Впервые за долгие годы войны в ту ночь Мария Петровна спала крепко, без снотворного, без кошмаров. Её младшенький был дома – спал за стеной, в своей комнате, и тихое поскрипывание кровати, когда он ворочался, было самой прекрасной колыбельной на свете.
Утром она проснулась раньше обычного и сразу пошла на кухню – готовить завтрак для сына. Принялась чистить картошку.
На пороге кухни стоял Коля – сонный, с взъерошенными волосами, в старой довоенной рубашке, которая теперь была ему велика.
– Мама, – улыбнулся он, – ты чего так рано?
И от этой улыбки, от этого сонного «мама» у Марии Петровны дрогнуло сердце. Она отложила нож, вытерла руки о фартук и порывисто обняла сына, уткнувшись лицом ему в грудь.
– Боялась, что ты мне приснился, – прошептала она.
– Нет, мамуль, – тихо ответил он, поглаживая её по спине. – Я настоящий. И я дома.
В тот же день они отправили телеграмму Алексею: «Коля вернулся. Ждём тебя. Мама».
А через две недели пришёл ответ: «Выписали. Еду домой. Алексей».
Лето 1945 года было жарким и хлопотным. Коля помогал восстанавливать школу – его хромота не позволяла работать на стройке, но он вполне справлялся с малярными работами. Мария Петровна продолжала работать в госпитале, хотя раненых становилось всё меньше – многих выписывали, других переводили в специализированные лечебницы.
– Может, ещё учебный год в госпитале дотяну, а потом вернусь в школу, – говорила она директору, приходившему уговаривать её вернуться к преподаванию. – Там ещё столько моих мальчиков, которым помощь нужна...
Её «мальчиками» стали все эти израненные солдаты, которые порой были лишь немного старше её учеников. Она читала им письма от родных, писала ответы под диктовку тех, кто не мог держать ручку, приносила книги и газеты, рассказывала о новостях из мирной жизни.
Алексей приехал в конце августа, когда яблони в их саду уже гнулись под тяжестью поспевающих плодов. Не телеграфировал точную дату – просто появился на пороге дома в один из вечеров, исхудавший, с глубокими морщинами вокруг глаз, с орденом Красной Звезды на выгоревшей гимнастёрке.
– Алёша! – только и сорвалось с её губ. Голос почти потерянный, похожий на тихий вскрик, в котором — всё: удивление, радость, страх, недоверие… Мария Петровна даже не сразу поняла, как поднялась со стула – будто сама собой, без памяти и воли.
В дверях стоял он.
Плечи узкие, лицо – постаревшее, совсем не мальчишеское; глаза усталые, но такие родные. А ещё костыль… этот чужой, холодный предмет, ставший ему спутником.
Он смотрел на них – на мать, на брата – долго, не мигая, словно пытался убедиться, что это не обман, не сон. И в этих серьёзных главах промелькнуло что-то детское, такое знакомое, что у Марии Петровны вновь защемило сердце.
– Мама… – только шепнул он тихо, и за этим шёпотом было больше жизни, чем в тысячах криков.
А дальше была лишь тишина и необъяснимое счастье. Иногда, чтобы понять, что ты живой, просто нужно – вернуться домой.
– Мам... Колька... – хрипло прошептал он, и его лицо исказилось, как от боли. – Я дома?
– Дома, Алёшенька, – Мария Петровна бросилась к нему, обнимая, чувствуя, каким хрупким стало его тело. – Дома.
Коля обнял их обоих, и они стояли так, втроём, в дверях старого дома, где когда-то, кажется, в другой жизни, жила большая семья Соколовых. Теперь их осталось трое из пяти – мать и двое её сыновей. Но это было счастье, оплаченное слишком дорогой ценой, чтобы его не ценить.
В тот вечер они впервые заговорили о Мише. Сидя за обеденным столом, откровенно, без недомолвок и умолчаний.
– Я в плену был, когда узнал, – тихо сказал Алексей, глядя в стакан с чаем. Немец-охранник газету притащил, тыкал мне в лицо, на фото показывал – мол, смотри, рус, ваши Берлин бомбят. А там статья маленькая была, и фото героев, посмертно награждённых. И я нашу фамилию увидел...
– А я чувствовал, – отозвался Коля, сжимая в пальцах ломоть хлеба. – Ещё в сорок третьем, летом. Сон мне приснился: будто Мишка пришёл, сел рядом со мной в окопе и говорит: «Не бойся, брат, прорвёмся». А наутро – артналёт, и все вокруг меня полегли, а я — цел.
Мария Петровна молча слушала сыновей. Ей нечего было добавить к этому – своё горе она уже выплакала, переболела им, переварила его.
А на следующий день они втроём отправились на кладбище. У них не было могилы Михаила – похоронили его где-то под Сталинградом. Но Мария Петровна в сорок третьем поставила памятную табличку на семейном участке, рядом с могилой мужа, умершего перед самой войной.
Они стояли у этой таблички – мать и два сына, вернувшиеся с войны – и молчали. Ветер шелестел в кронах берёз, растущих вдоль кладбищенской ограды, где-то вдали перекликались птицы.
– Здравствуй, братишка, – тихо сказал Алексей, опускаясь на колено перед табличкой. – Вот и мы вернулись.
Коля положил на могильный холмик букет полевых цветов:
– Береги папу там, Мишка. А мы теперь маму бережём.
Мария Петровна не плакала – просто стояла, положив руки на плечи сыновей, и смотрела на две фотографии на скромных памятниках: муж и старший сын, о которых теперь нужно было хранить память.
– Я рассказывала ученикам о вас, – сказала она, возвращаясь с кладбища. – Все четыре года. О вас троих, о том, какими вы были маленькими, как учились, как мечтали. Я хотела, чтобы они знали...
– Знали что, мама? – спросил Коля.
– Что война – это не только сводки по радио. Что это – разбитые семьи, оборванные жизни, сломанные судьбы. Что у каждого погибшего есть имя и есть мать, которая ждёт.
К учебному году Мария Петровна всё же вернулась в школу. Но один раз в неделю продолжала приходить в госпиталь – уже как волонтёр, чтобы читать книги тем, кто еще оставался там.
Алексей устроился на работу бухгалтером – его перебитые руки не позволяли вернуться к довоенной профессии инженера. Коля работал на почте, разнося газеты и письма.
Жизнь постепенно налаживалась. Но ночью… Ночью война никуда не уходила.
Иногда Мария Петровна просыпалась от того, что с соседней койки доносился сдавленный крик. Алёша метался в простынях, будто и вправду снова где-то далеко – не дома, а там, где одно неверное движение могло стоить жизни. Помотав головой, он постепенно приходил в себя, а мать осторожно садилась рядом, гладила его по голове и шептала:
– Всё хорошо, мальчик мой. Здесь ты дома. Всё позади…
А Коля… Он был другим. Он никогда не кричал. Зато бывало, что среди ночи вдруг резко садился на кровати. Не дышал, не двигался – только смотрел в темноту огромными, испуганными глазами, будто пытался разглядеть нечто страшное, скрытое где-то между тенями. Иногда сидел так часами, словно выбирался из собственной безмолвной ловушки.
Мария Петровна смотрела на них обоих и понимала: раны… эти, невидимые – самые страшные. Их не перевяжешь бинтом, не вылечишь лекарством, не убаюкаешь ласковым словом. Война цепко держала их, отпускать не спешила, и только время знало, сколько ещё потребуется ночей, чтобы страх ушёл, чтобы сердце снова научилось верить в покой и светлое утро.
Через год Коля женился – на дочери почтальонши Клавдии, тихой девушке Вере, которая смотрела на него глазами, полными обожания. А ещё через год у них родился сын, которого назвали Михаилом – в честь погибшего дяди.
Мария Петровна глядела на внука и будто вновь встречала в нём своего старшего мальчика – того самого, Мишу, которого война у неё забрала навсегда. Маленький Миша (имя-то не просто так дали!) рос тихим, рассудительным, словно всё в мире успевал продумать наперёд. Был он не из тех непосед, что всё норовят сбежать по лужам; напротив, взрослые часто удивлялись:
– Удивительно, какой серьёзный мальчик!
Мария Петровна любила наблюдать, как он, нахмурив лоб, строил свои куличи или возился с книгой. В каждом его движении, в задумчивом взгляде, в лёгкой, печальной улыбке проступал облик другого Миши – того, кого она когда-то провожала на вокзале, а потом годами искала глазами в каждом проходящем поезде.
Однажды она тихо присела рядом с сыном:
– Смотри-ка, Коленька, – шепнула, чтобы малыш не слышал. – У него глаза… ну прямо как у Миши. Серые, видишь? И вон – с зелёными крапинками, совсем как у него были!
Коля посмотрел внимательнее. Да, права мама – не перепутаешь. Тот же строгий, изучающий взгляд. Будто в одном мальчике сохранились сразу две судьбы: потерянная и обретённая.
Мария Петровна вздохнула. Маленький Миша рос молчаливым, вдумчивым мальчиком. Он не был озорником, не устраивал шумных забав – чаще предпочитал сидеть в уголке с книжкой или наблюдать за тем, как танцует пламя в печке. Иногда казалось, что он слышит больше, чем говорит, что многое хранит в себе.
В нём, словно заново, родился тот самый светлый характер – не шумный, не упрямый напоказ, а тихий, терпеливый, с какой-то взрослой сосредоточенностью. И каждый раз, когда Мария Петровна смотрела на него, сердце сжималось от узнавания: да это же – тот же самый взгляд, те самые серо-зелёные глаза, тот же пристальный интерес ко всему на свете и гибкая, упрямая доброта.
Даже манера задавать вопросы, ждать ответа внимательно, не перебивая… всё это было от дяди Миши, которого теперь не вернуть, но который – вот он, живёт в мальчике.
И, может быть, именно в этих глазах – в их удивительно ясной глубине – пряталась та самая надежда: жизнь обязательно продолжится. Несмотря ни на что, вопреки всему… Просто немного по-другому. Мария Петровна смотрела на внука и видела в нем старшего сына. Маленьким он был точь-в-точь похож. И как тут не поверить в то, что ее старший сын Миша вернулся к ней, воплотившись через внука?
Предыдущая часть 3:
Спасибо Вам, дорогие мои читатели, за то, что до конца прочли этот нелегкий рассказ, который и писать было нелегко.
Спасибо Вам за комментарии и лайки!🙏💖
Не забывайте подписываться!✍
Загляните на канал👉НАВИГАЦИЯ