Поздно вечером, почти ночью, раздался стук в дверь. Мария, не спавшая, сидевшая в темноте за кухонным столом, вздрогнула. Может, ей почудилось? Но стук повторился – тихий, настойчивый.
Она подошла к двери.
– Кто там? – спросила глухо.
– Почтальон Клавдия, Мария Петровна! – донеслось из-за двери. – Срочный пакет для вас!
– В такой час?
– Мне велели сразу принести – из военкомата передали...
Новая похоронка? На кого? На Алексея, от которого уже больше года нет вестей? Мария распахнула дверь. На пороге стояла Клавдия, держа в руках не один, а два конверта.
– Вот, Мария Петровна, – сказала почтальонша, протягивая их. – Мне сначала в военкомат сказали зайти – там пакет для вас был. А по дороге к вам я обычную почту разобрала – а там еще одно письмо вам... Я знаю, поздно, но, думаю, ждать-то вы устали...
Мария взяла конверты. Один – официальный, из военкомата. Второй — истрепанный фронтовой треугольник.
– Спасибо, Клава, – чуть слышно произнесла она, осторожно прикрывая за собой дверь – так, будто боялась потревожить чье-то важное ожидание, хрупкую надежду.
В комнате царила вечерняя тишина, мягко трещал фитиль старой керосиновой лампы. Тени от пламени плясали по стенам, как призраки былого. Она подошла к столу, будто каждое движение весило целую жизнь, и опустилась на стул.
Всё внутри дрожало, как огарок этой самой лампы. Пальцы не слушались, но всё же смогли осторожно распечатать официальный конверт.
– Готова ли ты? – спросила она сама себя почти шёпотом, прежде чем развернуть лист бумаги.
Взгляд скользнул по строкам официоза, и слова затанцевали:
«Сообщаем, что ваш сын, Соколов Алексей Иванович, числившийся пропавшим без вести с февраля 1943 года, обнаружен в немецком лагере для военнопленных, освобождённом частями Красной Армии. В настоящее время находится в госпитале…»
Дальше буквы поплыли, строчки стали размытыми. Казалось, сердце остановилось, а потом — забилось с новой силой, болью, радостью, страхом за то, что будет дальше.
— Господи… — прошептала она, уставившись на лампу, будто в её тепле можно было отыскать ответ на главный вопрос.
Что теперь?
Живой. Сын жив…
Мария несколько раз перечитала эти строки, не в силах поверить.
Алеша жив! Ее средний сын жив, пусть и ранен, пусть и был в плену, но жив!
Трясущимися руками она развернула фронтовой треугольник. Незнакомый почерк, неровные строчки:
«Уважаемая Мария Петровна! Пишет Вам Сергей Липатов, однополчанин Вашего сына Николая. Знаю, что Вам пришла похоронка на него. Но я должен сказать правду: мы вместе попали под артобстрел три дня назад. Меня ранило в ногу, я потерял сознание. Когда очнулся, Коли рядом не было. Его записали погибшим, но я точно знаю, что перед обстрелом его отправили с донесением в штаб. Выжил ли он – не знаю. Но не могу молчать, ведь есть шанс, что он жив и просто не может дать о себе знать. Не теряйте надежды, ищите его среди раненых. С уважением, Сергей».
Письмо выпало из рук Марии Петровны. Слезы, которых не было весь день, хлынули внезапно, горячими ручьями.
Коля... может быть жив? И Алеша жив! А Миша... Миша погиб почти два года назад.
Один сын погиб наверняка. Второй жив, но тяжело ранен. Третий, возможно, еще жив, а возможно – нет. Неизвестность, как оказалось, была страшнее даже определенного знания о гибели.
Мария просидела у стола всю ночь, то плача, то тихо разговаривая с фотографиями сыновей, стоявшими на комоде. Под утро ее сморил тяжелый сон прямо за столом, головой на сложенных руках.
Проснувшись от первых лучей солнца, она почувствовала странное спокойствие. Не пустоту, не облегчение, а именно спокойствие – твердую решимость действовать.
Она умылась, переоделась в чистое платье и отправилась в школу. В учительской ее встретили настороженные взгляды коллег – новость о похоронке уже разнеслась по маленькому городку.
– Мария Петровна, мы вам соболезнуем, – начала завуч, но Мария остановила ее жестом.
– Алеша жив, – сказала она твердо. – Его нашли в немецком лагере. И есть надежда, что Коля тоже жив. Я не буду сегодня вести уроки. Мне нужно в военкомат, а потом в госпиталь.
В военкомате ей дали адрес госпиталя, где находился Алексей, — где-то под Минском. Уехать к нему сейчас было невозможно, но ей пообещали, что как только сын будет транспортабельным, его переведут ближе к дому.
– А по поводу младшего, Николая, – сказал седой военком, глядя на нее с тяжелым сочувствием, – мы сделаем запрос. Но, Мария Петровна, не питайте особых надежд. Однополчане часто пишут такие письма матерям, чтобы... смягчить удар.
– Я понимаю, – кивнула она. – Но пока нет точных сведений о гибели, я буду считать его живым. Скажите, вам нужны работники в госпитале? Медсестры, санитарки?
Военком удивленно поднял брови:
– Нужны, конечно. Но вы ведь учительница...
– Я мать троих сыновей, – твердо сказала Мария Петровна. – И я хочу помогать раненым. Может быть, кто-то так же помогает сейчас моим мальчикам.
В тот же день она пришла в военный госпиталь. Запах йода, хлорки и крови ударил в нос, когда она переступила порог. Стоны раненых, приглушенные разговоры медсестер, звон инструментов – все это было так не похоже на школьный шум, к которому она привыкла.
Главврач, усталый мужчина с красными от недосыпа глазами, выслушал ее и кивнул:
– Нам нужны руки. Опыта нет? Ничего, научим. Только... вы уверены? Здесь тяжело.
– Я учительница, – спокойно ответила Мария Петровна. – Я умею находить подход к людям. И я мать солдата, который лежит сейчас в таком же госпитале. И еще одного, который, может быть, тоже ранен где-то там, на фронте.
Ее определили санитаркой в палату для выздоравливающих. Молодые парни – некоторые едва старше ее учеников – с ампутированными конечностями, с обожженными лицами, с пустыми, потерянными глазами.
В первый же день к ней подошел медбрат – однорукий крепкий мужчина средних лет.
– Ты учительница, говорят? – спросил он прямо. – Тогда вот что: займи этих балбесов чем-нибудь. Они целыми днями лежат, в потолок смотрят, мрачнеют. А им двигаться надо, голову работой занимать.
Так в госпитале появился кружок чтения. Мария Петровна приносила книги из школьной библиотеки, читала вслух, организовывала обсуждения. Сначала раненые слушали неохотно, больше из вежливости. Но постепенно втянулись.
– Мария Петровна, а правда, что в «Войне и мире» этот... как его... Болконский тоже раненый был? И ничего, дальше жил? – спрашивал молоденький лейтенант без ноги.
– Да, Андрей Болконский был тяжело ранен при Аустерлице, – кивала она. — И потом еще раз – при Бородино. Жизнь продолжается и после ранений, Сашенька.
Вечерами, возвращаясь домой, она падала от усталости. Но эта усталость была другой – не опустошающей, а наполняющей. Чувствуя себя нужной этим израненным мальчикам, она словно протягивала невидимую нить помощи своим собственным сыновьям, где бы они ни находились.
Девятое мая 1945 года город встретил со слезами на глазах — слезами радости, облегчения и горечи. Люди обнимались на улицах, незнакомые становились родными. Из репродукторов гремел голос Левитана: «Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена!»
Мария Петровна слушала это объявление в госпитале, среди своих раненых подопечных. Кто-то из них плакал, не стесняясь слёз, кто-то молча смотрел в окно, где распускались майские яблони, а кто-то порывался встать с кровати, чтобы поднять чарку за Победу.
– Сестрица, – окликнул её молодой сержант с забинтованной головой, – а вы почему не радуетесь?
Мария Петровна улыбнулась:
– Радуюсь, Димочка. Просто тихо.
За этой тихой радостью скрывалось многое: и отчаянная надежда, что Коля всё же жив, и беспокойство за состояние Алексея, и неутихающая боль утраты Михаила. Победа не вернула ей старшего сына и не принесла известий о младшем.
Письма Алексея из минского госпиталя приходили теперь регулярно – корявые, с трудом выведенные строчки говорили о том, что он идет на поправку, хоть и медленно. Операция за операцией восстанавливали его тело, но о возвращении домой речи пока не шло.
«Мама, ты только держись, – писал он в одном из писем. – Я скоро буду ходить и сразу отправлюсь к тебе. А если о Коле нет вестей, значит, буду его искать. Я уже познакомился здесь с ребятами, которые помогают находить пропавших без вести...»
Первый поезд с демобилизованными солдатами прибыл в их город в июле. Мария Петровна стояла на перроне вместе с сотнями других женщин, всматриваясь в каждое лицо, выходящее из вагонов. Она не ждала ни Алексея – тот ещё оставался в госпитале, ни тем более Колю, о котором не было никаких сведений. Но что-то тянуло её туда, на вокзал, к этим счастливым встречам и горьким разочарованиям.
Она увидела его в последнем вагоне – высокого, исхудавшего, с седыми висками, хотя ему едва исполнилось 30. Он шёл, опираясь на палку, и напряжённо вглядывался в толпу.
– Коля! – вырвалось у Марии Петровны, прежде чем она успела осознать, что перед ней действительно её младший сын. – Коленька!
Он вздрогнул, услышав своё имя, повернул голову и замер. А потом, отбросив палку, бросился к ней, прихрамывая, но не обращая внимания на свою хромоту.
– Мама! – Его руки, загрубевшие и сильные, обхватили её плечи. – Я вернулся, мама!
Они стояли посреди вокзальной суеты, обнявшись, и плакали – беззвучно, светло, смывая слезами четыре года страха и разлуки.
Позже, дома, он рассказал, как всё было. Взрыв, контузия, госпиталь где-то под Кёнигсбергом, потом – долгий путь домой, с остановками в медсанбатах, с попутными эшелонами.
– Мама, я ведь не сразу смог сообщить, что жив, – тихо говорил он, сжимая её руку. – Сначала было не до того – думал, не выживу. А потом искал свою часть, но её уже расформировали... Писал тебе, но, видно, письма не доходили.
– Главное, что ты вернулся, – шептала Мария Петровна, не в силах оторвать взгляд от его осунувшегося, повзрослевшего лица. – Коленька, мы теперь Алёшку дождёмся, и заживём...
Она не договорила о Мише, но Коля понял. Молча кивнул, прижал к груди материнскую руку.
Предыдущая часть 2:
Продолжение (заключительная часть):
Оставляйте свои комментарии и ставьте лайки, дорогие читатели!🙏💖 Не забывайте подписываться!✍