Осеннее утро до восхода солнца совсем не ласковое. Дрожь пробирает все части тела. Воздух наполнен влагой. Хорошего настроения и так нет, а от вездесущей сырости становится еще грустнее. Однако первые же лучи солнца, проникающие из-за горных вершин, сразу облегчают страдания. Поставленная боевая задача обрадовала еще больше. Предстояло засесть на ближайшей вершине невысокого хребта и прикрывать проход автоколонны. Рота за ротой растянулись в цепочки, а затем поползли в горы словно ручейки, извиваясь по складкам хребтов. Миновали развалины придорожной халупы: двери выбиты, ворота покосились, стены во многих местах обрушены, деревья засохли, колодец завален. Всюду пыль, да песок вперемешку с глиной. Пахнет смертью.
В овражке перевернутый, давным-давно сгоревший БРДМ, а на обочине на боку, лежат два закопченных «наливника». Засада. Когда это произошло? Пять лет назад? Год? Месяц? Кто знает. То ли «духи» отомстили за развалины, то ли наши превратили окрестные дома в руины, отомстив за засаду. Теперь мы будем сверху сидеть, чтоб техника прошла опасное место без потерь.
Броня встала вдоль дороги, а мы – марш-марш наверх. Подъем невысокий, всего метров триста. Это радует, потому что утренней прохлады уже как не бывало. За полчаса солнце высушило росу, раскалило воздух и начало жестоко припекать. Сразу стало тяжело двигаться – пехота запыхтела под тяжестью снаряжения. Идти вверх всего ничего, а пока поднимались – тельняшка стала насквозь мокрой от пота.
На вершине узкого каменистого хребта, площадок годных для лагеря, было совсем мало. Подразделения расползлись по точкам и распределились по постам. Вторая и третья роты ушли в глубину горного массива, а на соседней господствующей высоте засел комбат с управлением батальона. Разведка, связисты, АГС и тыл – «обоз» понукаемый Подорожником шустро возводил укрепления.
Дорога блестящей полосой лежала у подножия: влево в Кабул, вправо – на Баракибарак. Там я ещё не бывал. Боевая техника расползалась от дороги и, маневрируя по проселкам рассредоточиваться в долине. Вдалеке виднелся кишлак, к нему пошла полковая разведка. Артиллерия произвела несколько залпов, «обработав» окраину зеленой зоны. Выполнили план, и все стихло – два часа ни стрельбы, ни движения. Пусть лучше «духи» уйдут в укрытие по кяризам, чем разведчики, неся потери, будут гонять их по лабиринтам кишлака. А позже, в колодцах их потравят дымами – авось кого достанут...
Итак, внизу тишина и у нас тоже тишь, да гладь. В этот раз вместо Кавуна в рейде ротой командует контуженный Грошиков. Еще в полку он, смеясь, клятвенно пообещал, что в этот раз, если в меня стрельнет, то наверняка попадет. Капитан Кавун слегка приболел, возможно синдром заменщика?
В роте вновь перемены: Корнилов вернулся из командировки и Ветишина забрали во второй батальон.
Грошиков отправил меня на усиление – во взвод необстрелянного Корнилова. Выбравшись на высоту бойцы мигом организовали завтрак. Съел разогретую перловую кашу, попил чай и в СПС на боковую. Солнце палит и день кажется бесконечным. Горячий, тягучий. Минуты идут за минутами, которые нехотя складываются в долгие часы. Зной, зной, зной и ни дуновенья ветерка. И это называется октябрь! Я уже весь коричневый от палящих лучей.
В полдень подошел сержант – взводный Корнилов зовет на чай. Лениво поднимаюсь. Послать Сашку к черту? Лежать дальше? Но бездельничать и бока от камней болят. Обулся в кроссовки и перебрался по каменной гряде к тому СПСу, где расположился лейтенант.
– Чего тебе, взводяга? – насмешливо спросил я Корнилова. – Хочешь чем-то угостить? Отдыхать мешаешь…
– А поболтать, з-замполит?
– О чем?
– Ну, в смысле анекдотов.
– Думать надо, вспоминать, а мозги уже растаяли. Наверное, не вспомню ни армейских, ни политических, ни даже про Чапая.
– А я про это и не люблю. Я люблю про «б-баб-с».
У Корнилова была дурацкая привычка в разговоре часто сдваивать согласные – может косил под старую гвардию?
– Саня, про «баб-с» это лишнее возбуждение твоего неокрепшего ума! А при нашей импотентной жизни – противопоказано. Давай лучше чайку попьем, да на горы посмотрим. И потоскуем.
– С чего вдруг?
– А ты посмотри, какое зыбкое знойное воздушное марево стоит над горами. Над морем в зной тоже такое марево. Вот сиди на камушке и представляй.
– К-короче, предлагаешь мечтать.
– Точно. Предлагаю.
Сели на раскаленные камни – сидишь как на сковородке! Неудобно мечтать.
– Таджибабаев! Принеси-ка, б-будь любезен, свой б-бронежилет.
– Зачем?
– Т-товарищ с-солдат. Я сказал б-быстро! Пока я твое мясистое му@рло не намял.
Солдат что-то забормотал по-своему, непонятное, и нехотя побрел, волоча по камням бронник.
– С-солдат, поаккуратней с имуществом. И еще раз скажешь свое «ананенский джаляп» – этот «джаляп» в т-твоих зубах и застрянет. П-понял?
– Так точно! – ответил солдат и уже с заискиванием смотрел на взводного.
– Вот именно т-так л-ласково и п-преданно должен смотреть в глаза к-командиру. Шагай на пост, с-смени Джураева.
Мы уселись на броник, а узбек побрел на пост, продолжая что-то бормотать.
– Вот в-видишь идет и бубнит, весь с-свет ругает и себя за дерзость и нас за то, что не там сели п-помечтать.
– Год только прослужил, а видишь, огрызается.
– В-вырвем.
За спиной что-то тихо заурчало. Мы посмотрели вниз: на шоссе растянулась длинная колонна КАМАЗов-«наливников».
Сашка принялся разглядывать технику в бинокль. БРДМ сопровождения внезапно открыл огонь из пулемета по нашим позициям. Все загорающие дружно рухнули за камни в мертвое не простреливаемое пространство. А эта сво@лочь (между прочим, наша св@олочь!), продолжала поливать свинцовым дождем.
Колонна двигалась наша, а не афганской армии, поэтому мы в ответ стрелять не стали.
– Саня! Пусти ракету, дескать, мы свои, а то этот му@дак не успокоится. Там ведь внизу старые «горелики» валяются – он для острастки долбит поверху, на всякий случай.
Корнилов пустил две ракеты и кинул мне «дым» и «факел». Я зажег, но пулеметчик, то ли не видел сигналы, то ли не верил, что на вершине наш пост – продолжал молотить. Корнилов вызвал по связи на Грошикова, тот – комбата, комбат – нас. Объяснили причину бестолковой стрельбы. Подорожник доложил в штаб полка. В конце концов, БРДМ стрелять прекратил и умчался вслед за колонной. Мы успокоились, и вновь уселись загорать. Опять наступили тишина и покой…
Со стороны Кабула приближалась пара вертушек «Ми-8».
Внезапно ведущий выпустил ракеты по нашей высоте – «нурсы» вонзились в камни, метров на десять пониже нашей лежанки. В считанные секунды взвод укрылся в СПСы. Вторая серия ракет попала туда, где мы только что отдыхали. После ракетного удара заработали пулеметы.
– Ч-черт! Т-точно п-попали. К-кучно с-стреляют!
– С ума все посходили? За что нас-то? – возмутился я и погрозил в небо кулаком.
Позиции батальона заволокло клубами дыма – сигналы, что на горах сидят свои. Подорожник опросил, все ли целы. Удивительно – все! Никого не зацепило! Вертушки сделали еще два круга и улетели вслед за сопровождаемой колонной.
– Во всем виноват этот козел из БРДМа! – сделал я скоропалительный вывод. – Это наверняка он на нас вертолеты сопровождения направил!
– Д-да уж, точно, больше некому… – согласился Корнилов. Надо было по нему тогда из гранатомета в ответ долбонуть! Хотя потом не д-докажешь, что сам не в-верблюд…
– Ещё интереснее было бы вертушку завалить. Зачем без разбора молотят? Они то должны знать, что операция армейская проводится! Представь, Саня, если бы первые ракеты пришлись метров на десять выше! Мы все легли бы трупами. Такая тушенка была бы! Фарш из нас тобой и из всего взвода.
– Н-не хочу быть ни «фаршем», ни «п-паштетом»! Хочу домой ж-живым, а не в ящике.
– Скотство какое-то! Свои опаснее бородатых…
– Ага! Кому как не т-тебе это знать, после общения с Грошиковым. Вообще от тебя, Никифор, н-надо подальше д-держаться. Ты п-пули притягиваешь. Иди-ка к с-себе вв СПС – отдыхай.
– Хорошо твоё спасибо гостеприимство! Нет, мил-человек, я от тебя без кружки чая не уйду. И подать мне галеты!
– Джураев! Б-быстро лейтенанту кружку чая! Он нас п-покидает. Д-да поскорее, не ровен час, штурмовики прилетят. Б-без тебя было т-так тихо и спокойно. А я еще хотел с т-тобой в карты п-поиграть. Н-нет уж лучше п-посплю…
Солдат быстро вскипятил чай в пустой банке из-под компота, принес сухарь, галету и сахарок. Я с наслаждением все выпил, съел, потянулся.
– Саня, а может, все же в картишки?
– Н-нет уж. Иди, с б-богом. От тебя одни н-неприятности…
Забросив автомат за спину – побрел к себе. Проверил бойцов, поменял молодых часовых на старослужащих (на всякий случай – наверняка сачковали), и прилег на спальник, прижавшись к камням. Сержант над укрытием растянул плащ-палатку, и хотя прямые лучи не палили, но от духоты можно было задохнуться. Вода во фляжке была такая теплая, что лучше и не пить. Забылся в тяжелом сне, но чей-то противный голос опять вернул к реальности.
– Товарищ лейтенант! Ротный зовет!
Унылый боец теребил меня за ногу. Открыл глаз – Свекольников. Струйки пота, словно паутинки, оставили следы на грязном лице.
– Солдат! Ты почему такой чумазыый? Салфетка освежающая есть?
– Есть.
– Протри физиономию! И руки! А не то зар@азу какую-нибудь подхватишь. Ты – Свекольников, или ты привидение?
– Так точно! Свекольников!
– Хочешь быть здоровым и выжить: «не чмырей», не будь «чмошником», а то задолбят сержанты и старослужащие. Ты, наверное, из студентов?
– Год проучился, и в армию забрали. А в Афган я добровольцем пошел – рапорт писал.
– Приду@рок, как и я!
– Почему вы приду@рок?
– Потому что тоже доброволец. Не я один такой чо@кнутый. Выходит, есть ещё добровольцы на этой войне…
Солдатик грустно засмеялся.
– Напомни, как тебя зовут!
– Витька.
– Эх, Витька, Витёк! Виктор – победитель! Мойся, стирайся, не унывай, не отчаивайся, и все будет хорошо. Домой вместе уедем. Понял?
– Понял, товарищ лейтенант!
– Так чего тебе от меня надо было? – переспросил я солдата.
– Командир роты вызывает…
– В Кабул? В медсанбат? К своей малярийной инфекции?
– Нет, на высоту, на КП роты…
– На высоте сидит зам.комроты Грошиков. Но вообще, ты прав, в данный момент он – ротный. «И. О. ротного» не звучит, а зам. комроты не понятно, ведь я тоже зам. роты…
– Какой вы замкомроты? Вы же замполит?..
– Эх, Витька, это и есть зам ротного, но только по политической части.
– Понятно, а я размышлял, что означает – «замполит»…
– Солдат, где тебя готовили и чему учили? Ни стрелять не умеешь, ни маршировать, ни обратиться, как положено. Ну и что «длинноногому» от меня нужно?
– Не знаю, он не сказал. Говорите, я ни чего не умею… так мы вместо подготовки туркменам дома строили…
– Да это я сам с собой рассуждаю. Знаю как вас обучают, сам участвовал в этом процессе. Передай: сейчас приду.
Грошиков встретил меня радостными восклицаниями:
– Никифор! Жив и не ранен! Везучий! Люди старались и лупили по тебе – всё впустую! Живучий, г@ад!
– А ты хотел, что б попали?
– Что ты, что ты! Пришлось бы собирать тебя по частям, упаковывать, да тащить вниз. Лишняя головная боль и морока. Живи…
– Сво@лочь ты! Вместо сочувствия – издевки!
– Почему же издеваюсь? Я откровенно рад, что ты жив, дышишь, и не являешься в данную минуту «грузом 200».
– А уж как я этому рад, ты и представить не можешь. Наверное, это ты авиацию специально на нас навел. Самому до меня не дострелить – подстраховался – ракетой надежнее!
– Х-ха-ха-ха! Молодец, замполит, не унываешь. Тебе пока везет. А не убьют – знать будешь жить! Гы-гы! Это я тебе говорю! Чаю хочешь?
– Чаю… чаю… Надоело пустой чай хлебать.
– Извини, водки нет!
– Не люблю эту заразу – предпочитаю коньяк!
– Он ещё и носом крутит – коньяк ему подавай…
– Да и в этом пекле водку пить - самоубийство!
– А баночку сока хочешь в виде премии за живучесть?
– Конечно, хочу! Спрашиваешь…
Грошиков извлёк из мешка стограммовую баночку яблочного сока, пробил дырки, и мы распили её на двоих.
Вдруг до нас донесся отзвук сильного взрыва – в долине, где ползала наша техника, в небо взметнулся столб черного дыма и пыли. Сергей схватил наушники радиостанции и напряженно вслушивался в эфир.
Повернувшись ко мне, он с побледневшим лицом произнес:
– МТЛБ разнесло на куски. Там был старший лейтенант Быковский и еще два «карандаша». Всех грохнуло! Фугас поставили бородатые! Су@ки! Давай дуй к взводу, комбат будет по точкам на связь выходить. Быстрее! Да под ноги смотри, не наступи на «сюрприз»...
Я мчался к взводу и соображал:
«Сашка! Это ведь тот Сашка, с которым мы одновременно в полк приехали. Такой здоровенный жизнерадостный парень! И вот его уже нет. А ведь ещё пару дней назад за одним столом завтракали в столовке, анекдоты травили. Фугас заложили солидный – метров на тридцать столб дыма поднялся!»
Комбат спросил, как обстановка, как дела, как самочувствие после обстрела вертолетами, и приказал усилить наблюдение, повысить бдительность и т. д. и т. п.
Гм, заботлив, отец родной…
Ночь прошла спокойно, день тоже. Лениво поиграли с Корниловым в дурака – думали не о картах, оба переживали и обсуждали гибель минометчиков.
– С-слушай, Ника, душа требует разрядки. П-пострелять что ли в ущелье? По нам лупили, а мы даже ни р-разу не в-выстрелили.
– Согласен! Сделаем так: часов в двенадцать ночи из всех стволов жахнем по ущелью! Для успокоения нервов. У меня на душе тоже гадко.
– Ага! П-повеселимся.
***
Ровно в полночь со всех постов принялись молотить в ущелье – салют погибшим! Постреляли минут пять, пустили для вида пару осветительных ракет. Вскоре комбат вышел на связь:
– Что за идиотская стрельба?
– Часовой что-то в лощине заметил! – ответил я небрежно.
– Часовой говоришь заметил? Объявляю в пять часов сбор! На точке оставить по наблюдателю. Бегом на моё КП – полная выкладка! Развеетесь, прогуляетесь, заодно и проверите, что привиделось в лощине... Времени на передвижение – один час. Опоздаете – будете тренироваться. Почистить оружие – проверю! Как понял, прием?
– Вас поняли… – я вздохнул и поспешил к СПСу Корнилова.
– Ну, попали! Завтра нас усатый «вдует»! Чапаю говорим, мол и тебе тоже было видно движение.
– Да, п-понятно-понятно. П-почудилось…
– Эх, почудилось, причудилось, привиделось. Но вот, скажу тебе: пару магазинов выпустил, швырнул гранату, хоть знал, что никого внизу нет, а на душе после гибели наших, чуток полегчало. Как будто кого-то завалил!
– И мне т-тоже полегче стало. Итак, утром в п-путь?
– Только не стреляй в меня с перепугу!
В пять утра бойцы засуетились, подгоняемые двумя сержантами. Всё барахло в мешки сложили ночью – оставалось только бушлаты приторочить к мешкам. В путь. В предрассветных сумерках идти неудобно. Кроссовки скользят по сырым камням, идем, то и дело спотыкаясь и чертыхаясь.
Дубино костерил, на чем свет стоит себя, солдат, комбата. Меня тактично не упоминал.
Корнилова ждал меня, сидя на мешке:
– Готов? Погнали?
– П-погнали.
Нам еще повезло, что КП было в принципе рядом. На высоту впереди послали дозор из двух бойцов и под их прикрытием поднялись, затем спустились и вновь поднялись. Забрезжил рассвет, лучи солнца играли на вершинах. Ещё не жарко, но уже и не прохладно. Поднимаясь к лежбищу управления батальона, мы брели под насмешливыми взглядами разведчиков. На валунах попивали чаёк командир взвода связи Чичин, по кличке Чукча и главный медик батальона прапорщик Айзенберг.
Начальник медпункта почесал переносицу, снял с длинного носа очки, подул, протер их и, усмехаясь, спросил:
– Ну как, взвились соколы орлами? Не запыхались?
– Да, есть немного. Доложи комбату – прибыли! – я тяжело выдохнул и сбросил с плеч мешок.
– Подорожник велел не беспокоить, но засечь время прибытия. Уложились! Передаю приказ: вернуться на позиции, организовать наблюдение, осмотреть склоны, собрать тр@упы врагов. Если обнаружатся. Больше не чудить. Всё! Конец напутствия!
– П-папаша (пожилого медика офицеры в шутку называли папа Айзенберг) – г-где моё лекарство от н-нервов? Г-грамм двести, девяносто шести процентного! Выделишь?
– Не выделю. Кто лечится даром, тот лечится – зря! Как сказал комбат: «Гуляйте в за@д». Могу дать из сострадания сигаретку.
– Спасибо, не курю.
– Я т-тоже не курю, – подал голос Сашка, – но рюмку х-хряпну…
– А борьба с алкоголизмом? Согласно постановлению ЦК КПСС и Правительства весь советский народ в едином порыве начал борьбу с пьянством...
– Оставь н-нравоучения при себе. То в Советском Союзе. Как в-вернёмся, так и п-присоеденимся к борьбе! – хмыкнул Сашка.
Посмеялись, перекинулись ещё парой фраз.
– Сашка! Бежим отсюда, пока лихо, в лице комбата не пробудилось. Опять начнёт воспитывать.
– Зачем тебя воспитывать? – улыбнулся в усы Чичин. – Ты же его замом числишься в этом рейде! Будут воспитывать взводного!
Штатный замполит майор Сидоренко как всегда болен – аллергия на горные восхождения.
– Н-ну, я так и знал. Ванька взводный – крайний! – пробормотал Саня. – Маленького все обидеть норовят. Быстрее сматываемся…
Уныло побрели обратно. Солнце начало припекать, чтоб не «свариться», нужно было спешить.
***
Несколько дней мы медленно «варились» и «поджаривались» под палящим солнцем, а по ночам пробивала дрожь от холода. В горах стояла тишина. Время от времени что-то происходило в эфире, но нас это не касалось. Техника работала в кишлаках, поддерживая десантников местной бригады. Однажды рано утром получили приказ на спуск. Быстро на броню, бросок к площадке подскока – и вертушками в горы. Едва высадились, как по площадке ударили из «эРэСов» – не точно, наверняка опять стреляли с доски.
Рассредоточились. Из всех стволов открыли ответный огонь по кишлаку. Вероятно, «духи» даже и пожалели, что связались с этими «шурави». У роты и задачи даже не было чесать эту «зеленку» – сами нарвались.
Бородатые отвечали недружным огнем из стрелкового оружия – наверное «эРэСы» кончились. «Утёсом» быстро подавил тех, кто пытался стрелять.
Грошиков подозвал меня к себе:
– Ники! Внизу протекает ручей! Возьми пулеметчика Мурзаилова на прикрытие. От взводов спустятся на водопой водоносы. Смотри, чтоб «душки» не обошли и вас не накрыли. Все внимание на точках на кишлак – поэтому будь осторожен. Водой-то нас почему-то не снабдили, а куда пойдем дальше – не известно.
– Понял, шеф! Если что, спасайте!
– Спасем, спасем…
Грошиков небрежно отмахнулся и вновь уставился в бинокль.
Я подполз к камням, за которыми укрылся пулеметчик – время от времени таджик пускал по строениям короткие прицельные очереди и что-то бурчал.
– О чем бормочешь, Саид?
– Это я пою, товаришш лэйтенант.
– Довольно оригинально. Гортанно. Песня горца?
– В горах вирос и всо врэмя там жиль…
– Хватит петь! Бери пулемет, все патроны и за мной к ручью – приказ ротного. Будем родник прикрывать…
– Харашо, таваришш лэйтэнант. Вада – хорошо! Жизэнь!
Заросший щетиной верзила-пулемётчик, с обветренным с детства горными ветрами лицом был похож на настоящего снежного человека. Только вместо дубины «йети» нёс на плече пулемет.
Собрали свои фляжки для воды и быстро спустились к роднику. Утолив жажду горной водичкой из родника и наполнив фляжки, прилегли за бугорок.
Вскоре к водопою начали подходить один за другим солдаты, обвешанные пустыми флягами и РД. Впереди шёл Витька Свекольников – ни нагрудника, ни подсумка с магазинами почему-то не было.
– Солдат! Ты почему без патронов?
– У меня рожок в автомате.
Я отсоединил магазин – в рожке торчал один патрон, второй – в патроннике. С силой хлопнул два раза пустым магазином бойца по лбу.
– Ты что, га@д, делаешь. Идет бой, а ты ходишь без патронов! Теперь у тебя не автомат, а дубинка. Бегом в гору, за боеприпасами!
Три других перепачканных грязью и пылью солдата дружно засмеялись.
– Чего рж@ете? Колесо, а у тебя, где патроны?
– В магазине! – гордо произнес солдат и отстегнул магазин от автомата.
Пустой! Вообще ни одного патрона! Солдат побледнел и, повернувшись, рванул в гору. Догнав его в два прыжка – влепил звонкого пинка под з@ад, получив дополнительное ускорение, боец сменил бег на галоп – на всех четырех конечностях.
– Кайрымов, автомат к осмотру!
(Чего смотреть - два патрона.)
Я со злостью посмотрел в его глупое лицо.
– Кругом! Бегом!
Пинок ускорил и его движение. Мурзаилов издал гортанные звуки, напоминающие рычание льва – своеобразный смех горца.
У Алимова в снайперской винтовке также только один патрон, у Таджибабаева – два. Две затрещины – и водоносы вернулись на гору.
Через пятнадцать минут в том же составе, но обвешанные подсумками или торчащими изо всех карманов автоматными магазинами бойцы вернулись.
– Быстро набирать воду и мыться! Вы думаете: это моя глупая прихоть гонять вас туда-сюда? Да как же вы без боеприпасов спускаетесь в ущелье?! А если засада? Год назад из третьей роты одиннадцать осло*бов, также за водичкой спускались налегке. Яй@ца их и уши до сих пор у бородатых среди трофеев.
– Взвод ведь рядом… – начал оправдываться Алимов.
– Рядом не рядом, но вы и гораздо дальше так же пошли бы налегке! Магазин пристегнут, а что в нем – неважно. Один полный рожок – на две минуты легкой перестрелки. А что дальше?
– Воду тяжело нести, фляжек много… – уныло вздохнул Свекольников, смывая грязь с лица.
– А товарищам твое тело тащить будет еще тяжелей. Запомнить на будущее: патронов много не бывает! Лучше подсумок с магазинами на боку бьет по яйц@ам, чем без яи@ц!
Молодые солдаты затравленно и уныло смотрели на меня. Царегородцев готов был от усталости умереть на месте. Но что поделать: им нужно учиться воевать, чтобы выжить в течение двух лет в боевом батальоне.
– Быстрее умываться и наверх!
– Да что толку мыться… Пока в гору залезешь, перепачкаешься… – пробормотал Царегородцев.
– Царь! Мыться и ещё раз мыться! Чтоб быть на человека был похож! Иначе желтуху или ещё что подцепишь и в госпиталь загремишь.
– Чем в горах загибаться – сорок кг таскать – лучше в госпитале болеть и лежать на простынях… – промямлил Царегородцев.
– Д@урак ты, братец. Здесь ты силу нагуляешь, а после гепатита здоровье потеряешь – не вернешь. А здесь – школа жизни. Через полгода будет полегче. Терпи, Царь!
Солдатики ополоснули руки и лица – побрели в горку. Чуть позже, когда они вскарабкались двинулись и мы с Мурзаиловым.
– Нэ пэрэживайте, товаришш лэйтэнант. Молёдые, глюпые. Паваюют нэмного – паймут. Нэ паймут – умрут…
На вершине заканчивалась суета с разбором фляжек. Грошиков разглядывал карту и что-то отмечал карандашом.
– Никифор! Нам поставлена новая задача: пройти сквозь кишлак, взять пленных и трофеи. Все хибары велено сжечь. Ты идешь в замыкании! Кишлак небольшой – работы на часик. Как мы его пройдем, быстро спускайся и бегом по вон той дорожке за нами в погоню. Сигнал – красная ракета. Дарю тебе Мурзаилова! Внимательно наблюдайте – наши далеко. С той стороны кишлака подойдет броня, думаю успеем, уедем. Район «духовский» – не зевать, иначе всем крышка. Ни тебя, ни нас будет вытащить…
Рота спустилась в долину при огневой поддержке пулемёта: вроде кого-то Мурзаилов сумел уложить. Принялась прочесывать кишлачок. Это был даже не кишлак – всего-то с десяток домов.
Через пару часов отовсюду потянулись дымы и запылали костры. Время от времени слышались одиночные выстрелы, короткие очереди или взрывы гранат.
Вдруг земля на занимаемом взводом хребте вздыбилась от разрывов мин. С господствующей над нами вершины раздался треск очередей.
– Мурзаилов! Видишь, откуда бьют?
– Да! Выжу…
– Стреляй короткими очередями – экономь патроны. Прижми минометчиков, не давай прицелиться.
Я передал по радиостанции, что нас обрабатывают «духи». По высоте ударила полковая артиллерия. Накрыли гаубицы кого-то или нет – неизвестно. Но миномет замолчал. Грошиков подал сигнал, и мы помчались к своим. Через кишлак пробежали, не задерживаясь, но успел заметить последствия рейда. Вдоль дувалов и в арыке лежали несколько тру@пов мужчин. У дороги валялась хрипящая лошадь, а за ней и всадник. Поза неестественная… Не ускакал… Тру@пный запах начинал витать в воздухе. Однако быстро же они завоняли…
Броня подошла к окраине кишлака – рота усаживалась на технику. Возле командирской машины стояли семеро бородатых и не сильно бородатых аборигенов. Руки пленников сведены за головами.
– Видал, замполит, сколько наловили? – широко улыбнулся Грошиков. – Сейчас разведке сдадим – пусть морочатся, допрашивают. Подгоняемые прикладами и пинками, пленники влезли на бронемашины, и колонна быстро двинулась к полковому лагерю.
Красота! Сидишь на башне, и ноги отдыхают, а пыльный ветер обдувает лицо! Когда много еды и воды, становишься почти счастливым. Можно даже подремать, помечтать, пофилософствовать.
О чем? Например, какого че@рта я здесь забыл? За каким хр@еном меня сюда занесло? Полстраны знать не знает, и ведать не ведает где этот Афганистан! А то, что мы здесь реально воюем, и подавно никто в Союзе не знает. В газетах пишут, что я, мои солдаты сажаем деревья, строим школы, восстанавливаем дома и мечети, помогаем убирать урожай.
Сколько же урожая я помог собрать, давя гусеницами виноградники! Ах как удобно ремонтировать жилье, огнем из гранатомета. Радости у местных жителей от моего присутствия не наблюдалось, глаза счастьем не светились. И кажется никто нам не рад. Совсем не так я себе представлял интернационализм.
Интернациональная помощь – это война в Испании, где полмира помогало в борьбе с фашизмом! А что тут? Воюем с местным населением, а также добровольцами или наемниками со всего света: негры, арабы, китайцы, европейцы. А наши успехи такие же ощутимые, как и успехи американцев во Вьетнаме. Чем больше воюем, тем больше сражается против нас. На место убитого отца встает сын, за погибшего брата мстит младший брат. Так может продолжаться до бесконечности. За пять лет ситуация явно ухудшилась. Контроль осуществлялся над несколькими процентами территории страны, да и то только там, где находились военные городки, посты и заставы.
В официальной пропаганде, которую я тоже толкаю на политзанятиях, говорится: если бы мы не вошли, то в Афган вошли бы американцы. Вряд ли, а если бы и вошли, то по горам вместо меня ползали бы Биллы и Джоны. Хотя им Вьетнама по самые гланды хватило.
Вероятно, Брежневу и компании захотелось расширить лагерь социализма. Экзотического социализма, в условиях средневековья. Есть же социализм в Туркмении и Таджикистане. Почему бы не построить его еще в одной азиатской стране? А то, как же так: Ленин, Сталин, Хрущев лагерь расширяли, а при товарище Брежневе – все по-прежнему?
Нынче генсеки мрут один за другим – совсем обветшало руководство страны. А что делать с этой войной – никто не решил. Не до того, не успевали. Пришел к власти, опубликовал мемуары и умер. Да и наша военная верхушка эту войну легко не отдаст: должности, звания, награды. Героев-генералов уже не один десяток! Стрелки на карте в тиши уютного кабинета рисовать – не в атаки ходить и под бомбежкой трястись. Небольшая война – самое выгодное дело для высокого командования: появляется уважение со стороны руководства страны (не даром хлеб едят и деньги получают), растет военный бюджет. В общем, за непонятные, придуманные высокие идеи, отдуваются солдаты и младшие офицеры. Вот теперь Сашку Быковского и экипаж его МТЛБ сожрал молох войны...
Руки грязные, рот забит пылью и песком, потное тело чешется, помыться бы... Несбыточная мечта...
И несбывшаяся. Пока доползли до своих, уже стемнело, полевую баню свернули. Вот так всегда: всё – для тыла, всё – для штабов, всё – для победы. А для фронта? Хрен с маслом!..
***
На рассвете роты подтянулись к вертолетной площадке – едва успели пополнить запас патронов и гранат, получить паек на трое суток, набрать воды во фляжки.
Офицеры и сержанты шумят на солдат, – я тоже внес свой вклад в суету, подогнав несколько бойцов легкими затрещинами. Не успеваем, поэтому торопимся.
Поздоровавшись с офицерами разведроты, вдруг заметил висящего на корме БМП, на ручке люка одного из вчерашних пленников.
Бородатый стоял на цыпочках, голова свесилась на грудь, руки скручены за спиной, а от связанных запястий протянута петля на шею. Легкий ветерок шевелил на голове волосы и бороду.
– Что с ним, Петро? - спросил я взводного-разведчика.
– Злой он был очень! Подвесили к дверце, надо было на цыпочках стоять. А он, г@ад, ругался и плевался. Ну, я ему и дал по «кокам». Зачем он встал на прямые ноги? Так ведь дышать невозможно… – ухмыльнулся старший лейтенант Турецкий.
– Ну, вы живо@деры!
– Ладно-ладно, умник, пойди с ними поговори по-хорошему, может, чего расскажут. Этот как отмучился – так остальные наперебой рассказывать начали.
– Хотя бы сняли его, – завоняет и закоченеет.
– Ваш «дух» – вы и снимайте. Нам он уже ни к чему.
– Да пошел ты к че@рту!
Я сплюнул в песок, и, закинув автомат через плечо, двинулся за ротой.
Рядом проходил афганский батальон. «Зеленые» с ужасом смотрели на подвешенного. Мусульманин не должен быть повешенным – к Аллаху, в рай не попадешь! Их командор что-то сердито выговаривал нашему командиру полка, оживлённо жестикулируя.
Филатов, как свирепый африканский носорог, налетел на командира разведроты:
– Му@даки! Вы что вытворяете?! Почему бородатый висит? почему выставили его на всеобщее обозрение?! – с этими словами кэп врубил мощную оплеуху ближайшему разведчику.
Старшего лейтенанта Галеева ротным назначили неделю назад – его первый рейд во главе роты – и такой прокол.
– Ты что, всех нас под монастырь подвести хочешь? П***! Х***! Царандовец доложит в штаб, что мы тут над пленным зверствуем, и ты с роты слетишь, а я – с полка! Я тебя в порошок сотру, мор@ду разобью! ...! …! …! Далее минут пять сплошная брань.
Все это время командир с силой тряс Сашку Галеева за грудки и голова разведчика раскачивалась, словно маятник. Ротный был на полкорпуса выше командира, да и подбородок поднимал вверх, поэтому дать по физиономии Филатов никак не мог. Удалось лишь треснуть пару раз в грудь.
Офицеры-разведчики пулей метнулись за броню – наблюдали издали высунув головы. Африканские жирафы…
Два солдата-разведчика подбежали, срезали веревку, оттащили труп к ложбине. Через пару минут над телом уже возвышалась груда камней. Вот теперь полный порядок…
Вертолеты садились и почти сразу взлетали. Пригнувшись и закрываясь капюшоном масхалата от густой пыли, заскочил в вертолет. Борт взвился в воздух, и началась дикая болтанка. Летели по ущелью, раскачиваясь из стороны в сторону, с борта на борт – лавировали. Я сидел, вцепившись руками в сидение, бойцы испуганно смотрели в иллюминаторы, только снайперу не хватило места. Алимов лежал на мешке, катался по днищу и глупо улыбался.
Каменистая площадка в обрамлении гигантских валунов была довольно унылой. Роте повезло: задача стояла самая легкая. Все три точки рядом с площадкой приземления. Одно угнетало: для контроля и «помощи» придан зам.комбата Лонгинов. Кличка: «Ходячий Бронежилет». Этот высокий и стройный капитан почему-то никогда не снимал с себя бронежилет. В горах он носил легкий вариант, а в «зеленке» и на броне – тяжелый бронник. Любил вооружиться с ног до головы: брал в горы цинк патронов и кучу гранат, гранаты к подствольнику. Деревянный по пояс! Супермен! Бронежилет сразу нагнал на офицеров тоску и уныние – только его нам не хватало для счастья!
Лонгинов сразу принялся подавлять нас психологически. Гришков заметно нервничал. Отозвав офицеров в сторону, развернул для вида карту – начал давать указания:
– Мужики! Этот «дятел» будет нам мозг выносить, а потом комбату о недостатках доложит. Чтоб солдаты на постах были в касках и службу несли в бронниках! Особенно касается бронежилетов! И чтоб по точкам бесцельно не бродили, не загорали. Ясно? Марш по указанным точкам!..
Что нам оставалось делать? Только выругаться и выдвинуться на задачи. Не успел я со своим взводом организовать оборону, как был вызван Грошиковым.
На самой высоте широко расставив ноги, стоял зам. комбата в позе Наполеон. В тельняшке, в бронежилете, с биноклем на груди он смотрелся очень внушительно. Чудак на букву М!
– Товарищ лейтенант! Медленно ходим! Приказы надо выполнять побыстрее! – встретил меня бурными возмущениями капитан Лонгинов.
– Да я весь вспотел – сильно торопился…
– Потеем мы здесь все! Шуточки сейчас из вас выйдут с очень обильным потом. И нечего ухмыляться! Приказываю: взять одного сапера, пулеметчика, санинструктора…
Степан при этих словах громко закашлялся.
– И ещё четырех солдат со своего взвода! Пройти через кишлак. Думаю, восемь человек вполне достаточно! Кишлачок просматривается с гор полностью, если что, – мы вас прикроем. Займитесь делом, хватит прохлаждаться! Найдите что-нибудь! Нужны трофеи, результаты. Вторая рота нашла миномет, взвод АГС мины! Поработайте ногами и руками, чтоб не только языком чесать!
Я огрызнулся:
– Но языком я не мелю попусту – с взводом работаю! Да ещё за замполита батальона отдуваюсь.
– Можете мне не говорить, за кого вы работаете. Это надо умудряться: исполнять три должности и ничего не делать!
– Не вам судить, делаю или нет…
– Но-но! Не хамить.
– А я и не хамлю. А как исполняющий обязанности замполита батальона, считаю, – работаю замполитом роты хорошо! И хотел бы получить задачу от командира своей роты.
– О, как! У некоторых явно завышенная самооценка! Посмотрим, какой результат покажешь в «зеленке». Время на выход – тридцать минут. Уточняйте задачу у командира.
За его широкой спиной активно жестикулировал Грошиков: тряс кулаком, делал большие круглые глаза и строил мне страшные рожи. «Бронежилет» оглянулся и возмутился:
– Вы почему, товарищ старший лейтенант, паясничаете за моей спиной? Думали не замечу?
– Я не паясничаю, а замполиту батальона делаю внушения.
– Ну, это не замполит батальона, а случайность и недоразумение.
– Между прочим, эта случайность в рейды ходит, а штатный замкомбата с батальоном в горы никогда не поднимается…
– Раз-го-вор-чи-ки! Старших – не обсуждать и в одно интимное место не заглядывать! Выполняйте распоряжение!
Грошиков отвел меня в сторону и сказал тихим успокаивающим голосом:
– Никифор! Не обращай внимание, не кипятись. Он ищет повода до тебя докопаться. Главное – не нарвись внизу на засаду, не залезьте на минное поле. Сапер везде впереди! Я думаю, там ничего нет, но если что найдешь – молодец! Будь постоянно на связи, почаще выходи в эфир с докладами – Бронежилет будет счастлив.
– Серега! Дай нам ПК! Людей с маловато, а мифическое прикрытие с гор – это для совсем зеленых дураков! Но я кое-что уже понимаю. Если что случится, вы нам толком не поможете. Разве что трупы соберёте.
– Ладно, бери ПК и аккуратнее!
Серега похлопал меня по плечу и пошел общаться с Бронежилетом.
Почему опять я? Почему этот заносчивый капитан меня всегда достает? Откуда такая неприязнь? Я, правда, никогда в долгу не остаюсь, но что могу противопоставить замкомбата?
Кишлак был небольшой, вытянутый вдоль ручья, полтора десятка дворов. Частые ряды виноградников, немного ухоженных террас с клевером, пшеницей, кукурузой, коноплей. Тишина. Пусто: жители ушли. Дом за домом мы осматривали местность – ни души. Ни оружия, ни боеприпасов, ни животных. Ничего. В центре кишлака за глиняными стенами самой большой усадьбы: орешник, шелковица, яблони. К дому пристройка – оказался дукан. Мешки с сахаром и мукой, ящики с чаем, корзины с яблоками.
Сержант нашёл под прилавком автомат и радостный подбежал ко мне с находкой.
– Глядите, товарищ лейтенант! Мне такой ни разу не попадался...
Это был итальянский автомат «Берета» и полный магазин патронов к нему. Больше ничего, кроме двух старых ружей (мультуков) и кривой длинной сабли, в деревне не нашлось.
Бронежилет находкам обрадовался, доложил о результатах в полк и приказал:
– Сжечь все, что горит! Раз есть оружие, значит, есть и «духи». Поджечь склад с продовольствием и возвращаться на базу.
Легко сказать «сжечь все, что горит». А чему тут гореть? Разве что соломе… Сараи с сеном загорелись быстро, крыши из тростника тоже. Сапёр подорвал продуктовый склад тротиловой шашкой, кусок пластита свалил огромный старый орешник – это уже из баловства.
Когда мы поднялись наверх, Бронежилет подпрыгивал от счастья.
– Где трофеи?
Лонгинов выхватил автомат, – принялся заряжать, разряжать, разбирать, опять собирать, щелкать всем, что щелкает. Поставил вертикально пару камней на валуне, сверху пустую банку и стал стрелять, пока не кончились патроны.
– Молодец, лейтенант! Молодец, замполит! Можем, когда стараемся…
– А мы всегда стараемся!
– Не оговаривайся. Даже поощрение в штыки принимаешь, замполит!
– Товарищ капитан! Я даже солдат учу, что нет такого обращения, как «замполит»! Есть ведь звание: «товарищ лейтенант». Замполит, замполит – кличка собачья…
– Ступай во взвод, а то снова меня заведешь, настроение испортишь! – рявкнул Лонгинов.
За его спиной Грошиков опять махал руками, качал головой и делал круглые глаза. Забрав своих солдат, ушел во взвод. Говорить с Лонгиновым бесполезно, лучше пойти поспать. Единственный плюс для меня от прочесывания – поели плов, попили чай, виноград, орехи, яблоки! Скрасили скудный сухой паек. Теперь лечь и хорошо выспаться. Солдат спит, а служба…
Выспаться не удалось. Ночью получили задачу: с рассвета пройти по хребту вдоль всего ущелья – это двадцать километров! И соединиться с афганским батальоном. Оседлать высоты и прикрывать сверху пока «зеленые» будут работать внизу.
Как назло день выдался жарким, солнце нещадно пекло, а укрыться негде. Мой взвод снова отправили в ущелье – продвигаться вдоль ручья и осматривать покинутые дома. Остальная рота шла по горам.
Первый двор пустой, второй тоже, третий, четвертый, в пятом ворота оказались заперты. На стук вышел… белобородый старик. Ходячее привидение!
Сержант Худайбердыев схватил деда за бороду:
– Аксакал – душман! Анайнский джаляп.
Я тоже знал это узбекское нецензурное выражение – местные жители тоже понимали.
– Стой, Худайбердыев! Убери руки, га@д! – закричал я на сержанта. – Я сам тебя пристрелю!
Только получив пинка под за@д, Худайбердыев выпустил бороду старика и начал кричать:
– Товарищ лейтенант! За что? Они все «духи». Его надо пристрелить…
– Не ушел, значит, ему бояться не за что! К тому же он очень старый.
– Они все на вид старые, а этому, наверняка, всего-то лет пятьдесят. Не ушел, значит, это шпион.
Пока мы ругались, дедок упал мне в ноги и что-то кричал, воздев руки к небу, слезы текли из глаз по щекам. Я поднял его на ноги, ободряюще потрепал по плечу. Видно, понял аксакал, что солдаты могут пристрелить, а, почувствовав во мне начальника – что-то быстро затараторил:
– Командор... командор... командор.
Это все, что было мне понятно из его долгого монолога.
– Успокойся, дед, шагай во двор! – подтолкнул я его легонько за ворота.
Бойцы уже суетились во дворе. Распахивали, либо вышибали двери, заглядывали в сараи, в подвалы, кидали дымовые шашки в кяризы.
– Ханумки! – радостно закричал один из узбеков. – Ура! Добыча!
– А ну, назад, всем выйти за ворота! – заволновался я. Чуть не доглядишь, и начнётся насилие.
Еле-еле сдерживал мусульманский интернационал. Оживившиеся казахи, таджики, узбеки, что-то бормотали по-своему, не желая уходить.
– Нужно под паранджу заглянуть! Может, это и не бабы, а «духи» маскируются! – кипятился Худайбердыев, – а то мы отойдем, а нам в спину стрелять начнут.
– Обязательно начнут стрелять, если ты к женщинам под юбки будешь лезть!
Сержант сердито сопел, видно, очень хотел аборигенок посмотреть и пощупать. Только-только удалось выгнав солдат со двора и успокоить старика при помощи таджика-переводчика – вдруг услышал за забором дикий смех и свист.
Худайназаров скакал на белом-белом жеребце, а другой солдат тащил ишака за ухо. Аксакал опять стал причитать и, схватив меня за руку, что-то быстро говорить.
– Мурзаилов! Успокой его. Скажи: мы не будем забирать скотину. Эй вы, балб@есы! Отпустите животных, мы уходим. Надо своих догонять.
– Товарищ лейтенант! Надо с собой коня и ишака забрать. – принялся канючить сержант. – Пусть пулеметы и миномет везут, а то мы сами загружены хуже ишаков.
– Эй! Па@пуасы! Оставьте животных! – распорядился я, размахивая автоматом. – Худайбердыев! Шагом-марш в голову колонны! Прекратить мародерство!
– Какой-такой мародерство, лэйтенант! Трофеи это!
– Сейчас по ба@шке настучу и тебе, и Алимову. Живо слазь с коня – уходим!
– Можно тогда хотя бы их застрелить? Нельзя же «духам» вьючных животных оставлять! – не унимался сержант.
– Эй вы, убийцы, быстро подхватили свои мешки и бегом отсюда. Никого не убиваем, ни в кого не стреляем. Пленных в горы не уводим.
Узбеки, что-то сердито говоря, нехотя побрели вдоль дувала, вверх к подножью вершины, на которую предстояло забраться. Высота небольшая, но метров на двести довольно крутого подъема предстояло преодолеть. Обрадованный старичок, не веря счастью, что у него ничего не забрали, и что остался живой, улыбаясь и заглядывая мне в лицо, что-то быстро бормотал и гладил меня по руке.
– Дедок, шуруй домой. Буру, бача, буру! – улыбаясь, прикрикнул я на аксакала, и махнул рукой в сторону дома. – Пошел вон, старый ос@ел!
Аксакал принялся кланяться и что-то громко бормотать.
– Мурзаилов! Что он говорит?
– Старик благодарит. Хвалит весь ваш род, желает счастья и много красивых жен.
– Какой добрый и щедрый старикан! Спасибо, много жен не надо – не одеть, не прокормить. Главное, чтоб в спину нам не стреляли, когда отойдем от кишлака…
Через полчаса, забравшись на высоту и заняв оборону, я с удовольствием наблюдал за фигурами солдат и офицеров, ползущими вдалеке по крутому хребту. Особенно радовался я мучениям Ходячего Бронежилета. Его колоритная фигура в горной экипировке с двумя автоматами и огромным рюкзаком виднелась далеко. «Берету» он нес лично, никому не доверяя. (Оба трофейных ружья капитан сломал, а саблю я забрал себе). Целый день брели по долине, и теперь можно было немного подремать. Добравшись до моей позиции и чуть отдышавшись, Лонгинов сразу принялся орать:
– Что за скачки? Вы ковбои? Захотелось на родео? Никакой дисциплины и организации!..
– Ничего страшного не произошло! Пока я с местным населением объяснялся, эти юные натуралисты с животным миром общались. Местное население претензий не имеет, радуется жизни.
– О вашем отвратительном управлении взводом поговорим в полку! А пока, лейтенант, приказываю занять вон то, дальнее плато, господствующее над следующим кишлаком. Наблюдать за кишлаком и высотой!
– Три километра по хребту! Я думал, что мы уже на задаче и можно готовиться к ночному отдыху, – чертыхнулся я вслух.
– Умничать будем в полку на подведении итогов. И умничать будут те, кто вернется живыми и здоровыми.
– Вашими молитвами, товарищ капитан, – улыбнулся я ехидно.
– Ухмылки скоро сойдут с вашего лица! Приказываю: взять пулеметы и через пятнадцать минут сидеть на краю хребта над кишлаком. Время пошло. Бегом, марш!
Ещё и издевается, св@олочь. Ходу на полчаса, не меньше. Придется бежать. Рота упала на землю – отдыхать, а мы двинулись. Четыре бойца пыхтели рядом. Быстрому передвижению мешала трофейная сабля – решил привезти в полк в качестве трофея и повесить над койкой. Сталь – так себе, лезвие в зазубринах, но рукоятка красивая – из кости. Вот только бежать с саблей в одной руке, а с автоматом – в другой очень неудобно, особенно спускаться по каменным осыпям, и прыгая с валуна на валун.
Сбежав со склона на плато, вскоре мы уже поднимались на маленький пригорок. Солнце быстро садилось за дальний горный хребет. В горах темнеет быстро. В тот момент, когда, казалось, ещё минута – и мы на нужном пятачке, откуда-то засвистели пули, и у самых ног. Завыли рикошеты, гулкое эхо донесло автоматные очереди. Бойцы кубарем покатились за спасительную каменную гряду.
– Зибоев! Откуда стреляли?
– Нэ знаю, кажется, сбоку… – неопределённо пожал плечами пулеметчик.
Молодой младший сержант Лебедков показал рукой в сторону параллельной каменной гряды.
– Товарищ лейтенант! Вон пещера, может, оттуда били? Очень кучно. Пули прямо за вашими пятками легли! Кажется в вас метили…
– Сержант! Рывком за гряду, там оглядимся и отобьемся. Вперед!
Вскочили, бросились к небольшим камням – за ними шел пологий спуск, и сбоку нас было не достать. Вновь вокруг засвистели пули, и взвыли рикошеты. Вытянув вперёд руки, нырнул за камни – рядом упали бойцы. Тело пробрала нервная дрожь.
– Все целы? Не ранены, не зацепило?
– Целы…! ...!
– Не задело…, ...!
– Живы…, …!
Забормотали бойцы, откликаясь и матерясь.
– Мишка! Лебедков! Огонь по пещере! Зибоев! Ползи на правый фланг и молоти из пулемёта по всему, что зашевелится.
Дружно открыли огонь по пещере и вдоль всего склона. Расстреляв по паре магазинов, я приказал прекратить огонь – надо послушать, осмотреться, понять, откуда по нам бьют.
– Отделение, за мной на задачу! Ползком! Быстрее! – скомандовал я и пополз первым.
– А пулемет как же? С ним ползти, особенно со станком, неудобно, – заныл Лебедков.
– Ничего, Миха, жить хочешь – поползешь со станком. И не то что на спине, а в зубах!
С фланга раздалось несколько очередей и послышались радостные вопли Зибоева. Буквально на карачках перебежал к нему и увидел в ущелье, возле большого валуна убитого осла. Пулемётчик стрелял короткими очередями направлении этого огромного камня.
– Что там?
– «Дух» за камнэм спрятался. От камня к камню пэрэбэгает, га@д. Нэ уйдшь, шайтан.
Действительно прячась за валунами, то переползал, то перебегал какой-то человек, и, в конце концов, скрылся за холмом.
– Быстрее на задачу! Мы его с горки из «Утеса» достанем! – пообещал я вошедшему в азарт таджику.
Когда мы с Зибоевым выскочили на склон, расчёт уже собрал пулемет и был готов к бою. Бойцы ждали лишь команды.
– Парни, сами выбирайте мишени в этом бандитском гнезде! Все, что бегает, должно лежать!
Два пулемета и два автомата принялись обрабатывать кишлак.
Первой упала корова, затем ишак, затем человек, еще человек, ещё и ещё... 12,7-миллиметровые пули подожгли несколько стогов сена и пару сараев. Постепенно по нам с нескольких точек открыли ответный огонь. В бинокль я разглядел, что большая группа мужчин пытается скрыться из кишлака в сторону дальнего ущелья, изредка огрызаясь автоматным огнем на ходу.
– Мишка! Перенести огонь вон в ту дальнюю лощину. Достанем?
– Достанэм… – заверил меня братец-мусульманин.
ПК принялся молотить длинными очередями.
Лента вскоре закончилась, Зибоев быстро заменил полной и продолжил вести интенсивный огонь. «Утес» стрелял реже, тщательно выцеливая – к нему всего две ленты, и вторая уже заканчивалась.
Ну, да ничего! В-вот должна подойти на помощь вся рота, тогда будет гораздо легче подавить сопротивление.
Я выбрал двор, в котором что-то копошилось, оттуда вроде стреляли, и бахнул туда из «Мухи». За спиной послышался топот спешащей роты. Бойцы подбегали, падали за камни, рассредоточивались и сразу начинали вести огонь.
Я посмотрел в бинокль: далеко в лощине лежали человек двадцать. Может, убитых или раненых, а может, кто-то и залег, замер, притворился мертвым – работа Зибоева.
Подбежал Лонгинов и сходу заорал:
– Стоп! Прекратить огонь, прекратить огонь! Стоп!
– Как прекратить огонь?! Эти козлы нас чуть не перестреляли – мы тут как ящерицы ползали и чудом уцелели! Почему прекратить огонь? Из распадка, где теперь только дохлые валяются, пять минут назад отстреливались. И нас обстреляли из пещеры, когда мы выдвигались сюда.
Красный как помидор Грошиков, что-то пытался сказать и дернул меня за маскхалат.
– Ну чего тебе? А по вам разве не стреляли? – спросил я с удивлением и одернул рукав.
– Замполит! Кончай войну. Прости меня, зас@ранца! Но это опять я по тебе стрелял! – заорал в прямо в ухо Грошиков и обнял меня за плечи.
– Серега! Это уже не смешно! Как это ты стрелял в меня? Ты что, действительно, конченый дур@ак?!
Старший лейтенант, обхватив меня за плечи, потащил в сторону. Бронежилет смотрел в бинокль и делал вид, что происходившее его не касается.
– Прости меня! Ты понимаешь, какая штука вышла… – тихо забормотал Грошиков, – прости, контуженого идиота. Бронежилет Ходячий виноват! Он смотрел-смотрел на карту, потом уставился в бинокль и как заорет: бородатые впереди замполита! главарь бежит с саблей! Схватился за автомат, да давай стрелять. Я тоже не ожидал, что ты так буквально исполнишь приказ и помчишься к кишлаку. За пятнадцать минут к задаче вышли! Я подумал, «духи» убегают или засаду на вас делают. Мы ротой и давай по тебе колотить. Твоё счастье, что сразу не попали, а после того, как первыми очередями не завалили вас, я решил в бинокль посмотреть, поправку на ветер сделать. Смотрю: твою мать, ты мечешься. Это всё сумерки – плохо видно. А если бы не посмотрел в бинокль, ещё пара залпов и лежать бы вам на том гребне...
– Бронежилет му@дак, и ты приду@рок! – Я с ужасом посмотрел на Грошикова. Мои глаза невольно округлились и расширились.
– Ты чего шары выпучил? – заулыбался Серега. – Самое страшное давно позади. Два раза я промахнулся, – в третий раз точно дострелю!
Грошиков глупо заржал.
– Д@урак ты поручик и шутки дур@ацкие. Я из-за тебя целый кишлак уничтожил! Куча народа валяется, а ты рже@шь!
– Но они же отстреливались, значит, все было не зря! А если и зря, то не все.
Серёга продолжил иди@отский хохот.
– Сво@лочь ты, поручик, а еще другом называешься. Едва не убил меня и даже не переживаешь. Ган@дон!
– Поверь, переживаю. Не такой уж я га@ндон! – Грошиков обнял меня и принялся мять ребра, да так активно, что они захрустели. – Хочешь, могу даже слезу пустить и на колени встать. Прошу прощения!
Дылда Грошиков встал на колени, головой при этом доставая до моего подбородка.
– Дурило длинноногое! Теперь моя очередь стрелять. Молись, чтобы я тоже промахнулся. Но в тебя промазать труднее – ты большой!
– Какая чёрная неблагодарность! В тебя же не попали! – вновь пошутил Серёга и в качестве компенсации за пережитое угостил банкой сока.
Бронежилет тем временем докладывал комбату обстановку в нашем районе. Что-то доказывал, что-то возражал, а потом подозвал офицеров:
– Старший лейтенант Грошиков! Приказываю уводить роту обратно на вершину хребта. Ночевка будет там. Сейчас прилетят «крокодилы», обработают кишлак, а затем будет бить артиллерия. Выполняйте!
– Рота, сбор, быстро уходим! – заорал старший лейтенант во всю луженую, дублируя распоряжение. – Быстрее, быстрее, быстрее! А то вертолеты зацепят замполита по ошибке.
Вертушки это могут – бухнут и глазом не моргнут! С высоты мы для них, что муравьи ползающие: свои или «духи» – не разобрать. Едва-едва рота убралась на безопасное расстояние (хотя разве можно быть в безопасности, когда в небе асы, уничтожающие внизу все живое), как налетели четыре вертолета и принялись сеять в долине смерть и разрушение.
Хотя все, кому следовало скрыться, уже сбежали. Затем дальнее ущелье, обработала артиллерия. Под грохот снарядов мы наспех построили укрепления и улеглись на ночевку.
Но не тут-то было! Часа не прошло, как поступил новый приказ: сниматься со стоянки и двигаться по хребту до ручья для соединения с афганским батальоном.
Грошиков в задумчивости почесывал череп.
– Н-да, дела! Ночью еще ни разу не приходилось бродить по горам. Чёрт бы побрал, всех штабных начальников! Без отдыха, без сна. Часов до четырех придется идти. Командиры взводов! Организовать укладку мешков, чтоб ничто не звенело, не гремело. Идти бесшумно, без криков, без матов. Ругаться только шепотом…
С этой минуты вся вершина, как живая, зашипела. Солдаты, сержанты и офицеры шипели друг на друга. Через полчаса колонна вышла. Теперь я брел, подгоняя отстающих. В замыкании трое: я, Мурзаилов с ПК и санинструктор. Едва какой-нибудь солдат падал без сил, пулеметчик занимал оборону, мы со Степаном приводил бойца в чувство.
Нашатырь, вода, пинки и затрещины – чем богаты. Времени сюсюкать и прохлаждаться нет – отстанем-заблудимся, пропадем.
Рота перемещалась тихо, как призраки: без шума, без стуков, даже без матов. Часа в три ночи, наконец, выбрались к ручью. Темно, не видно ни зги. Пулеметчиков разместили на высотках, сидим – ждем. А вдруг вместо афганского батальона придут бородатые?
Ожидание было совсем недолгим. Вскоре вдоль ручья появились тени, которые материализовались в людей. Афганцы. Знакомый по прошлому десантированию комбат-майор! Наши таджики-пулемётчики криком остановили гостей – ротный пошёл на переговоры. Грошиков вернулся через несколько минут:
– Все нормально, это отличные ребята, все понимают. Комбат-молодец! Земляк – в Ташкенте учился!
– Что он будет делать? Какой у него приказ? С нами пойдет? – забеспокоился Лонгинов.
– Им велено действовать совместно с нами. Мы впереди, они – за нами. Двигаем! Замполит, ты снова замыкаешь с пулеметчиком и санинструктором. Смотри только не уйди к «зеленым», а перебежчиков обратно не примем.
– А ты меня еще раз с «духами» не попутай! – огрызнулся я в ответ.
И опять на марше на привычном месте – в арьергарде. Да еще ночью! Самое главное – с ослабевшими солдатами не отстать и не потеряться.
Прохладная ночь радовала – идти было более-менее легко и приятно. Если только может быть приятным марш по горной местности с полной выкладкой.
Ещё до первых лучей восходящего солнца мы вернулись на ту же точку, откуда предыдущий день топали по горам. Ничего не изменилось. Пустые банки по склонам, запах дер@ьма и мочи. Хорошо бы в темноте не наступить на чью-то кучу – своеобразные мины-ловушки вокруг позиций. К этим «минам» на ночь добавляем настоящие мины-растяжки и сигнальные мины. После проверки укрытий саперами (нет ли настоящих мин-ловушек), можно спать. Вытянул ноги, расслабился. Блаженство…
…Завтрак. Баночка с компотом, плюс баночка ещё меньших размеров со свининой, сухарь, галета, кружка чая. Те, кто курят, закурили сигареты, а у кого нет целой сигаретки – курит окурок или «бычок», свой или чужой, если дадут. Какое счастье быть некурящим! Смешно и одновременно грустно наблюдать, как мой боец-связист нашёл несколько совсем мелких-мелких окурков, распотрошил, собрал в кучку, дрожжащими пальцами свернул из газетки самокрутку. Глаза светятся радостью. Тьфу! В роте некурящих мало. Я, Острогин, Степа-санинструктор и Витька Свекольников. Все остальные мучаются и страдают. Страдают оттого, что курят всякую дря@нь. На марше дымят, на привалах дымят, а когда лежат на горе, так от безделья махорят почти каждые пятнадцать минут. Закурят и тоскуют по дому, задумчивые и печальные – как старики на завалинке в деревне.
В ущелье вошла разведрота, и афганцы, весело помахав нам на прощанье, спустились к ним.
Вскоре все скрылись в ущелье, ушли в кишлак вправо по ручью, туда, где находилось большое скопление домов, которые мы не проверяли. Странно, что Лонгинов позавчера не велел мне тот кишлачок тоже обследовать.
Через час из-за горной гряды показались дымы. Что-то подожгли, очень хорошо горело. Вскоре раздались выстрелы, взрывы. Грошиков вдруг выскочил из эСПСа и, громко матерясь, начал слушать эфир.
– Что случилось?
– Беда! Разведка попала в засаду! У них уже куча раненых. Берем пулеметы, санинструктора, твой взвод. Тебя, само собой. Товарищ капитан, вы ротой покомандуете без меня? – это уже Бронежилету.
– Покомандую. А надо ли мчаться самому? Может, там замполита хватит с командиром ГПВ?
– Нет, не хватит. Опыт – великое дело! Одна голова – хорошо, а три – ещё лучше! На сборы – три минуты: брать только боеприпасы и воду.
Вниз, вверх – и мы оседлали гребень. ПК установлены, «Утес» собран. Прапорщик Голубев зарядил его и начал прицеливаться. На противоположном склоне вокруг пещеры лежали раненые разведчики. Из пещеры велась интенсивная стрельба. Разведка была зажата так, что голову не поднять. Скальная стена нависала над ущельем, узкая тропка стелилась вплотную к ней. Раненых не вытащишь, ведь стрелял «дух» и вправо, и влево. Просто беда!
– Огонь по всем дырам! Непонятно, откуда он, собака, бьет. Всем огонь! – со злостью заорал Грошиков.
Бешеный огонь заставил «духа» или «духов» заткнуться и затихнуть.
– Разведка, что у вас? – запросил по связи старший лейтенант.
– Засада! - ответил Галеев.
– Это я вижу! Как дела, какие потери?
– Шестеро ранено, один убит. Прижали нас на тропе. Головы не поднять. Видите: две щели в камнях?
– Видим.
– Вот оттуда бьёт бородатый. Обложился камнями – достать тяжело. Прикройте нас пулеметным огнем, сейчас взводный по верхнему козырьку подползет, тогда прекратите стрельбу. Турецкий бросит гранату сверху, только так можно «духа» достать. Не зацепите Петра.
Мы принялись стрелять, не жалея патронов. Пулеметы били по расщелинам очень точно, но, несмотря на наш бешеный огонь, афганец продолжал «огрызаться». Я всматривался в бинокль: разведчик подползал по каменному козырьку все ближе и ближе к стрелку.
– Прекратить огонь! – заорал Грошиков.
Турецкий бросил в пещерку две гранаты.
Бах-бах!!!
Бойцы подбежали к пещере разобрали камни и снизу за ноги потянули стрелка. Вытащить никак не получалось. Наконец выдернули и принялись пинать. До нас доносились мат, крики солдат и дикие вопли мятежника.
Удивительно, но он, несмотря на множество ранений, был ещё жив. Два разведчика, матерясь, распороли ножами афганцу живот – бросили тело в ущелье. Эхо донесло что-то гортанное нечленораздельное.
Взяв санинструктора и пехоту – отправились вниз, пулемётчиков оставили на прикрытие. Потери у разведки большие: взводный и шесть солдат серьезно ранены. Наспех перевязали и потащили наверх на площадку. Пещера, где засел мятежник, оказалась складом, а он его охранником. Смертник.
Из склада вынесли более сотни реактивных снарядов и множество выстрелов к гранатометам, патроны, мины. Сапёры все это добро перед отходом подорвали. Прилетевший вертолет забрал погибшего и раненых. Разведчики заняли нижнюю площадку, а мы обнялись на прощание и ушли обратно к себе. Весь вечер, пока не заснул, перед глазами стояли израненные тела разведчиков и окровавленный афганец, звереющие солдаты, кромсавшие тело столько бед принесшего врага.
Утром вертолеты вывезли подразделения с площадок. Вот и всё, возвращаемся в полк. Полковая броня стояла вдоль речушки, протекающей в зарослях кустарника. Я спустился к берегу помыть руки. Разулся и, блаженствуя, подержал ноги в мутной грязной воде. Грязной, но прохладной. Приятно. Огляделся: на том берегу – и справа, и слева – стояли афганцы и поили скот, мылись, женщины полоскали бельё. На нашем берегу солдаты умывались, стирали носки, портянки. И то, что сверху по течению воду пили овцы, нисколько не смущало женщин, невозмутимо стирающих белье.
Вернулся к машинам. Офицеры и прапорщики роты стояли тесным кружком и о чем-то оживленно беседовали, громко смеялись.
– Над чем рже@м, отцы-командиры? – предчувствуя подвох, и опасаясь, что надо мной, спросил у толпы.
– Смеемся над тем, как ты саблю трофейную сломал! – ответил за всех взводный Эдик Грымов.
– Вот смеху-то было бы, если бы тупой Бронежилет нас там завалил…
– Это точно! Теперь тебе нужно держаться подальше и от Грошикова и от Бронежилета! – ухмыльнулся Острогин.
– Насколько подальше? На дальность прямого выстрела из АКМ или на пушечный выстрел?
– Ну, что-то близкое к пушечному выстрелу. Главное, чтоб он по ошибке вертушки на тебя не навел! – заржал Голубев. – Длинному осталось полгода служить – всё это время ты в зоне повышенного риска.
– Это точно! Грошиков в меня стреляет чаще, чем бородатые!
– Эй, солдат! – Эдуард окликнул Свекольникова и всучил бойцу фляжку, – водички принеси. Бегом!
Довольно неприятный тип этот Эдик. Грубый и хамоватый с солдатами, с офицерами наглый и надменный. Ярко выраженный карьерист, – по трупам пойдет. Здоровый, как буйвол, с широким торсом и мощными руками. «Супермен» хренов.
Солдатик очень быстро вернулся с полной фляжкой и протянул ее командиру взвода. Грымов сделал три больших глотка и сморщился. Передал фляжку Острогину. Серега взял ее в руки, и только было собрался глотнуть, но я его придержал.
– Витька! А ты откуда воду принес? Не из речки случайно? – прикрикнул я на бойца.
– Из речки… – солдат глуповато улыбнулся и почесал нос.
– А ты видел, какая в речке вода течет? – продолжил я допрос.
Острогин застыл с фляжкой в руке, вытаращившись на молодого бойца. Благо, Серж не успел глотнуть.
– Видел… – потерянно ответил чумазый Свекольников.
– Ну, какая она? – уточнил Сергей угрожающим тоном.
– Грязная...
– А какого же … … ты набрал её! И отцам-командирам пить даешь? В речке той и ноги моют, и носки стирают, скотину поят. Эдик, в той воде гепатит с холерой вперемешку.
Грымов мгновенно стал белый, как мел.
– Убью! Задушу…
Солдата как ветром сдуло, от греха подальше.
– Итак, Эдик, выбирай: малярия, гепатит или холера? – хмыкнул техник.
Острогин, всё ещё державший фляжку в руках, зашвырнул её в кусты.
– Серж, не разбрасывайся ротным имуществом! – прикрикнул весело Грошиков, – болеть же не тебе – Грымову!
Действительно, вскоре Эдик слёг. Заболел надолго – гепатит оказался очень тяжелой формы. Витькина ли фляга воды свалила его, или в горах зараза какая прилипла – неизвестно, но только на пару месяцев взводного мы лишились. И так с офицерами в роте был постоянный некомплект, настоящий проходной двор, а тут ещё такая нелепость...
Больше всего страдал Свекольников – боялся возвращения лейтенанта. Боец переживал и мучался от того, что выступил в роли «отравителя». Да и мести Грымова опасался.
Мы же отнеслись ко всему философски. А, может, Эдуарду повезло? Вдруг завалили бы его «духи» за эти месяцы? Грымов мишень большая и приметная…
Очередной марш по горам. Батальону повезло – в долине поймали несколько пасущихся, привязанных лошадей и ослов. Нагрузили на животных миномёты, станки пулемётов и забрали на переход по горному хребту – заметное облегчение пехоте.
После выхода на задачу соединились с афганским батальоном – предстояло перебазироваться в новый район на танках. Животных разгрузили и отпустили на волю. Внезапно Чичин направил автомат на каурую лошадь и выпустил длинную очередь – сразил наповал, а затем завалил ближнего осла. Животные рухнули, забились в конвульсиях, лощадь жалобно заржала, а осёл, пронзительно закричал. Вскоре затихли, истекая кровью. Афганские союзники опешили от этой выходки офицера, а затем начали громко роптать.
Чичин хотел убить и остальных разбегающихся животных, но комбат вырвал автомат у связиста, а подскочивший Арамов схватил старшего лейтенанта за грудки:
– Сдурел? Ты что творишь, контуженный! Зачем застрелил животных!
– Положено! Был приказ командующего армии, об уничтожении всех вьючных животных в зоне боевых действий! На них бородатые боеприпасы подвозят!
– Придурок! – рявкнул Подорожник. – Ты хочешь спровоцировать стычку с афганскими сарбосами? Видишь как они бурно отреагировали на твою стрельбу? Марш отсюда – пойдешь с первой ротой в замыкании!
Рейд сложился неудачно – на этом наши происшествия не закончились. На высокогорном плато нас поджидали три танка Т-62 под командованием нового комбата Романа Ахматова. Однако пехоты на три машины было слишком много – две наши роты, четыре отдельных взвода и шайка сарбосов. Бойцы, словно цыганский табор, густо облепили бронемашины: уселись на башню, на трансмиссию, некоторые ехали, держась за ствол пушки. Первый танк захватил взвод АГС, разведка и афганцы, второй танк управление батальона и третья рота, третий танк достался афганцам. Нашей роте на танках места не досталось, и мы побрели следом, поотдаль, по продавленной колее. По колее идти надёжнее – гарантия, что не наступишь на мину.
Внезапно двигающийся последним «Т-62» заглох на спуске, и покатился, громко гремя и стуча траками, в глубокий овраг, всё более ускоряясь. Возникла лёгкая паника. Сидевшие на трансмиссии афганцы и наши солдаты перепугались, стали беспорядочно спрыгивать с танка. В колею посыпались мешки, оружие, ящики. Танк достиг дна и по инерции закатился чуть на подъем, а затем покатился обратно – замерев в самой низине. Мы бросились оттаскивать на поляну раненых. Афганцы громко заверещали, схватились за оружие, направили на танкиста – хотели устроить самосуд. Афганский командор раскричался, успокаивая бойцов, таджик лейтенант Арамов тоже закричал на фарси, помогая успокоить союзников. До прибытия спасательного вертолёта медики сделали что было в их силах. Подвели итоги: оказалось, что откатываясь назад танк задавил насмерть трёх и ранил пять афганцев, помимо того покалечил и нескольких наших. Среди раненых оказался командир взвода АГС бывалый офицер Игорь Шведов. При падении старший лейтенант сильно разбил голову и сломал руку. Как не везёт Шведову – второе ранение за полтора года войны!..
Вертолёты увезли раненых. Разозлённые несчастным случаем, афганцы отказались далее передвигаться на танках, и отправились в район сосредоточения техники коротким путём, пешком через горный хребет. Теперь места на танках хватило и половине нашей роты. Я продолжил топать пешком по колее и разговорился с попутчиком бойцом-сапёром Хрущевым – второй раз идёт в рейд вместе с нашей ротой.
– Как дела, Игорёк? Как служба?
– Могло быть и лучше. Хотя, после июньского Панджшера, такие рейды уже не страшны! Помню мы в том рейде понесли большие потери среди солдат, тогда же и взводного Шипилова в лицо ранило. Людей не хватает и даже нашего заменщика ротного из полка вызвали на операцию. Хотите услышать забавную историю?
– Давай, расскажи! – кивнул я бойцу.
– Мой взвод пошёл вместе с КП полка, я тогда нового командира полка Фёдорова, нашего Ивана Грозного, впервые увидел.
Думаю, ни хр@ена себе толстяк! И как же он свой центнер с гаком в горы понесёт? И новый замполит Золотарёв, как на подбор, такой же толстячок. Вечером выход от брони на хребет. Подзывает меня ротный и говорит: «Пойдёшь Хрущёв первым! Мешок не бери – только нагрудник и фляжку прицепи с водой. Сейчас стемнеет, пойдём поднимать начальников на задачу, и сразу спустимся назад. Видишь кладбище на горе? Его и держись!
Я говорю: понял. Нас сапёров человек десять, разведрота в полном составе, плюс комендачи. Замполит говорит командиру: вот ваш мешочек, товарищ подполковник. А тот в ответ: ты ох@у… какой на@х… мешочек?!
Идем потихонечку к кладбищу: полнолуние, тропу и ориентиры хорошо видно. Каждые две-три минуты привал, и мне команда – стой! Думаю, как же мы таким темпом поднимемся? Выходим на ориентир, а это не кладбище, а сад с деревьями. Прохожу через сад и упираюсь в какой-то дувал высотой метра два. Говорю ротному, надо разворачиваться – не пройти! Пойдемте в обход! Ротный матюкается, а что делать! Как стояли цепочкой, так и развернулись, только я теперь стал последним. Обошли сад и попёрли дальше. Идём без остановки пять минут, потом десять, пятнадцать. Думаю, ну ни фи@га себе кэп разошёлся! А потом выяснилось: его разведчики на руках по очереди уже вниз на броню снесли! И на следующий день на КП полка на вершину Федоров на вертолёте прилетел. Ну, а мы тем временем дальше в гору идём. И тут оказывается, что у денщика замполита полка второй мешок в пропасть улетел вместе с какими-то картами секретными. Нас семерых сапёров вместе с взводным оставили на том месте – искать с рассвета мешок. Остальные дальше потопали. Считай, всю ночь мы дрожали от холода: шли ведь туда и обратно и вещей тёплых не взяли – не велено! Глаз не сомкнул – зубы звучную дробь выбивали, что всерьёз опасался, как бы бородатые нас по звуку не услышали, так я замёрз! Утром спустились в ущельице, нашли место куда мешок приземлился, взводный собрал бумаги (мешок разорвался при полёте и падении). Я нашёл кроссовки замполита и заныкал втайне от взводного себе. Потом замполит шутил, что в его кроссовках Ахмад Шах ходит. Если б он знал, кто в них ходил…
Солдат ухмыльнулся, и я тоже искренне порадовался материальным потерям замполита. Не по душе мне этот Золотарёв: нечестный, не искренний, двуличный, трусоват. Мастер поучать жизни в полку, а в горы ни ногой и вместо него постоянно воюет Муссолини, либо кто-то другой исполняет обязаности…
***
По возвращению из рейда я получил первое поощрение – Почетную грамоту за подписью командира полка. На торжественном заседании нескольким офицерам и бойцам вручили ордена и медали, ротный получил ценный подарок – именные часы. Грамота, тоже хорошо – первое поощрение за мою офицерскую службу!
В нашей комнате организовали грандиозное застолье: зампотех Клепиков и Шведов обмывали ордена «Красная звезда». Так как один из «юбиляров» был зампотех, которого Подорожник искренне уважал, то мероприятие стало вполне официальным. Я как обитатель комнаты, тоже был приглашён к столу, но сам не пил и под пристальным взглядом комбата делал вид, что ярый трезвенник – обходился соком. Водку и коньяк пили только ветераны.
В середине застолья Подорожник повторно вручил мне почетную грамоту, и, ухмыляясь, внезапно провозгласил тост:
– Хочу выпить за этого лейтенанта – самого умного среди нас, сидящих за столом. Почему самого умного? Да потому что мне сестра в семнадцать лет рекомендовала пойти в замполиты или в тыловики, а я возражал, заявлял: хочу быть командиром! И всю службу мотаюсь по стрельбищам и полигонам! Только к тридцати годам понял – как я был не прав, выбирая профиль. А вот этот юноша, ещё в семнадцать лет понял на кого надо пойти учиться, чтобы не переработать!
Я не удержался и пропустил рюмочку коньяка – одну, за себя, можно. Василий Иванович как всегда подшучивал, подкалывал. Ну да ладно, всё равно приятно внимание, даже в столь шутливой форме…
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru ======================================================Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================