наш взвод оказался в тылу у «духов» – почему-то бородатые проморгали нашу группу. Расчет АГС выполз на «пупок» вслед с нами. Оглядевшись и разместившись на высоте, бойцы быстро закрепили гранатомет на станок.
– Пшонкин! СПСы противника видишь?
– Ну…
– Начинай бить по ближайшему холму от нашей высотки.
– А, может, лучше тихо отсидимся? Если басмачи на нас полезут, то не уйти. Где рота – непонятно, а рядом своих никого нет. Собьют с горки и перестреляют!
– Мы отсидимся, а в лощине комбата задавят! Бьем по духам из всех стволов! Бородатые, как только десант из низины выбьют – за нас примутся. Эй, снайпер! – подозвал я молодого солдата, прибывшего к нам с пополнением. – Всех, кого увидишь на горе – мочи! Не давай продвигаться к нам, чтоб никто через лощину не переполз, понял? Всем остальным рассредоточиться!
Бойцы расползлись по холму.
– Дубино! – окрикнул я зам.комвзвода. – Распредели солдат: двух наблюдать за тылом, двух – на левый фланг. Ты старший! Двое – со мной! Я пошел склон – свизист со мной! А ты Саня, командуй АГСом…
– Хорошо. Сам лишний раз башку под пули не подставляй!..
Определились с местонахождением. Я вышел на связь, доложил. В ответ услышал сердитый голос ротного:
– Какой вас хр@ен туда занес? Как будешь оттуда выбираться? Мы в пяти километрах на хребте позади вас.
Вот это промахнулись летуны! Пять километров в горах – это пятнадцать километров по равнине. Хороша ошибочка!
– Не хр@ен занес, а вертолет «Ми-8»! – поправил я Кавуна. – «Духи» у нас как ладони, и пока не засекли. Взвод закрепился: предлагаю долбануть им во фланг!
– Подожди, спрошу у старшего... – капитан осторожничал.
В разговор вмешался комбат:
– «Бакен-02» (мой позывной). Как обстановка?
– Вижу все очень хорошо! – откликнулся я. – Внизу бой, наши прижаты.
– Это я и прижат! Понял? Чем поможешь?
– АГС и десять стволов, отвлеку часть огня на себя, накрою две-три точки «духов».
– Быстрее, лейтенант! Много «трехсотых» и есть «ноль двадцать первые». Больше огня!
Ну, вот само собой и разрешилось: вызываем огонь на себя. АГС выплюнул большинство выстрелов ленты и накрыл два укрепления бородатых. Снайпер тоже постарался – завалил пару моджахедов. Наш дружный огонь расшевелил этот «муравейник» напротив. Такой наглости басмачи, очевидно, не ожидали – прямо под боком сидит группа русских и расстреливает героев-моджахедов. В бинокль заметил, как мелкие отряды человек по десять перебежками двинулись в нашу сторону. Испугались окружения, канальи. Мы ведь им отход отрезали.
– Бойцы, мордами в землю не зарываться! Вести огонь! Снайпер, прикроешь меня. Я из нижнего СПСа отвлеку огонь на себя, а ты снимай «духов» по одному. Дубино, прикрывайте меня огнем!
Идея, как отвлечь на себя внимание банды, была простая: если снять у АКСУ пламегаситель, то он стреляет в горах так громко, что кажется, – бьёт крупнокалиберный пулемет. Пусть душманы думают, что работает мощная огневая точка, и перенесут огонь с гребня на меня, тогда ребятам будет легче.
Ну, право, не псих ли?!
Укрывшись в валунах и соорудив из камней солидный бруствер, я выпустил по направлению бородатых пару магазинов. Толку от этой пукалки на таком расстоянии никакого, но шума как от автоматической пушки. Стрельба возымела должный эффект. Что тут началось! Пули градом бились о валуны, и рикошетя, с визгом улетали во все стороны. Сам я стрелял лёжа, не высовываясь, чуть приподняв руку с автоматом – попасть в меня мог только случайный рикошет. И всё равно было жутковато.
Снайпер сверху время от времени производил отстрел наступающих. Дубино, с бойцами также вели ответный огонь. Не понимая толком, откуда у нас мощное вооружение, афганцы прекратили перебежки. Но затем, когда АГС, самое наше мощное оружие, перестал работать,– опять поползли.
– Сашка, что слышно от комбата? – заорал я что есть сил. – Почему молчит АГС? Дубино! Гранатомётчики ещё живы?
– Да живы мы! Взводный на связи, гаварит, кончылись усе гранаты. «Духи» лезут и лезут. Товарищ лейтенант, я вас прикрою, трохи, а вы выползайте, а то отрэжут вам отход.
Снарядив расстрелянные магазины патронами, я, как уж, выполз из своего укрытия. Благо начало смеркаться. Пули свистели вокруг, но меня враги не увидели, поэтому сумел выбраться.
В глазах сержанта был веселье и одновременно ужас.
– Это було шо-то! Я такой стрельбы ещё нэ слыхав. Вы прикалываетесь, а нам тут не меньше вашего досталось, а могёт быть и бильше! Они, наверное, ползут за мощным пулеметом – трохфэй хотят взяти. А тут всего-то АКСУ.
– Мишка! Стреляйте экономно, сейчас поговорю с комбатом, будем рвать когти отсюда, пока это возможно! – оборвал я восторги сержанта.
Пшенкин лежал в окопчике и переговаривался с Кавуном по связи. Тот наблюдал нас в бинокль и ставил задачу на выход.
– Что говорит капитан? – уточнил я у взводного. – Когда отход?
– Все роты уже отползли в укрытия на горы, надо уходить и нам, как стемнеет. Конечно, если раньше духи не обложат нас со всех сторон. Можем опоздать…
Авиация работу закончила и теперь по укрепрайону била артиллерия. Разведка, пехота, десантники отступили на ночь на дальние высотки. Мы остались вблизи «духов» совсем одни.
– Саша, выстреливай последнюю ленту АГС и уходи! Задержимся на лишних десять минут, нам кранты – не выбраться. Командуй взводом, а я и Дубино прикроем! Держусь пять минут, не больше!
«Черт, опять придется отходить в замыкании!» – подумал я с сожалением.
- Ладно, не отставай: если не успеете проскочить, то сам понимаешь, помочь тебе будет невозможно… – как бы извиняясь, пробурчал Пшенкин.
– Не отстану! Жить хочется не меньше твоего…
Я вернулся к валунам. Солдаты время от времени неприцельно, для острастки и шумового эффекта, били вниз по склону и по противоположному холму. С каменной гряды и из распадка отвечали более интенсивным огнем: враг патроны не жалел. Темнело все быстрее.
«А в сумерках и проскочим!» – мелькнула мысль, и я уверовал в благополучный исход дела.
– Ну шо, товаришщ лейтенант? Надеюсь, мы нэ долго будэмо развлекаться? – спросил Дубино с надеждой в голосе; в глазах сержанта росла тревога.
– Бойцы! Мы с Дубино некоторое время прикрываем, а вы помогите уносить АГС! – довел я приказ группе прикрытия.
Молодые солдаты обрадовались, и быстро уползли на карачках, словно большие крабы.
– Товаришщ замполит, и мяне, и сэбэ погубите! Может, усе зараз уйдемо?
– Не дрейфь, «бульба», прорвемся! Хватит болтать, заряжай магазины! – оборвал я нытье сержанта. – По два рожка расстреляем и драпаем…
Нагло, в полный рост «духи» не перебегали, но все равно потихоньку подбирались ближе и ближе. Как прекратим стрелять, поймут, что добыча уходит, и начнут преследование.
Небо становилось все сумрачнее, в глубокой лощине сгущался туман, медленно поднимаясь к вершинам. Солнце уже скрылось за хребтом, и только на западе оставалось чуть заметное красное свечение. Значительно похолодало, усилился ветер. Тоже хорошо, по холодку легче уходить.
Минуты за четыре мы расстреляли плановые четыре «рожка», на всякий случай я бросил в распадок гранату. Взрыв отозвался вместе с гулким эхом криками проклятий. Ждать пятую минуту – терпения не хватило.
– Мишка! Хочешь жить, беги как можешь быстро! Даже еще быстрее.
Мешок за спиной, полный продуктов, тянет назад, лифчик-нагрудник сдавливает грудь и живот. Дышать тяжело, даже когда еле идешь, а когда бежишь – сердце рвётся из груди. Вскоре в лощине мы нагнали взвод. Стемнело. Впотьмах мы едва не промахнулись тропой.
– Саня, Сашок, это мы! – громко окликнул я своих, опасаясь, что ненароком, с перепугу расстреляют.
– Молодцы! Я боялся, что вас отсекут! – обрадовался Пшенкин.
Бег по пересеченной местности с оружием, боеприпасами, экипировкой да еще с тяжелым автоматическим гранатометом только называется бегом – прибавить скорость было совершенно не возможно. Стрелковое оружие гранатометчиков тащили другие солдаты, а ведь у каждого в мешках ещё по две мины для приданного роте миномета. Каторжная работа горной пехоты. Все свое ношу с собой и не своё – тоже!
Ночь в горах обрушивается столь стремительно, что просто не успеваешь приготовиться к её приходу. Темень – хоть глаза выколи, всё равно ничего не видно и в метре. Даже луны на небе не было. Шли вроде верным направлением, но могли и сбиться.
Ночь нас пока спасает, но может и предать, если заблудимся. Выпустишь сигнальную ракету – обнаружишь себя. Бородатые бегают налегке, а мы нагружены, как ишаки.
Там, где полчаса назад был наш взвод, уже закрепились мятежники. Не зная точно, где мы находимся, вели огонь во все стороны, но вскоре беспорядочная стрельба прекратилась.
– Мишка, поставь пару растяжек на тропе! – приказал я сержанту. – Может, нарвутся, это их задержит…
Поясню: растяжка – это, когда запал гранаты привязываешь за нитку или веревку, натягиваешь и крепишь к какому-нибудь камню или ветке. Чуть дернул ниточку, через четыре секунды – взрыв.
Повезло, ловушка нашла свою жертву: минут через шесть-семь позади раздался взрыв, крики и стоны.
– Кому-то не подфартило! – мстительно произнёс Дубино.
Сразу после подрыва «духи» открыли ураганный огонь – стреляли не прицельно, трассера летели во все стороны.
Взвод уходил все дальше и дальше. Молодые солдаты испуганно озирались, жались друг к другу. Всем было немного жутко. Однако наши растяжки рвение преследователей охладили. Автоматный огонь не приближался. Остановились? Очевидно, у них появились убитые и раненные. Может, какого главаря зацепило? Вторую растяжку «духи» пока не задели: то ли не дошли, то ли сняли, то ли обошли.
Ротный по связи дал ориентир: две ракеты – красная и зеленая. У подножья высотки нас встретят свои.
Невдалеке впереди разрезали черное небо ракеты. Ура, мы от роты были совсем близко. Минут через пятнадцать на подъеме натолкнулись на подкрепление – взвод Острогина спустился на помощь.
Все, спасены!..
***
На высотке рота находилась вместе с группой управления батальона – Подорожник вышел в наше расположение. Сейчас к чему-нибудь, да и придерётся. Например, к форме.
– Ну, шо, все целы? Что за взрыв был недавно, докладывай, «комыссар»! – с ходу «взял быка за рога» Подорожник.
– Все целы, оружие в наличии! На нашей растяжке бородатые подорвались! – отрапортовал я бодро.
Взводный благоразумно пристроился за моей спиной. Ах, Пшенкин, хитрюга! Если что, все шишки достанутся мне. Комбат был службист, брюзга и умел, даже если не за что, найти повод и взгреть.
– Шо у тебя и вид, «комиссар»! – слово комиссар Подорожник всегда выговаривал ехидно и играя буквами «р» и «с». – Чисто партизан. Шо на тебе одето и обуто?! Какой пример солдатам?! Комбат по форме, начштаба – по форме. А в ротах что ни офицер, то нарушитель формы одежды: в кроссовках, в тельняшках! Ты с какого авианосца сбежал, лейтенант? – постепенно распалялся майор.
Брызгал ли он при этом слюной, в темноте было не видно, но что чапаевские усы, торчащие в разные стороны, сильно дрожали – было заметно.
– Батальонного замполита в горы не загонишь, а ротные замполиты как анархисты одеты! Всем охвицерам привести себя в порядок! Командир роты! Усилить охранение и наблюдение. Ночью вести беспокоящий огонь и пускать раз в полчаса ракету. «Духи» вокруг орудуют, а в роте не командиры – сброд какой-то! Мальчишки! – подвёл итоги Подорожник.
Скрипя зубами и продолжая ругаться, майор отошёл к своему СПСу.
– Иван! Чего он словно с цепи сорвался? – спросил я шепотом ротного. – Я весь день его прикрывал, огонь на себя отвлекал, еле-еле из окружения ушёл, а он как на врагов набросился! Му@дак! Старый хр@ыч!
– Не кипятись! – равнодушно и даже легкомысленно ответил Кавун. – Наш Чапай со взводом связи под пулями лежал – явно натерпелся страху и наползался – на нас зло и срывает, вместо благодарности. Ты же знаешь: его любимый конек: форма, порядок, устав. Ничего, обтешется, еще сам тельняшечку попросит достать и кроссовки наденет. А насчёт хр@ыча – ты погорячился. Подорожнику всего-то тридцать три! Старше меня лишь на пять лет…
– Для меня старик – мне двадцать четыре! И пока он обтешится – нас всех изведет до смерти.
Я сбросил с плеч мешок, автомат, снял нагрудник. Наконец-то сумел отдышаться.
– Проголодался? Есть будешь? – проявил внезапную заботу Кавун.
– Угощаешь?
– Угостил бы, да нечем. Сначала зъим своё, а потом и твое! – усмехнулся капитан. – Завтра подъем в пять утра, и в пять тридцать уже будем там, откуда ты сейчас драпал. Штурм укрепрайона в шесть тридцать – по холодку…
– Вот по холодку нам и наваляют, и долго остывать не придется…
На «огонёк» подтянулись остальные офицеры роты, и после короткого совещания капитан приказал:
– Треть солдат в охранение: смена через два часа, от каждого взвода по посту. Офицерам распределить часы проверки. Заменщики, то есть я, отдыхают. Отбой! Замполит может спать в моем СПСе. Сегодняшним боем, ты эту честь заслужил…
Мы полезли через камни, выстроенные руками неумелого солдата – укрытие тотчас рассыпалось, завалив спальный мешок Кавуна.
– Эй! Балбес, который это сооружение построил, живо ко мне!
Из темноты показалась фигура солдата. Не солдат, а чумазое привидение. Витька Свекольников, молодой солдат-первогодок, прибывший только два месяца назад из Союза. Эх, ходячее недоразумение.
– Я, товарищ капитан, строил, строил… оно качалось… но я старался, честное слово! – виновато произнес боец.
– Я, я…, головка от патефона! – ругнулся капитан.
– Свекольников, почему опять грязный? – грозно насупился я, проявляя заботу.
– Да я вчера мылся... – Вечная виноватая улыбка не сходила с лица солдата. – Это сажа – когда чай варил на костре, да пыль налипла.
– Чай он варил, как будто тобой чай варили!
– Свекольников, мы чай в первом взводе попьем, а ты СПС восстанови, да постарайся, чтоб ночью нас не прибило. Сильно устал? – посочувствовал Кавун.
– Есть немножко! – вздохнул Витька.
– Построишь СПС и ложиться спать возле нас! Себе тоже создай укрытие. А Дубино, скажи, – освобождаю от охранения; будешь на связи. Ночью нас будешь охранять. Если меня бородатые ночью уволокут – вернусь, и тебе яйц@а отрежу. Понял?
– Понял. – Свекольников широко заулыбался.
В темноте блестели зубы и глаза, а что лицо чумазое, заметно было даже в темноте. Да, война в горах – не сахар. Воды – в обрез, на трое суток две-три фляги, и этой водой не помоешься. В комплекте сухпайка в последнее время находились гигиенические салфетки, которые пахли спиртом и одеколоном. Одной из них можно протереть лицо, шею, пошоркать руки. Лицо ототрешь, а руки – чисто символически. И зубы в горах не почистишь, это можно сделать лишь, когда к технике спустишься. Тогда и помоешься и попьешь вволю…
В первом взводе у костерка, спрятавшись за камнями, грелись два узбека – кипятили воду чайничке. Вода уже закипела. Чайник был маленький – на литр кипятка, и густо покрытый сажей. Трофей из кишлака.
Солдаты о чем-то разговаривали на родном языке.
– Эй, бабаи, согрели чай? Чего молчим? Заварку покруче навести! И свободны! Разводите свои «халам-балам» во сне!
Улыбки стерлись с лиц. Якубов-маленький разлил жидкость по кружкам и уже хотел уходить, но ротный остановил его схватив за рукав.
– Якубов! Как имя – напомни!
– Махмуд…
– Ты почему, Махмуд, волком глядишь? Глаза недобрые – взгляд мне твой не нравится! Подобрей или сгною в нарядах!
– По-рюски не понимай, капитан! – ответил боец и, закинув за спину автомат, заковылял в темноту.
– Вот и пойми их: о чем говорили – не поймешь, глядит волчонком, в глазах – неприязнь. Прижмешь – улыбается, а отвернешься – жди нож в спину. Узбекская «мафия» в роте сильна! – поморщился ротный. – Нужно её искоренять, а у меня замена на носу. Так что это твои заботы, и будут заботами нового ротного. Я и так уже в Афгане пересидел, переслужил…
– Ваня, не все они – гнусные. Вон Якубов-большой, которого Гурбоном зовут – отличный боец, Рахмонов – хороший механик… – слабо возразил я капитану. Это было чисто символическое возражение. Мусульмане, за исключением таджиков, воевать не любили и не хотели: чай погонять, плов сварить, мясо пожарить – это они любят, а воевать – нет. Да и война с единоверцами, – им тем более была неприятна. Вот если б где-нибудь в Европе против «бледнолицых», может, воевали бы по-другому. И то, вряд ли. Не солдаты…
– Узбек – не солдат, узбек – дехканин, хлопкороб! – подытожил разговор Кавун. – У меня в девятой роте, когда я стоял на дороге, такой случай был. Ночью «духи» поперли на выносной пост. Сержант-узбек побежал, и остальные узбеки за ним. Бородатые их потом внизу на склоне перестреляли. А за пулеметом остался русский солдат. Он и бился до последнего патрона, и подорвал себя последней гранатой. Но если б все отстреливались, то «духи» не смогли бы даже подобраться к посту – все бы выжили. Вспомни, кто во время операции в районе Бамиана струсил? Хайтбаев! Как шакал, ползал, скулил. А ведь сержант! Кто сбежал от Острогина? Хафизов! А ведь у него был пулемет! А с пулеметом Сергей ту высоту бы удержал. Таджики – это бойцы, настоящие солдаты. Вон, «братья-мусульмане»: что Зибоев, что Мурзаилов – орлы! А узбек – не солдат. Русский царь, где и использовал? В трудовой армии: окопы рыть, дороги строить. А у нас в роте их тридцать процентов, а всего, мусульманского «интернационала» процентов шестьдесят. Вот и воюем: офицеры, зам. комвзвода да несколько солдат. Хорошо, не бегут да в спину не стреляют, и то ладно. Да, к сожалению, они нас, русских, не любят.
– Ваня, ты ж украинец? – засмеялся я громко.
– Я не украинец, повторяю, а хохол! Разницу уже знаешь? Нет еще? У Подорожника не спросил? Я тебе уже ведь говорил. Расскажет, поинтересуйся! – ухмыльнулся ротный. – Давай пить чай. А с хохлами всё очень просто: украинец – живет на Украине, а хохол – там, где лучше, где выгоднее…
Чай был отменный, – хорошо заварен. Откуда-то взялись лепешки, сахар, сгущёнка.
– Вот видишь: чай, лепешки успели сделать – мастера. Передвижная чайхана. А воевать – это не они… – с грустью закончил ротный разговор.
Чаепитие в горах на свежем воздухе, под звездами, когда нет изнуряющей жары, и обдувает легкий прохладный ветерок – это верх блаженства. Да если чай заварен мастерски, да еще настоящий, а не какие-то помои, – то так бы и пил всю ночь. И лепешки были хороши. Не остывший валун грел усталое тело, вытянутые ноги гудели. За шесть часов восстановлюсь, а завтра вновь ноги утруждать и обувь стаптывать. Сколько придется пройти, никто не знает. Пройти-то что, а вот штурмовать мощный укрепрайон, где несколько пулеметов – вот где беда!
– Ваня, какие сегодня потери были в батальоне? – спросил я в полудрёме.
– У нас в роте, сам знаешь, – никаких, а в разведроте и у десантуры имеются. У разведчиков – один убит и трое ранено. В третьей роте тоже троих зацепило, в разведвзводе – одного, один ранен во взводе связи. Одну вертушку сбили и штурмовик повредили.
– Я в бинокль наблюдал, как штурмовик заходил на бомбометание, а бородатый даже не прятался – стоит и стреляет в упор из ДПШ. Там сзади пещерка, он на минуту скроется, а как самолет пролетает над укреплениями, выбегает и вслед – очередь за очередью.
– В этих Черных горах за месяц уже четыре летательных аппарата сбили! Потому нас и притащили сюда! Жуткие места: граница с Пакистаном рядом, оружие и боеприпасы в Афганистан рекой текут, не экономят. Караван приходит за караваном.
– Как думаешь, возьмем завтра высоту? Или опять поползаем под ней и отойдем.
– Поверь моему опыту – «духи» уйдут! Мы их крепко обложили: вокруг по всем высоткам сидим, бородатые не будь дураками, ночью по распадку уйдут к границе. Чего им упираться? Свое дело сделали – нам вломили по первое число. Не дураки они, отступят! Хотя всякое может быть. Вот если не уйдут, то завтра будет еще та «мясорубка». Эх! Где ты, мой заменщик! Сволочь! Где ты? – с тоской в голосе закончил командир.
Вернувшись к СПСу, услышали ровное сопение связиста.
– Свекольников, кто на связи? – грозно рявкнул ротный.
– Я! Связь нормальная, все в порядке, – забормотал испуганный солдат.
– Какая связь, ты же храпел? – удивился я. – Как ты мог что-то слушать?
– У меня же наушник на ухе – я чуткий.
– Ну, ладно, «чуткое ухо»! Завалишь связь с комбатом – вешайся, чумазый! – пригрозил капитан шутя, и полез в спальный мешок.
Я разулся, сунул кроссовки к входу из укрытия, нагрудник снял и положил под голову, а автомат – под руку.
– Скорпионы и тарантулы, кыш отсюда! – сказал шутливо Иван и быстро захрапел.
Сон сразу пропал. Зачем он упомянул про пауков? Я этих тварей страшно боюсь. Ладно, пуля или осколок – это война, но умереть от укуса дур@ацкого скорпиона! Бр-ррр…
– Свекольников, скорпионов боишься? – позвал я шепотом бойца, поворочавшись с полчаса.
– Боюсь, конечно, но вроде не слышно, чтоб ползали, – ответил солдат.
– Чудик! Как ты их услышишь. Они ж не слоны, не топают – это же насекомые!
Солдат коротко хохотнул и замолчал.
– Витька, кау ты в Афган умудрился попасть? – продолжил я воспитательную беседу по душам. – Отец – профессор, мать – директор школы... Как не отмазали от войны-то?
– Да они и не знают. Я им письма из Забайкалья пишу. Якобы я там. Родители думают, что я в Монголии служу. У матери сердце слабое, она не выдержит, а мне очень хотелось себя испытать, закалить характер. Мир хотел поглядеть…
– Испытал? Проверил? Ты такой же прид@урок, как и я, только званием пониже. Второй доброволец в роте…
– Нет, я не прид@урок, я по жизни романтик! – возразил солдат.
– Вот-вот, и я романтик, только романтика наша смертью пахнет. И гов@ном! Как же всю высоту зас@рали за три часа! Чуешь, как воняет?
Свекольников прыснул и, не сдержавшись, громко засмеялся. Кавун открыл глаза и покрыл нас матом.
– Эй, романтики хр@еновы! Спать мешаете старому воину. Лейтенант, валяй проверять посты, а ты чумазый, слушай свою шарманку и, не дай бог, заснешь! – И, сладко потянувшись, капитан продолжил смотреть свои сны заменщика.
Ну вот, провел воспитательную работу, поговорил по душам с солдатом и доболтался. Я нехотя собрался и побрел по вершине по взводам. Один за другим меня окликнули все четыре поста. Тревожно вглядываясь в темноту, солдаты стерегли покой роты. Я расспросил всех, кто кого меняет, на всякий случай. «Старики» не любят стоять в охранении, гоняют за себя молодежь. Не проконтролируешь, так они на всю ночь поставят салагу, а он возьмет и заснет. Вырежут всех, в том числе и того лентяя, который сачкует, но разве ж объяснишь это ленивому узбеку или «дембелю». Надеются на наше русское «авось».
Ветерок приносил не только бодрость, но и тревогу. Время от времени по укрепрайону били «Грады», вели беглый огонь мощные артиллерийские орудия. Иногда часовые пускали от испуга в темноту очередь, тогда вокруг вспыхивали ракеты, раздавался треск нескольких очередей, но, постепенно вновь всё стихало.
«Духи» себя никак не обнаруживали, их позиции словно вымерли. Зализывают раны? Что-то будет завтра?
Растолкав Острогина и напомнив ему про очередь на дежурство, я осторожно, чтоб не наступить на какого-нибудь нерадивого бойца, не построившего себе укрытие, – побрел спать.
Свекольников опять дремал, но живо откликнулся – не спал. Болтать уже не хотелось. Руки, ноги и спина требовали отдыха, а голова – хорошего сна…
***
Подъем начался раньше, чем мы ожидали – в пять. Утренний воздух был довольно прохладным, конечно, ведь уже ноябрь. От холода изо рта шел пар, слегка воспалившееся горло побаливало, спальник покрылся росой, а на камнях проступил даже иней.
Ротный неласково пихал меня в левый бок ногой и торопил.
– «Духи» по данным наблюдения вроде ушли – идем чесать местность. Разведка уже спустилась. Поднимать роту – быстро! На сборы пятнадцать минут! Офицеры – ко мне!
Наскоро поставив задачу, Кавун сориентировал офицеров по карте. Через пятнадцать минут лагерь опустел – бойцы цепочкой поползли на плато. Подразделения ещё брели к «крепости» бородатых, а разведка и саперы уже осматривали цитадель.
Засохшей на камнях крови и окровавленных бинтов было очень много, но ни живых, ни раненых, ни убитых мятежников мы не нашли.
– С собой унесли. Как и мы, своих – не оставляют! – уважительно отметил капитан Кавун. – Видишь, Ник, законы войны у нас с бородатыми одинаковые. Никого не бросили! Раненых забрали, трупы где-то схоронили.
Действительно, даже мертвых унесли, а оружие не смогли, людей не хватило – бросили. На вершине осталось несколько пулеметов, безоткатное орудие, миномет, груды боеприпасов.
Вскоре на вершину поднялась группа управления полка. Толстый, громко пыхтящий командир полка, забравшись наверх, сходу выпил полфляжки воды. Пухлые щеки и губы Филатова тряслись от напряжения. «Батя» был уважаем всеми офицерами и солдатами, но наблюдать его передвижения по горам было очень весело. Кроме автомата, остальное имущество таскал здоровенный сержант-ординарец Леха и мы ему искренне сочувствовали. Следом выполз замполит полка Золотарёв – тоже мужичок не худенький, внешне похожий на пончик с губами-пельменями. За четыре месяца он в первые выбрался в горы на боевые, наверное, пошел за орденом.
Штабные долго и с удовольствием фотографировались у трофеев. А в это время комбату и ротным Ошуев уже ставили новые задачи. Замполит полка и пропагандист собрали ротных замполитов и принялись нести всякую чушь: боевые листки, агитация…
Ну, какой, к дьяв@олу, может быть боевой листок, идущий по рукам от взвода к взводу, или комсомольские собрания во взводах на какую-то заумную тему. Политические вожди перерывах между боями ставили нам задачи по спецпропаганде и идеологии, и наверное, сами не верили в их необходимость. Но говорили бред, потому что получили приказ от вышестоящих «умников».
Тем временем, облепленная войском вершина, зашевелилась – полк двинулся в путь. Командир полка громко обматерил Золотарева за долгую болтовню, и мы радостно побежали по своим ротам. Погрузка на вертолеты осуществлялась в километре отсюда, на следующем хребте. Десантные батальоны первыми выдвинулись туда. Трофеи распределили по ротам, и солдаты потащили «железо». Со стороны наблюдать забавно: муравьи точно так же волокут добычу к муравейнику. Боеприпасы оставили: сложили в штабель, и саперы, уходя последними, все это захваченное добро подорвали. Неунывающий командир взвода саперов старлей Игорь Шипилов уходил со своими подчиненными последним. Мы пожелали друг другу удачи, обменялись крепким рукопожатием и разошлись. Саперам предстояло заминировать район, понаставить ловушек и сюрпризов.
Примерно через час вертолетчики перебросили подразделения на следующую задачу, – поближе к границе. Взвод Пшенкина ротный отправил к распадку на скалистую вершину, взвод Острогина расположился на склоне горы, а управление роты разместилось на вершине. Командир оставил меня при себе.
На изогнутой высоте находились когда-то давным-давно возведенные «духовские» укрепления. Строить новые было лень: сапер проверил щупом наличие сюрпризов, и солдаты радостно их заняли. «Привязываясь» к карте, Кавун и минометчик поспорили, где мы находимся, и, в конце концов, сориентировались. Ориентирование в горах и пустыне – сложнейшее дело! По нашим прикидкам, получалось – авиация высадила нас совсем не туда. Кавун доложил об этом комбату и его заместителю Лонгинову, который действовал с третьей ротой.
– Артиллерист, доложи-ка своим «стволам», где мы сейчас находимся! – приказал Кавун минометчику.
– Товарищ капитан! Зачем я буду лезть сейчас в эфир? Начальник артиллерии занят, и он наверняка знает, где мы находимся! – возразил лейтенант Радионов.
Вновь Радионова вместе с расчетом миномета придали роте, и он «загорал» на высотке вместе с нами.
– Лентяй! Корректировщик хре@нов! – ругнулся Кавун и продолжил работу с картой.
Внизу в центре узкой долины виднелся большой дом, окруженный высокими стенами – настоящая крепость! Через такой четырех метровый дувал без лестницы не перелезть. Во дворе гуляла скотина, на каменных террасах что-то росло. Вдоль ущелья пролетала пара вертолетов. Когда вертолёты промчались над строениями, со двора вдруг вслед раздалась длинная автоматная очередь. Стрелял какой-то придурок. Совсем очумел, наверное, от одиночества. Страх потерял?
– Радионов! Бабахни из миномета по этой хибаре, а то бородатые совсем ох@ренели! – скомандовал командир.
Но еще до того, как миномет начал стрелять, «крокодилы» вернулись. Пролетая на бреющем полете, вертолетчики выпустили несколько ракет во двор и по его окрестностям. Снайперы! Все ракеты – в цель. Крыша дома загорелась, а со двора больше не стреляли. Вместо ответной стрельбы раздался дикий женский крик. Вопли и вой нескольких голосов надолго нарушили тишину, наступившую после ухода вертолетов. Крыши строений, а также сено во дворе с треском горели, а женские рыдания перешли в дикую истерику.
– Теперь стрелять из миномета уже не нужно! – глубокомысленно изрек Кавун. – А жаль, до брони далеко. Придется мины тащить на себе, если, конечно, позже не расстреляем.
Иван был явно озадачен происшедшим: дом оказался жилым, в нём были женщины и дети – жители, видимо, не успели покинуть район. Батальон высадился внезапно, захватил контроль над дорогами и тропами. А территория эта мятежная, а наших войск тут, может, никогда и не было – старые пустые консервные банки нигде не валялись, а банки – свидетельство пребывания «шурави».
Гора девственно чистая, незагаженная. Но ненадолго. Скоро этот «недостаток» будет исправлен – пометим банками, де@рьмом и растяжками.
– Зачем афганец стрелял? Он идиот? Ушел бы, как стемнело. Мы к дому, может, и не спустились бы. Задачи на прочесывание долины пока не установили… – задумчиво проговорил Ваня, почесав рыжую бородку.
– Фанатик? Дал сгоряча очередь из автомата, теперь ни его самого, ни жилища. Скотина дохлая по всему двору лежит, и все вокруг горит! Чем думал человек? – согласился я с капитаном. – Рядом целая толпа солдат, а он чудак стреляет! Дурак!
Слегка перекусив, попили чаю, курящие – закурили. Я даже на войне не желал начинать курить. Хотя, в день встречи ротный и прочие курящие твёрдо пообещали – у нас закуришь. Но, глядя, как в конце боевых, когда кончаются сигареты, «куряки» начинают мастерить самокрутки – мне становилось противно. Солдаты собирали брошенные ранее «бычки», закручивали собранный табак в газету или в какую-нибудь бумажку, добавляли трухи, чая, соломы и затягивались «сигарой» по очереди. Офицеры тоже стреляли друг у друга курево, курили на двоих-троих одну сигарету. Мучались, бедолаги, без табака, стонали, скрипели зубами, матерились. Ну, уж нет! Обойдусь без этого счастья. К тому же чистые легкие, когда ходишь по горам, работают гораздо лучше.
Мы с Кавуном легли в лучший СПС. Стены в нем были выложены в два камня толщиной – сделаны душманами на совесть. Бывалые бойцы, тоже легли в старые укрытия, молодые построили для себя пару хлипких укреплений. Человек шесть самых ленивых узбеков легли вповалку на открытой лощинке и как всегда о чем-то громко болтали.
– Эй, лентяи! Прекратить свои «хала-бала»! – прикрикнул Кавун. – Спать мешаете» Ох, болтливые бабаи, шайтан вас побери!
Болтовня прекратилась, лишь слышалось негромкое шипение радиостанций: нашей и арткорректировщика. Глубокое укрытие для ночлега напоминало небольшой колодец. Черное звездное небо высоко над головой – черную дыру. Ветер сквозь толстые каменные стены внутрь не проникал.
В ущелье давно догорели сено и дом – пожарище лишь чадило дымом. Выла собака, женщина продолжала рыдать, но уже гораздо менее истерично. Грусть... Тоска...
***
На рассвете сон улетел мгновенно – со скоростью падающих вокруг нас тяжелых снарядов. Рядом с СПСами горела трава, частые разрывы высоко вздымали землю, и густо осыпали осколками плато – работала армейская и дивизионная артиллерия. Шрапнель свистела в воздухе, куски металла с шипением и визгом врезалась в толстые стены СПСа. Спустя пять минут новый, еще более жуткий удар – накрыли залпы «Градов» и «Ураганов».
Казалось, земля сама вспыхнула и загорелась. Антенну радиостанции перебило осколками, и её верхнее подрубленное «колено» упало мне на голову. Земля под нами тряслась и вздрагивала, как живая, от новых и новых разрывов. Но это ведь бьют не «духи» и не пакистанцы, это наши «боги войны» сеют вокруг смерть! Промазали?
– Болван артиллерийский, убью! Скорей, выходи на КП артиллерии, пусть прекратят стрельбу! – закричал на Радионова капитан Кавун.
После доклада, ещё минут десять снаряды продолжали падать, потом огонь затих. Видно, разобрались и поверили миномётчику, что бьют не туда. Мы вылезли из укрытия, провели перекличку: никто не убит и не ранен. Обалдеть! Даже во взводе Пшенкина все целы, хотя его вершина полностью выгорела. К счастью, узбеки успели выскочить из открытой лощины и забиться кто куда, по чужим укрытиям. Высота, где ночевала третья рота, горела, так же, как и наша. Оттуда по связи матерился Лонгинов. На лейтенанта Радионова посыпались все шишки.
Командир полка отборно матерился со штабными из дивизии, комбат ругался с полковыми артиллеристами, в эфире стоял сплошной мат. Счастье, что мы не погибли, никого не ранило, не убило. Ни я, ни ротный никак не могли в это чудо поверить. Мы сидели на стене укрепления, которое нас спасло, и благодарили Аллаха и «духов» за крепкую постройку. Последние сухие колючки и травинки догорали на плато. Солнце взошло высоко – принялось припекать.
В небе зависли две пары вертолетов – «крокодилы» прилетели.
– Они что, все ох@ренели?! – заорал Кавун и выхватил радиостанцию у перепуганного связиста. – Уберите вертолеты, они заходят на штурмовку на позиции роты!
Залп! Четыре «Ми-24» встали в карусель, немного покружили, наблюдая за нашими дымами и пущенными в небо ракетами – потом улетели. И опять удача – все живы!
С запада появилась пара штурмовиков. Я с интересом, и одновременно с возрастающей тревогой наблюдал за их приближением. Внезапно самолеты вошли в пике.
– Ложись! – заорал Кавун, и все бойцы рухнули за каменные стены. Две бомбы взорвались между нашей и третьей ротой. Осколки вновь ударили по валунам.
– Коз@лы, иша@ки, му@даки! – стонал от злости Иван, теребя рыжую бородку.
Вновь в воздух взлетели сигнальные ракеты, зажглись дымы и огни. Штурмовики развернулись – пошли на второй заход. Это было уже чересчур!
Каждый солдат запустил по ракете – получился настоящий фейерверк: жить хочется всем. Самолеты покружили чуть-чуть, поверили, что мы – свои, и, дружески помахав крыльями, улетели. Чудо, но бомбы штурмовиков тоже никого не зацепили.
– Не поймешь: то ли нам крайне повезло, то ли бомбить не умеют, – произнёс Острогин, подходя к ротному. – Артиллеристы вокруг СПСов всю землю перепахали, но ни одного прямого попадания. Даже стены не завалило!
– Вот и верь после этого в эффективность бомбометания и артналетов по мятежникам! – улыбнулся в ответ Кавун. – А пехота действует наверняка!
Трава и колючки на пригорках понемногу догорели, ветер погнал огонь вниз по склону. Каменные островки укрытий резко выделялись среди этого пепелища. Продолжалась свистопляска по радиосвязи. Командиры всех рангов запрашивали данные о потерях, мы отвечали об отсутствии таковых, нам не верили, переспрашивали. Замполиты в свою очередь тоже пытались узнать о потерях, о моральном состоянии, и тоже не верили в отсутствие жертв.
Пехота ругалась с артиллерией и авиацией, артиллерия ругала своих корректировщиков в ротах и батальонах. Авиация спрашивала: как мы там оказались, мы отвечали, что они нас тут и высадили. Авиация уточняла позиции пехоты, пехота материла авиацию. Перепалка не прекращалась. Приказ на прочесывание местности так и не поступил, а день клонился к завершению. По-прежнему оставалось только вести наблюдение. Это означало: есть, дремать, охранять себя. Сутки завершились распоряжением усилить наблюдение, выставить посты и быть готовыми к прорыву мятежников. Так и пролежали пять дней.
***
Однажды утром, еще в предрассветных сумерках, поступил приказ на пеший марш. Авиация, наверное, обиделась на оскорбления за бомбежку, и вертолеты снимать полк с этих далеких и высоких гор так и не прилетели. Выходить самим – это тяжелейший переход. Тридцать километров по горам! Спуски, обрывы, крутые подъемы…
Быстро позавтракали, собрали спальники, уложили по мешкам боеприпасы, остатки пайка. Воды почти не было, так как спуститься к колодцу командование нам не разрешило. Может, по дороге что-то попадется: родник или ручей. Наша первая рота уходила в замыкании полковой группы. Переход обещал быть ужасным, потому что боеприпасы к тяжелому вооружению почти не расстреляны.
Постепенно цепочки взводов собрались к КП и рота двинулась в путь. Солдаты запыхтели и потащили все, что сюда привезли с комфортом на вертолетах. Солнце постепенно вышло из-за вершин в зенит. Промежуток между ночной прохладой и пеклом – считанные минуты. Шли медленно, второй час в движении, а высокая гора, где мы провели несколько дней, ещё не скрылась из виду. Вдруг в ущелье бойцы заметили группу местных жителей: это были двое мужчин и четыре женщины с детьми. Ротный подозвал Мурзаилова.
– Ну-ка, брат-мусульманин, останови аборигенов, окликни на фарси!
Пулеметчик по-таджикски что-то крикнул, женщины присели, сбившись в стайку, как напуганные птицы. Мужчины громко заверещали в ответ.
– Что они говорят? – уточнил Кавун.
– Они говорят, что они – мирный. Идёт с женами домой.
– Пшенкин! Спустись с двумя солдатами, проверь наличие оружия. Если все нормально – мужиков к нам наверх, будут пулеметные станки нести. А женщины пусть идут домой или тут ждут. Но будь осторожен, чтоб под паранджой не оказались бородатые рожи.
Рота заняла оборону, молодежь радовалась передышке. Воды давно не было ни у кого. Если солнце не ослабит свое жжение, у кого-нибудь может случиться тепловой удар. Я двигался в замыкании и подгонял более слабых. Мне, конечно, гораздо легче идти чем бойцам: бронежилета и каски не ношу, не тащу мины, пулеметные ленты, и моя «муха» давно расстреляна. Продукты кончились, воды нет. Только свой спальник тащу, да боеприпасы. Зато постоянно тащу чужое вооружение, и подбираю умирающих бойцов.
До Афгана я год прослужил в Туркмении и Узбекистане, много лет жил в Киргизии, но к такой жаре всё равно трудно привыкнуть – чувствовал себя сегодня скверно. А каково же этим молодым пацанам, особенно из центра России?
На почерневших от солнца и грязи лицах, там, где текли по щекам капельки пота, оставались светлые бороздки. Глубоко запавшие глаза, всклоченные волосы, лица перекошены гримасами страдания и усталости. Такое вот лицо солдата. Грустно. Кто сэкономил папироску, принялся курить и переругиваться со «стрелками» окурков.
Да! Видок у нас у всех... Бродяги, оборванцы! Вон, Колесников час назад скатился по камням, теперь идет практически без брюк – задница чуть прикрыта рваными штанинами. То-то достанется в полку от старшины. Веронян, конечно, поорет для приличия, но оденет. А куда денешься? Сфотографировать бы солдата таким, какой он есть на самом деле, да в цветной журнал «Советский воин» – в раздел «Тяготы войны», но кто ж такой снимок напечатает? А солдат, действительно, выглядит очень живописно: снайперская винтовка, пулеметная лента сверху вещмешка, снизу болтается привязанная мина к миномету, и… почти голый исцарапанный в кровь солдатский зад.
Привели местных мужиков, они шли не сопротивляясь.
– Все нормально, командир. Местные жители, с женами домой возвращаются, – доложил Пшенкин.
– Зачем идут и откуда? Наверное, душманы? – недобро спросил ротный.
– Нист, нист, душман! – забормотал испуганно один из афганцев.
– Конечно, нет, кто ж признается… – не стал спорить капитан. – Объясни ему, Мурзаилов, мы их не тронем, пусть только помогут нести станок от пулемета, а потом отпустим домой с миром.
Афганцы выслушали таджика-переводчика, их лица выглядели обреченными. Нам не верили, но что они могли сделать. Не откажешься. Одеты мужчины были в видавшие виды халаты, сандалии на босу ногу, грязные шаровары и такие же чалмы на головах. По лицам возраст не определишь – тридцать лет или пятьдесят, не понять – стареют в этих краях рано. Дехкане взвалили на себя пулеметные станки и, улыбаясь, с надеждой смотрели нам в глаза: не убили сразу, жен не тронули, может, отпустят живыми?
***
– Рота, подъем! Вперед! – скомандовал Кавун. – Быстрее славяне и неславяне!
Командиры принялись подгонять солдат. Но особо и подгонять не нужно, все понимают, спасение в быстром отступлении на броню. Позади своих нет ни кого, и с воздуха авиация не прикрывает, и батальон ушел далеко вперед.
Ну, что же, передохнули, перекусили, перекурили. До чего же тяжко поднимать измученное тело с земли, особенно когда на тебе имущества, почти равное твоему собственному весу. Больше всего достаётся тем, кто несет «Утес», АГС, миномет (однако минометчики все же по очереди несут свою дурацкую трубу). Самый каторжный труд в гранатометно-пулеметном взводе! Сочувствую, но ни чем не могу помочь…
Запыхтели, поднапряглись – встали, сдвинулись и пошли быстрее, быстрее, быстрее. Даже порой бежим трусцой на полусогнутых ногах по крутым спускам. Так и идем.
Острогин заметил в бинокль двигающуюся за нами на большом расстоянии группу моджахедов. Командир роты приказал Радионову поставить миномет и придержать преследователей. Откуда они взялись? Видно, давно следили за нами. Они у себя дома, а мы на вражеской территории – оккупанты. Миномет выплюнул несколько мин, и противник залег за камнями. Видимый противник опасен, но не так, как невидимый. Главное – не нарваться на засаду.
Бойцы роты, осознавая, что нас преследует противник, заметно прибавили ходу, не желая отставать друг от друга. А мой удел опять ползти сзади с выдохшимися, тянуть, подгонять, помогать.
И вот тут выдохся этот коротышка пулеметчик Юревич. Чертов недоросль, маломерок в больших сапогах…
… Уже когда часа через три мы форсировали речку и окончательно оторвались от «духов», рота сбавила беспорядочный бег на шаг. Хотя скорей это бородатые нас отпустили: не хотели вступать в бой.
«Уходите, ну и уходите, Аллах с вами»! – думают, наверное, мятежники.
Горы стали пониже, лагерь с техникой полка все ближе и ближе. Командир объявил привал и подозвал офицеров:
– Хлопцы! Афганцев отпускаем, пусть топают к женам, а то они испереживались: детей куча и одеты небогато, может, и правда, они мирные дехкане. Вообще-то – бедные-то они бедные, а жен по две-четыре на каждого. Вот халява, разлюли малина. Мне б так.
– Не справишься! – заверил я ротного, смеясь, – ты же после гепатита изнурён, наверное, и с одной не сладишь…
– Но-но, «зелень» безусая, не сметь думать плохо о начальстве! – улыбнулся мечтательно Кавун. – Ислам что ли принять? Есть хорошие моменты в их религии. Ну да, ладно, хватит болтать: «аксакалы» свободны! А не то увидит какой-нибудь штабной начальник, что носильщики-афганцы пулеметы тащат, так нас затр@ахает – спасу не будет!
– Или чего доброго их какой-нибудь болван контуженый застрелит, – поддержал я командира.
Прапорщик Голубев неодобрительно посмотрел на нас и, сердито сплюнув, произнес:
– Лучше бы шлепнуть. Все они «духи»!
– Вот видишь, зам! Контуженый Голубев говорит шлепнуть, а там, на позициях дивизии, таких контуженых точно будет гораздо больше. Эй, идите сюда! «Буру бача!» Никифор, поддай им пинков под за@д, пусть бегут быстрее – не будем брать грех на душу, пусть живут.
Через переводчика таджика я объяснил старшему мужику о решении командира. Что тут началось! Афганцы бросились целовать мне руки и благодарить добрых солдат, офицеров, восхвалять Аллаха. Затем, осмелев, более старый принялся мне что-то втолковывать, показывая на свою руку и стуча по моим наручным часам.
– Мурзаилов! Что он хочет? – переспросил я солдата.
– Да, все нормально! Ничего страшного, часы свои просит, обратно чтоб отдали.
– А кто забрал, ты, «абрек»? – грозно спросил я у переводчика.
– Нет! Я не вор! – отвернулся Саид, насупившись.
– А кто? – продолжил я допрос, хотя краем глаза заметил, что один из сержантов снял с руки часы и быстро положил в карман.
– Худайбердыев! Ко мне! Вытащи то, что сейчас спрятал.
– Нет ничего там, товарищ лейтенант!
По бегающим глазам сержанта, было видно – врет. Понятно, пока абориген помогал ему тащить станок, стянул у него часы. Я сунул руку в карман сержантских брюк и вынул хорошие японские часы "Seiko". Сержант злобно посмотрел на меня, что-то пробормотал про «дембель».
– Сгною, г@ад, на гауптвахте, за мародерство! А главное – за твой злобный взгляд и вранье. Ну-ка, быстро схватил станок пулемета и вперед.
– У, сво@лочь бородатая! Он потом в нас ещё стрелять будет. Посмотрите на злую рожу. Застрелить его надо! – прорычал сержант.
– Ага, а часы тебе как трофей вернуть надо? За часы человека готов убить?
– Они все не люди, а душманы! Ничего, еще жизнь вас тут попинает. Скоро изменишься, лейтенант, – пробурчал сержант и побрел по тропе, согнувшись под тяжестью станка.
– Вот подумай-ка. Казах, мусульманин, а единоверца готов за паршивые часы расстрелять! – обратился я к Острогину. – Хлопнуть человека, как назойливую муху. Ведь дома в мирное время, наверное, и мысли такие б не возникли в его голове. Что сделала война с людьми!
– Посмотрим, какими мы станем через год… – ответил взводный.
***
Рота прибыла в срок – уложилась. Разместились по БМП и принялись перекусывать – обед и ужин всё вместе. Я забрался на башню к Пшенкину. Пожевали галеты, заедая апельсинами и запивая водой.
Откуда такая роскошь, как апельсины? «Броня» на марше разворовала склады. Когда техника проходила мимо садов – бойцы неожиданно заметили ряды ящиков с апельсинами. Обрадовались и живо загрузили ими все десанты и кабины. Охранял склад только один сторож. Он выстрелил в воздух из ружья, а в ответ раздалась очередь из автоматической пушки. Больше сторож не появлялся. Пропал урожай.
А потом, пока мы неделю лазили по горам, тыловые и технари ж@рали фрукты и дри@стали. Десяток апельсинов катались и в моей по коробке из-под сухпая – жалкие остатки былой роскоши. Мы жевали десерт и лениво переговаривались.
– Сашка! А как случилось, что ты попал к нам в роту? Ты ведь в третьем батальоне служил…
– Почему служил, я к вам на один рейд! – возразил старший лейтенант. – Случайно загребли, в наказание. Стукачи заложили. Сволочи! Ты в полку Катьку-пулеметчицу застал?
– Ага, помню. В день приезда за одним столом сидел – заменщиков провожали. Она тогда была: пила наравне, плясала, орала. Чокнутая баба!
– Вот-вот. Я в сентябре из отпуска приехал, и с ней пару раз переспал. На заставу вернулся – оказалось, триппер подхватил. Лечиться на посту, нереально, пост-то далеко на дороге, вот комбат и отправил в полк. Я уже выздоровел, а тут как-то пьяный сидел у женского модуля и попался на глаза начальнику штаба Ошуеву. Наш Герой меня взял в оборот. Выбирай, говорит: или гарнизонная гауптвахта, или взводным в рейд в первую роту. Чего я на гауптвахте забыл? И надо же было вашему Корнилову так не вовремя мениск повредить. Черт! Устал я с вами, совсем устал. Приедем домой, сразу вернусь на родную заставу. Красота! Начальства – никого, тишина, спокойствие. Ешь, спишь и дни до замены считаешь. Ты только про триппер – никому! Подкалывать начнут. Хорошо?
– Лады. Значит, не останешься у нас?
– Нет-нет. Спасибо за такое счастье. Вы тут сами загибайтесь. Жаль, что Катька уехала – после рейда трахнул бы пару раз! Смылась домой, я ей даже морду набить не успел. Зараза ходячая!
Я весело засмеялся, слегка сочувствуя несчастью Пшенкина.
***
По возвращению в гарнизон, капитан Кавун принес в нашу комнату большой мешок с трофейными апельсинами и строго настрого приказал:
– Витаминчики не трогать! Это мне для поправки здоровья!
– А как же дружба и войсковое товарищество? – возмутился я. – Где доля заместителя?
– Тебе, «замполь», один, нет, – даже два апельсина в день выделяю! И то, как не курящему. А бухарик Грошиков – водкой обойдется.
Я, конечно, не удержался, и самостоятельно, увеличил суточную норму апельсинового довольствия в два раза.
– Что-то резерв фруктов быстро сокращается. Грабишь? – заподозрил Иван, спустя несколько дней.
– Как можно? Не граблю – помогаю замениться. С последним съеденным тобою апельсином, прибудет сменщик! Обещаю.
– Так какого же черта ты их все за один день не сожрал?..
Мы доели апельсины, и Иван, действительно, вскоре уехал домой. Но без замены. Его сменщик где-то затерялся.
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru ======================================================Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================