В тот вечер Мария Петровна впервые за долгое время заснула без снотворного. А на следующий день пришло письмо и от Николая – грязное, измятое, с размытыми чернилами:
«Мамочка! Прости, что долго не писал – не было возможности. У меня всё хорошо, не волнуйся. Иногда снится наш дом и твой яблочный пирог...»
Школьные будни помогали не сойти с ума от тревоги. Теперь в классах сидели дети войны – притихшие, рано повзрослевшие. Мария Петровна смотрела на этих ребятишек, многие из которых уже потеряли отцов, и вкладывала в уроки всю душу, словно каждый прочитанный стих Пушкина или рассказ Толстого мог защитить их от ужасов окружающей действительности.
Однажды после уроков к ней подошла новенькая ученица, девочка-подросток с длинной русой косой.
– Мария Петровна, а правда, что у вас три сына на фронте?
– Правда, Танечка.
– А у меня папа. И старший брат тоже. – Девочка помолчала. – А письма приходят?
– Приходят, – улыбнулась Мария Петровна, чувствуя, как к горлу подступает комок. – От двоих регулярно, от младшего – реже.
После этого разговора Танечка часто задерживалась в классе, помогала собирать тетради. А иногда просто сидела рядом с учительницей в тишине, словно обеим было легче молчать вдвоём, чем поодиночке.
Шёл 1942 год. Письма от Михаила и Алексея всё ещё приходили регулярно. От Николая – редко, но приходили. Во дворе дома матери и жёны фронтовиков собирались у единственной уцелевшей лавочки. Мария Петровна присоединялась к ним, и женщины обменивались новостями, слухами, а главное – надеждой.
– Маша, а ты ходила к той гадалке? – спрашивала соседка Анна Степановна, у которой на фронте был муж и два брата.
– Нет, Аня, не хожу я к гадалкам, – качала головой Мария Петровна.
– А зря! Она мне сказала, что мой Ванечка вернётся, хоть и раненый. Так и дышать легче стало...
Мария не спорила, понимая, что каждая цепляется за свою соломинку. Кто-то – за гадания, кто-то – за молитвы, кто-то – за сны. Сама она держалась за работу и за письма сыновей, которые перечитывала каждый вечер.
***
В декабре пришло письмо от фронтовой подруги Алексея:
«Уважаемая Мария Петровна! Ваш сын Алексей ранен в плечо и бедро, находится в госпитале в Саратове. Состояние стабильное, жизни ничего не угрожает. Просил написать Вам, так как сам пока не может. Ждёт перевода в тыловой госпиталь...»
Мария Петровна перечитывала письмо, пока строчки не начали расплываться перед глазами. Ранен – но жив. В госпитале – значит, под присмотром. Саратов – далеко от фронта...
Но через месяц пришла похоронка на Михаила. «Смертью храбрых пал в боях за Родину...»
Мария Петровна опустилась на пол прямо в прихожей, с похоронкой в руках. Не было слёз, не было криков – только оглушающая пустота внутри. В тот день соседка Анна нашла её так – сидящей на полу с застывшим лицом – и осталась ночевать, боясь оставить одну.
– Ты поплачь, Маша, поплачь, – гладила она Марию по седеющим волосам. – Легче станет.
Но слёзы не шли. Только на следующий день, придя в класс и увидев на стене карту СССР с отметками линии фронта, Мария Петровна вдруг разрыдалась – беззвучно, страшно, закрыв лицо руками. Танечка, та самая новенькая, осторожно подошла и обняла учительницу.
– У вас кто-то... погиб? – тихо спросила она.
– Миша... Мой старший...
Их обеих трясло от рыданий, и Мария Петровна не сразу осознала, что плачет не одна – плачет и Танечка, крепко обнимая её.
– У меня брат, – прошептала девочка. – Позавчера похоронка пришла...
После уроков Мария Петровна достала из шкафа альбом с выпускными фотографиями. Год за годом – лица учеников, улыбающиеся, серьёзные, задорные. Многие из этих мальчиков уже никогда не вернутся домой. А среди них – её Миша, выпускник 1937 года, с серьёзным взглядом из-под очков.
Фотографии словно оживали под её пальцами. Вот Миша делает доклад о полярниках, вот помогает первоклашкам на субботнике, вот стоит рядом с братьями на майской демонстрации... Где-то среди этих снимков была фотография последнего школьного дня – того самого, когда началась война. Мария Петровна так и не нашла её – руки дрожали, а глаза застилали слёзы.
На следующий день почтальонша принесла письмо от Николая – с опозданием в два месяца, истрёпанное дорогой:
«Мамочка, у нас всё хорошо. Недавно видел Мишку – он в штабе работает, говорит, что скоро получит отпуск и заедет к тебе...»
Мария Петровна прижала к губам пожелтевший треугольник. Её младший ещё не знал, что брата больше нет.
К весне 1943 года от Алексея перестали приходить письма. Последнее было из госпиталя в Горьком – бодрое, с обещаниями скорого выздоровления и возвращения на фронт. А потом – тишина. Ни письма, ни похоронки... Мария Петровна писала запросы, обивала пороги военкомата, но ответ всегда был один: «Числится в списках действующей армии. Дополнительных сведений нет».
В школе она стала проводить ещё больше времени. Теперь, кроме уроков, они с детьми шили кисеты для фронта, собирали посылки, писали письма незнакомым солдатам. Девочки вязали носки и варежки, мальчишки мастерили деревянные ложки. Всё это отправлялось на фронт — маленькие весточки тепла от мирной жизни.
– Мария Петровна, а вы читали нам вчера про «Войну и мир», – задумчиво сказал однажды шестиклассник Витя, скручивая самокрутку из старых газет для учебного кисета. – Там ведь тоже война была, и Наташа Ростова тоже ждала...
– Да, Витенька, – улыбнулась учительница. – Только та война была другая. И Наташа дождалась не того, кого ждала сначала.
– А вы? – поднял глаза мальчик. – Вы дождётесь?
– Обязательно, – твёрдо ответила Мария Петровна, чувствуя, как в груди что-то сжимается от боли. – Мы все обязательно дождёмся.
Только одно письмо теперь приходило в дом Соколовых – от Николая. И в каждом он спрашивал о братьях, и в каждом ответе Мария Петровна не решалась написать правду о Мише. А об Алёше писала: «Пока нет вестей, но я верю, что с ним всё хорошо». Она боялась, что правда сломает её младшего там, на передовой.
По ночам ей снились сыновья – все трое, живые, смеющиеся. Они сидели за кухонным столом, спорили о чём-то, перебивая друг друга, а Мария Петровна кормила их довоенным борщом и свежим хлебом. Просыпаясь, она всегда чувствовала запах этого хлеба, и несколько минут ей казалось, что сыновья действительно дома, в соседней комнате, и сейчас она услышит их голоса...
***
Весна сорок пятого расцветала в запахе сирени, в теплых дождях и шепотах надежды. По радио передавали фронтовые сводки, от которых пахло победой. Берлин был окружен, до конца войны оставались считанные дни. По всей стране люди начинали расправлять плечи, словно постепенно сбрасывая с себя тяжелый груз четырехлетнего страха и ожидания.
Но для Марии Петровны каждый шаг навстречу весне давался со скрипом и болью. За эти четыре года она словно высохла изнутри – щеки впали, в уголках губ залегли горькие складки, а в волосах серебрились нити ранней седины. И только глаза оставались прежними – живыми, внимательными, хоть и с постоянной тенью тревоги.
Письма от Николая приходили все реже. Последнее было датировано февралем – полуистлевший листок, весь в пятнах, с неразборчивыми строчками, написанными карандашом.
«Мамочка, мы идем на Берлин. Говорят, скоро конец. Я обязательно вернусь, обещаю. И мы снова будем вместе – ты, я, Мишка и Алёшка».
Мария перечитывала эти строки каждый вечер, водя по ним пальцем, будто пытаясь через прикосновение нащупать связь с сыном. А потом бережно складывала письмо обратно в деревянную шкатулку, где хранились все послания с фронта. От Михаила – тридцать два письма. От Алексея — двадцать семь. От Николая – пятнадцать.
Третьего мая Мария Петровна вернулась из школы позже обычного. Выпускники готовились к экзаменам, и она задержалась, чтобы помочь им с сочинениями. Эти дети, пережившие войну, были особенными – в их глазах застыла недетская серьезность, в каждом движении чувствовалась бережливость, словно они собирали и хранили силы для чего-то важного. И Мария Петровна отдавала им все свое время и душу, как могла.
У дверей своей квартиры она заметила соседку, Анну Степановну. Та стояла, прислонившись к стене, и что-то судорожно сжимала в руке.
– Маша, – тихо сказала она, глядя на Марию Петровну странным, пустым взглядом. – Тебе вот… Клавдия передала, когда ты была в школе.
Мария Петровна почувствовала, как холодеет все внутри. За годы войны она научилась распознавать этот особый взгляд – взгляд человека, который только что видел, как кому-то приносят похоронку.
Мария Петровна медленно взяла конверт из рук соседки.
– Давай я открою, – шепнула Анна Степановна, но Мария Петровна покачала головой.
Ловя угасающий вечерний свет из окна на лестничной площадке, она разорвала конверт и вынула сложенный вдвое лист.
«С прискорбием извещаем, что Ваш сын, старший сержант Соколов Николай Иванович, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество погиб при штурме Берлина…»
Бумага выпала из рук Марии Петровны, и тишина вокруг стала оглушительной. Звенящей и страшной.
– Коленька... – прошептала она. – Мой младшенький... как же так? Ведь только передали по радио… полная капитуляция…
Анна Степановна подхватила ее под руки, иначе она осела бы прямо на пол.
– Маша, господи, Машенька, – бормотала соседка, помогая ей войти в квартиру. – Держись, родная, держись...
В квартире Анна усадила ее на кровать, поставила чайник, открыла форточку. А Мария сидела, выпрямившись, словно аршин проглотила, и смотрела в одну точку. Не плакала, не кричала – просто смотрела перед собой невидящим взглядом.
– Я завтра еще зайду, – шепнула Анна Степановна, когда стало ясно, что Мария не выйдет из оцепенения. – Ты поплачь, Маша, не держи в себе.
Но слез не было. Лишь глухая, тяжелая боль, от которой нельзя укрыться.
Предыдущая часть 1:
Продолжение часть 3:
Оставляйте свои комментарии и ставьте лайки, дорогие читатели!🙏💖 Не забывайте подписываться!✍