Лариса сидела на старом кухонном стуле, нервно поправляя край кружевной салфетки. Мама заваривала чай — всё по привычному ритуалу: кипяток, три ложки сахара, долгое помешивание. За окном темнел октябрьский вечер, а на столе лежала стопка свадебных журналов, которые она листала всю неделю.
— Мам, я хотела тебе сказать... — голос дрожал от волнения. — Мы с Андреем решили пожениться. Весной.
Валентина Петровна замерла, держа в руках заварочный чайник. Секунда тишины растянулась, как резинка перед разрывом.
— Ну вот как, — наконец произнесла мать, ставя чайник на стол с глухим стуком. — А деньги на свадьбу у вас есть?
Лариса моргнула. Не "поздравляю", не "как прекрасно", не объятия с радостными слезами. Деньги.
— Мам, мы ещё не всё рассчитали, но...
— А вот и зря, — перебила Валентина, разливая чай по чашкам. — Свадьба — дело дорогое. И кстати, о деньгах. Помнишь, я тебе говорила про ремонт в ванной? Плитка совсем отвалилась, душевая кабина течёт. Мастер сказал — двадцать тысяч минимум.
Сердце Ларисы ёкнуло. Она знала, к чему ведёт разговор.
— Так вот, доченька, — мать отхлебнула чай и посмотрела в глаза дочери. — Сначала заплати за ремонт, потом поговорим о свадьбе. А то как-то нехорошо получается — дочка замуж собирается, а мать в разрухе живёт.
Слова ударили, как пощёчина. Лариса опустила глаза в чашку, где плавал сахар, не успевший раствориться.
— Но мам, мы же копим на квартиру...
— Ну и что? Родная мать важнее или эта ваша квартира? — в голосе появились железные нотки. — Ты же понимаешь, я старею, здоровье не то. А тут ещё эта сырость в ванной.
Лариса кивнула, хотя душа протестовала. Двадцать тысяч — это половина их свадебного бюджета. Это отложенная мечта о собственном доме.
— Хорошо, мам. Я найду деньги.
Разговор в полумраке
В спальне было тихо. Андрей читал какую-то техническую статью на планшете, синий свет экрана мягко освещал его лицо. Лариса лежала рядом, уставившись в потолок, где тени от фонарей за окном рисовали неровные узоры.
— Андрюш, а у нас есть лишние двадцать тысяч? — тихо спросила она.
Он отложил планшет и повернулся к ней.
— А что случилось?
— Мама попросила помочь с ремонтом. В ванной у неё всё разваливается.
Андрей помолчал, обдумывая. В темноте было слышно, как тикают часы на прикроватной тумбочке.
— Лар, конечно, есть. Я могу завтра снять с депозита. Но это же наши деньги на квартиру...
— Я знаю, — она вздохнула. — Просто мама сказала: сначала ремонт, потом свадьба.
— Как это — сначала ремонт? — в голосе появилось недоумение. — А при чём тут наша свадьба? Мы же не у неё жить собираемся.
Лариса перевернулась на бок, спиной к нему. Объяснить было невозможно. Как рассказать про этот узел в груди, который затягивается каждый раз, когда мама произносит: "А родную мать, значит, забыла?" Как сказать, что отказать маме — это предать себя, своё детство, свою вину за то, что выросла и посмела захотеть жить отдельно?
— Лариса, послушай, — Андрей положил руку ей на плечо. — Я не против помочь твоей маме. Но почему она ставит ультиматумы? Это же наша свадьба, наша жизнь.
— Не знаю, — прошептала она. — Наверное, она просто переживает, что останется одна.
— Но ты же не исчезнешь после свадьбы! Мы будем навещать её, помогать...
Лариса кивнула в темноту, но внутри всё сжималось. Почему так трудно? Почему нельзя просто быть счастливой?
— Андрюш, давай дадим ей эти деньги. Сделаем ремонт, а свадьбу отложим на пару месяцев.
Он замолчал. Она чувствовала, как он борется с желанием сказать что-то резкое.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Если тебе так спокойнее.
Колесо усталости
Будильник орал в шесть утра. Лариса открыла глаза — за окном ещё темно, ноябрь только начинался, а уже чувствовалось дыхание зимы. Первая смена в школе, потом курсы английского для взрослых, а вечером — репетиторство с двумя учениками. Деньги на мамин ремонт надо было собрать быстро.
В автобусе по дороге на работу она дремала, прислонившись к холодному стеклу. Вокруг — такие же уставшие лица, серые от утренней спешки и недосыпа. Телефон вибрировал — сообщения от Андрея: "Доброе утро, солнышко. Не забудь поесть", — но отвечать не было сил.
В школе дети были особенно шумными. Пятый класс обсуждал какой-то фильм, кричали, смеялись, а Лариса стояла у доски и чувствовала, как слова застревают в горле. "Открываем учебники на странице сорок два", — говорила она механически, а думала о том, что вечером ещё надо объяснять неправильные глаголы восьмикласснице Вике, которая вечно опаздывает и не делает домашние задания.
Домой приходила в половине десятого. Мама встречала на кухне — чай, бутерброды, и обязательный отчёт:
— Ну как? Сколько заработала?
— Полторы тысячи за день.
— Хорошо, хорошо. Видишь, когда захочешь — можешь. А то всё жаловалась, что денег нет. Вот я в твоём возрасте три работы имела и не ныла.
Лариса кивала, жевала сухой бутерброд и считала в уме: ещё две недели такого ритма — и двадцать тысяч будет. Потом можно будет жить. Потом можно будет думать о свадьбе. Потом...
Но "потом" почему-то не приближалось. Каждый день был как вчерашний: подъём, работа, усталость, сон. Андрей звонил реже — она засыпала во время разговоров, рассеянно отвечала на вопросы. Свадебные журналы пылились на полке.
— Лариса, ты как зомби ходишь, — сказала мама однажды вечером. — Но правильно делаешь. Работа — это святое. А то молодёжь сейчас избалованная, всё им подавай готовенькое.
Лариса посмотрела на мать и вдруг поняла: для неё это нормально. Видеть дочь усталой, измотанной, но работающей на её нужды. Это даже хорошо — значит, не забыла, кому обязана.
Ночью лежала без сна и думала: а что будет, когда ремонт закончится? Найдётся что-то ещё? Новые зубы, новый холодильник, лекарства... Список бесконечен, как её усталость.
Праздничный стол с отравленным воздухом
Валентина Петровна накрыла стол как на большой праздник. Белая скатерть, лучшие тарелки, которые доставались только "для гостей", даже торт купила — "Наполеон" из кондитерской. Андрей сидел напротив, вежливо улыбался и хвалил салат оливье, а Лариса чувствовала, как нарастает напряжение.
— Андрей, а расскажите, где работаете? — мама разрезала торт аккуратными кусочками.
— В IT-компании, программистом. Зарплата неплохая, стабильная.
— Это хорошо. А квартира своя есть?
— Пока снимаю однушку. Но мы с Лариской копим на собственную. Уже почти половину накопили.
Валентина Петровна кивнула и посмотрела на дочь:
— Вот видишь, какой у тебя жених хозяйственный. А ты всё жаловалась, что денег нет. А у него, оказывается, и на квартиру хватает, и на всё остальное.
Лариса поперхнулась чаем. Андрей удивлённо поднял брови.
— Простите, я не понял...
— Да ничего, ничего, — мама помахала рукой. — Просто дочка моя иногда прикидывается бедной. Говорит, мол, на ремонт матери денег нет, а на свадьбу — пожалуйста, есть.
Воздух в комнате стал густым. Андрей медленно поставил вилку.
— Валентина Петровна, мы отдали деньги на ваш ремонт. Двадцать тысяч. Свадьбу отложили.
— Отдали-то отдали, — мама отмахнулась, — но с таким видом, будто последнее отрываете. А ведь я всю жизнь на эту девочку угробила. Растила одна, на ноги ставила, в институт пробивала. А теперь что? Вышла замуж — и забыла про мать?
— Мам, при чём тут это? — тихо произнесла Лариса.
— А при том, что я вижу: ты уже не моя дочка. Ты его дочка, — она кивнула в сторону Андрея. — Раньше хоть советовалась, а теперь что? Решения принимаете без меня. Квартиру покупать собираетесь — меня не спросили. Свадьбу планируете — тоже мимо меня.
Андрей попытался что-то сказать, но Валентина не дала:
— Да я не против, молодые люди, живите как хотите. Только вот незадача — кто за мной ухаживать будет, когда совсем старая стану? Соседка тётя Клава? Или участковый врач?
Лариса сидела, опустив голову. Каждое слово матери ложилось на плечи свинцовой тяжестью. Андрей смотрел то на неё, то на Валентину, и в его глазах появлялось понимание — жестокое и ясное.
— Мам, мы же не на край света уезжаем...
— Ага, не уезжаете. А почему тогда в последний месяц ты три раза была? Три, Лариса! Раньше каждый день заходила, а теперь — три раза за месяц.
Андрей тихо положил салфетку на стол.
— Валентина Петровна, может, нам пора идти...
Прозрение в темноте
На балконе было холодно. Декабрь дышал морозом, но Ларисе хотелось свежего воздуха — в квартире после маминых слов будто не хватало кислорода. Андрей принёс плед, укутал её плечи и сел рядом на пластиковый стул.
— Лар, мне нужно кое-что сказать, — он говорил тихо, осторожно. — То, что произошло сегодня... это неправильно.
Она молчала, глядя на огни в окнах соседних домов. Где-то люди ужинали, смотрели телевизор, обнимались перед сном. Обычная жизнь, в которой дети не должны платить за родительскую любовь.
— Твоя мама... она тебя не отпускает. И ты это позволяешь.
— Она одна, Андрюш. Я у неё единственная.
— Лариса, посмотри на меня, — он повернул её лицо к себе. — Ты думаешь, это нормально? Требовать деньги на ремонт и ставить условия для свадьбы? Упрекать в том, что ты редко приходишь? Дети должны жить своей жизнью.
Глаза защипало. Где-то в глубине она знала, что он прав. Но признать это означало признать, что всю жизнь её обманывали. Что материнская любовь, которой она так дорожила, на самом деле была клеткой.
— А если я её брошу? Если случится что-то плохое?
— Ты её не бросаешь! Ты просто перестаёшь быть её собственностью.
Слово "собственность" ударило, как электрический разряд. Собственность... Да, именно так мама к ней относилась. Не как к дочери, которую любят просто за то, что она есть. А как к инвестиции, которая должна окупаться.
— Лар, я боюсь тебя потерять, — голос Андрея дрогнул. — Ты становишься какой-то... чужой. Как будто тебя нет рядом, даже когда ты рядом.
Она посмотрела на него — этого доброго, честного человека, который полюбил её искренне, без условий и требований. И вдруг поняла страшную вещь: она выходила за него замуж не по любви. Не совсем. Она бежала от мамы к нему, как от одной клетки в другую. Искала защиты, а не счастья.
— Андрюш, а ты меня любишь?
— Конечно! — он удивился вопросу.
— А за что?
— Как — за что? Просто так. За то, что ты есть.
Слёзы хлынули неожиданно, горячие на морозном воздухе. Просто так. За то, что есть. Не за отличные оценки, не за послушание, не за то, что помогает деньгами. Просто так.
— Андрей, я... я не готова к свадьбе.
Он замер.
— Не готова к свадьбе или не готова ко мне?
— Не готова к себе, — прошептала она. — Я не знаю, кто я такая, когда не дочка мамы и не твоя невеста. Я потерялась где-то между вами.
Долгая пауза. Город внизу шумел, жил своей жизнью, а на балконе двое людей честно смотрели в глаза правде.
— Тебе нужно время, — сказал Андрей.
— Да. Нужно.
Освобождение
Утром в кухне пахло кофе и свежими булочками. Мама сидела у окна, читала газету, и казалось, что вчерашний ужин ей приснился. Обычное утро, обычная жизнь, в которой Лариса должна была извиниться и сделать вид, что ничего не произошло.
Но что-то внутри сломалось. Или, наоборот, наконец-то встало на место.
— Мам, мне нужно тебе сказать. Мы с Андреем отменяем свадьбу.
Валентина Петровна подняла глаза от газеты.
— Что значит — отменяете? Поссорились из-за вчерашнего?
— Нет. Я поняла, что не готова выходить замуж.
Мама отложила газету, и на лице появилось знакомое выражение — смесь обиды и праведного гнева.
— Лариса, ты что творишь? Нормальный мужик, работа у него хорошая, тебя любит. А ты что? Капризничаешь?
— Я не капризничаю. Я принимаю решение.
— Какое решение? — голос повысился. — Тебе уже тридцать, скоро поезд уйдёт! А ты тут решения принимаешь. Думаешь, принцы на белых конях за тобой очередь стоят?
Раньше эти слова ранили в самое сердце. "Тебе уже тридцать", "поезд уйдёт", "кому ты нужна" — весь арсенал материнских страхов, который должен был заставить дочь цепляться за любую возможность выйти замуж.
— Мам, а ты меня любишь?
Вопрос застал Валентину врасплох.
— Что за глупости? Конечно, люблю. Ты же моя дочь.
— А за что ты меня любишь?
— Как — за что? — она растерялась. — За то, что... ну, ты же хорошая дочка. Помогаешь мне, заботишься...
— А если я перестану помогать? Если буду плохой дочкой?
Мама помолчала, и в этой паузе было всё. Условная любовь, которая существует только при соблюдении правил игры.
— Лариса, что с тобой? Ты говоришь какие-то странности.
— Мам, я больше не буду твоей должницей.
— Что ты сказала? — голос стал тихим, опасным.
— Я сказала: я не твоя должница. И никогда не была. Ты родила меня не для того, чтобы я потом всю жизнь отрабатывала этот долг. Ты родила меня, чтобы я была счастлива.
— Да как ты смеешь... После всего, что я для тебя сделала!
— Что ты сделала? — Лариса встала из-за стола. — Ты меня растила, это правда. Но ты не дарила мне любовь — ты одалживала её под проценты. И теперь требуешь возврата.
Валентина побледнела.
— Ты... ты неблагодарная...
— Может быть. Но я свободная. И я съезжаю от тебя.
— Куда ты съезжаешь? У тебя же ничего нет!
— У меня есть я. Этого достаточно.
Лариса пошла к двери, а за спиной слышала мамин плач — настоящий, отчаянный. Впервые в жизни она не обернулась.
Тишина и покой
Съёмная однушка в старом доме была маленькой, но своей. Книжные полки, собранные из досок и кирпичей, цветы на подоконнике, фотографии друзей на стене. Никаких семейных портретов, никаких напоминаний о долгах и обязательствах. Просто жизнь — тихая, скромная, но честная.
Лариса заваривала вечерний чай и думала о прошедших месяцах. Было трудно. Мама не разговаривала с ней три месяца, потом начала звонить — сначала со слезами и упрёками, потом с попытками помириться "по-хорошему". Но что-то внутри изменилось необратимо. Чувство вины исчезло, как пройдёт зубная боль после лечения.
Андрей писал иногда. Спрашивал, как дела, не нужна ли помощь. Он понял и принял её решение — наверное, это и есть настоящая любовь. Способность отпустить.
Работы стало меньше — только школа, никаких дополнительных подработок. Зарплаты учителя хватало на скромную жизнь, а большего и не требовалось. Вечерами читала, смотрела фильмы, ходила на йогу. Жила.
На столе стояла рамка с фотографией — она с родителями, лет пятнадцать назад. Отец умер давно, но на снимке они все втроём улыбались в объектив. Раньше эта фотография вызывала щемящую грусть и чувство вины: "Как же мама одна, как же я могу её бросить?" Теперь она смотрела на неё и видела просто семью. Прошлое, которое было, но не определяет будущее.
Телефон зазвонил. Мама.
— Лариса, как дела?
— Нормально. А у тебя?
— Да ничего. Ремонт закончили, ванная красивая получилась. Спасибо тебе.
Пауза. Обе не знали, что сказать дальше.
— Может, приедешь на выходных? Борщ сварю твой любимый.
— Мам, я приеду. Но не потому, что должна. А потому, что хочу.
— А в чём разница?
Лариса улыбнулась, глядя в окно, где загорались вечерние огни.
— Огромная, мам. Огромная разница.
После разговора села у окна с чашкой чая. Город жил своей жизнью, где-то играли свадьбы, где-то рождались дети, где-то люди ссорились и мирились. А она просто пила чай в своей маленькой квартире и была по-настоящему счастлива.
Первый раз в жизни.