Валентина замерла у двери кухни, прижав к груди стопку белья. Голоса доносились приглушённо, но каждое слово резало по сердцу острее ножа.
— Серёжа, ну сколько можно! — шипела невестка Ольга, стараясь говорить тише. — Твоя мать совсем от рук отбилась. То суп пересолила, то внука неправильно кормит. А вчера вообще... помнишь, что она Мишке сказала про школу?
Сергей молчал. Валентина слышала, как он возится с чайником, наливает воду. Всегда так делал, когда нервничал.
— Оля, не надо...
— Надо! — голос невестки становился всё настойчивее. — Она мешает нам жить! Постоянно лезет с советами, критикует, как я готовлю, как убираю. И эти её подруги, которые звонят в любое время! А про деньги я вообще молчу — пенсия копеечная, а ест за троих.
Валентина прикрыла глаза. Неужели она правда так много ест? Да она последний месяц почти ничего не покупала, только самое необходимое...
— Слушай, есть же дом престарелых на Садовой. Хороший, я узнавала. Там и питание нормальное, и уход, и люди её возраста. Ей будет лучше, поверь.
— Это мама, Оля...
— Твоя мама уже взрослая женщина! Она поймёт. Мы же не выбрасываем её на улицу, мы заботимся о том, чтобы ей было комфортно.
Валентина почувствовала, как ноги становятся ватными. Опёрлась о стену, стараясь дышать тише. Неужели вот так просто — взять и сдать? Как надоевшую вещь, от которой устали?
— Не знаю... — протянул Сергей. — Мне нужно подумать.
— Думай, конечно. Только долго не тяни. А то я уже не могу... нервы на пределе.
Валентина развернулась и побрела в свою комнату. Ноги словно чужие, не слушались. В голове звенело от этих слов: "дом престарелых", "мешает жить", "думай".
Она села на кровать и уставилась в окно. За стеклом медленно кружились первые осенние листья — жёлтые, коричневые, обречённые. Точь-в-точь как она.
Тридцать лет назад этот же Серёжа цеплялся за её юбку и плакал, когда она уходила на работу. Тридцать лет назад он говорил: "Мамочка, я тебя никому не отдам!" А теперь... теперь он думает.
Валентина сжала в руках полотенце и тихо, чтобы никто не услышал, заплакала.
Утро без лишних слов
Валентина проснулась в половине шестого, как всегда. Но сегодня не пошла готовить завтрак. Тихо, чтобы не скрипели половицы, достала из шкафа старый чемодан — тот самый, с которым когда-то ехала в молодости к Серёжиному отцу знакомиться.
Что брать с собой в новую жизнь? Фотографии — обязательно. Вот Серёжа в первом классе, беззубый и смешной. Вот выпускной. Свадьба... Она задержала взгляд на снимке — какими же счастливыми они выглядели тогда! Ольга в белом платье, а Серёжа... Серёжа смотрел на неё так нежно.
Платья много не нужно. Взяла тёплую кофту — ту, что сама связала, любимые тапочки и шкатулку с украшениями. Немного, но это её жизнь, уложенная в двадцать килограммов.
В коридоре послышались шаги. Сергей шёл в ванную — рано сегодня встал. Или не спал всю ночь? Валентина замерла, прислушиваясь. Интересно, о чём он думал до утра? О том, как сказать матери, что её больше здесь не ждут?
Через полчаса в квартире началось обычное утреннее движение. Ольга торопила Мишку собираться в школу, на кухне зазвенела посуда. А Валентина сидела на кровати с телефоном в руках и листала контакты. "Такси Комфорт" — помнила, что у них приличные машины.
— Алло? Мне нужна машина... да, на Ленина, дом пятнадцать... через час? Хорошо.
— Мам? — в дверь заглянул Сергей. Лицо осунувшееся, глаза красные. — Ты что так рано встала?
Валентина посмотрела на сына спокойно, без упрёка.
— Собираюсь.
— Куда собираюсь? — он вошёл, увидел чемодан. — Мам, что происходит?
— Ты же сказал, что подумаешь. Вот я и решила не ждать.
Сергей побледнел.
— Мам, я ещё не решил... мне нужно время...
— Время? — Валентина встала, застегнула чемодан. — Серёжа, милый, некоторые решения не нужно принимать долго. Я уже всё поняла.
— Но мам...
— Ты думай, сынок. А я вызову такси.
Она взяла сумочку, поправила волосы перед зеркалом. В отражении увидела растерянное лицо сына.
— Я не хочу, чтобы ты мучился, — сказала тихо. — Это моё решение.
Дорога в никуда
Жёлтое такси остановилось ровно в девять. Валентина выглянула в окно — молодой водитель, аккуратный, машина чистая. Хорошо. Не хотелось, чтобы последняя поездка из родного дома оказалась неприятной.
Она взяла чемодан — оказался тяжелее, чем казалось. Или руки стали слабее? В коридоре никого не было. Ольга увозила Мишку в школу, а Сергей... Сергей стоял в кухне и пил кофе, глядя в окно.
Валентина надела пальто, взглянула в зеркало. Седые волосы аккуратно убраны, губы накрашены светлой помадой. Достойно. Пусть запомнят её именно такой.
— Серёжа, я поехала.
Он обернулся, кофейная чашка дрогнула в руках.
— Мам, давай ещё поговорим... может, не надо торопиться?
— Не надо, сынок. Всё правильно.
Она подошла, поцеловала его в щёку. Он пах тем же одеколоном, что покупал ещё в институте. Её мальчик... который больше не мальчик.
— Береги себя. И Ольгу береги, и Мишку. Хорошая у тебя семья.
Сергей вдруг схватил её за руку.
— Мам, я не хотел... мы просто...
— Я знаю, что ты не хотел. Поэтому и ухожу сама.
Валентина аккуратно высвободила руку, взяла чемодан и направилась к двери. В спину слышала, как он быстро идёт следом, но не остановилась.
Водитель оказался вежливым — сам взял чемодан, открыл дверь. Валентина села, пристегнулась и только тогда посмотрела наверх. В окне кухни стоял Сергей. Смотрел на неё, но руки не поднял, не помахал.
— Куда едем? — спросил водитель.
— На Садовую, двадцать три. Дом престарелых.
— Родственника навестить?
Валентина усмехнулась.
— Себя устроить.
Машина тронулась, и Валентина закрыла глаза. Не хотелось смотреть на знакомые дворы, на магазин, где покупала продукты, на остановку, где ждала автобус на работу. Всё это теперь часть прошлой жизни.
А впереди... впереди пока ничего не было видно. Только дорога, которая увозила её всё дальше от дома, который больше не был домом.
Тишина нового дома
Два месяца прошли незаметно. Валентина привыкла к размеренной жизни дома престарелых — завтрак в восемь, прогулка в десять, обед в час. Поначалу казалось странным, что время расписано по минутам, но потом поняла — так проще. Не нужно думать, что делать дальше.
Сегодня она сидела в общей комнате и вязала носки. Не для кого-то конкретного — просто вязала, потому что руки привыкли к работе. Рядом дремала Антонина Васильевна, её соседка по комнате. Маленькая, сухонькая, с острым языком, но доброй душой.
— Валя, а ты всё о сыне думаешь? — неожиданно открыла глаза Антонина Васильевна.
— Почему вы так решили?
— Да по лицу видно. Вязать-то вязешь, а глаза грустные.
Валентина отложила спицы. За окном медленно падал снег — первый в этом году. Красиво... и почему-то не грустно.
— Не думаю. Отпустила уже.
— А он приезжал?
— Раз приезжал. В первую неделю.
Валентина вспомнила тот день. Сергей явился взволнованный, с цветами и фруктами. Говорил что-то о том, что они всё неправильно поняли, что он никогда не хотел... Валентина слушала спокойно и думала: "Зачем он мучается? Всё уже решено."
— И что сказала?
— Сказала, что мне здесь хорошо. Что не нужно себя винить.
— А ему хорошо без тебя?
Валентина пожала плечами. Откуда ей знать? Наверное, хорошо. Ольга больше не нервничает, Миша растёт спокойно, никто не критикует еду и не даёт ненужных советов.
— Антонина Васильевна, а вы жалеете, что сюда попали?
— Сначала жалела. Дочка привезла, плакала, обещала навещать каждую неделю. Первый месяц и правда навещала. Потом реже... а сейчас вот уже полгода не видела её.
— И не обижаетесь?
— А зачем? Своя жизнь у неё, свои заботы. Дети вырастают и улетают — это нормально. Только мы, старые дуры, всё никак понять не можем.
Валентина кивнула. В этих словах была простая и горькая правда. Дети вырастают и строят свои семьи. А родители должны понимать и не мешать.
— Зато здесь покой, — добавила Антонина Васильевна. — Никого не раздражаю, ни на кого не злюсь. Свободна.
Свободна... Валентина раньше не думала об этом так. Но ведь правда — она свободна. Может читать, когда хочет, может молчать целый день, может вязать до поздней ночи. Никто не ждёт от неё ужина к определённому времени, никто не просит посидеть с внуком.
Прощение без слов
Валентина сразу узнала его шаги в коридоре — быстрые, неровные, какими Сергей ходил в детстве, когда волновался. Она отложила книжку и поправила волосы. Антонина Васильевна тактично исчезла — старая женщина понимала без слов.
— Мам...
Он остановился в дверях, неловко держа в руках пакет с гостинцами. Исхудал, под глазами тёмные круги. Валентина поднялась навстречу.
— Серёжа, проходи. Садись.
Он прошёл, сел на край кровати, положил пакет рядом.
— Мам, я... я пришёл забрать тебя домой.
Валентина покачала головой.
— Зачем?
— Как зачем? Ты моя мать! Я был дураком... Ольга тоже понимает теперь... мы всё обдумали...
— И что обдумали?
— Что поступили неправильно. Что семья — это святое. Что нельзя вот так...
Валентина села рядом с сыном, взяла его руку.
— Серёжа, милый, ты ни в чём не виноват.
— Как не виноват? Я же слушал эти разговоры... думал...
— Ты думал о своей семье. Это правильно.
Сергей вдруг заплакал — тихо, как плачут взрослые мужчины, когда им стыдно за слёзы.
— Мам, прости меня. Я не хотел, чтобы ты думала... чтобы ты чувствовала себя лишней.
— Я не чувствую себя лишней, — Валентина говорила спокойно, поглаживая сына по руке. — Я чувствую себя свободной.
— Как свободной? Ты же здесь одна...
— Я не одна. Здесь много людей моего возраста. Мы понимаем друг друга без слов.
Сергей поднял голову, посмотрел на мать.
— Но это же не дом...
— А что такое дом, Серёжа? Место, где тебя ждут? Где тебе рады? Где ты не мешаешь?
Он замолчал.
— Мне здесь хорошо, — продолжала Валентина. — Я не чувствую себя обузой. Не слышу разговоров о том, сколько я ем и много ли трачу. Понимаешь?
— Мам, я же не знал, что ты слышала...
— Хорошо, что слышала. Иначе мы бы все мучились дальше.
Валентина встала, подошла к окну. За стеклом кружился снег, и двор казался сказочным.
— Серёжа, я не сержусь. И не обижаюсь. Ты взрослый мужчина, у тебя своя семья. Тебе нужно думать о жене и сыне, а не о старой матери.
— Но ты не старая...
— Старая, милый. И это нормально. Я прожила свою жизнь, вырастила тебя, порадовалась внуку. Теперь ваша очередь жить.
Сергей подошёл сзади, обнял мать.
— Я буду навещать. Каждую неделю.
— Навещай, когда захочется. Без принуждения.
Они стояли у окна, и Валентина чувствовала, как с плеч сына спадает тяжесть вины. Хорошо. Пусть живёт спокойно.