Телефон зазвонил в тот момент, когда Лариса как раз вытирала руки кухонным полотенцем после мытья посуды. Номер незнакомый, длинный — казённый какой-то.
— Алло? — осторожно ответила она.
— Здравствуйте, это дом престарелых «Вечерний сад». Вы Лариса Петровна Комарова?
У неё в груди что-то оборвалось. Дом престарелых? При чём тут она?
— Да, это я... А что случилось?
— К нам поступила ваша мать, Галина Ивановна Комарова. Вы указаны как контактное лицо. Нужно приехать, оформить документы...
— Простите, но какая-то ошибка! — Лариса схватилась за спинку стула. — Я свою мать никуда не определяла! Она живёт дома, у меня... То есть мы вместе...
— Секундочку, — послышался шорох бумаг. — Здесь написано, что привёз её сын, Максим Дмитриевич. Со всеми справками. Медицинское заключение о деменции, согласие на размещение...
— Максим?! — выдохнула Лариса. — Мой сын?
— Да, всё правильно оформлено. Но нам нужно с вами встретиться, есть вопросы по уходу, лекарствам...
Лариса положила трубку дрожащими руками и тут же схватила её снова, набирая номер сына.
— Мам, привет, — голос Максима звучал спокойно, даже как-то облегчённо.
— Максим, что ты наделал?! Мне звонили из какого-то интерната! Говорят, ты туда бабушку...
— Отвёз, да. Пора было, мам.
— Как пора?! — голос Ларисы сорвался на крик. — Ты с ума сошёл? Она же моя мать!
— Именно поэтому я и сделал это сам, — тихо сказал Максим. — Знал, что ты никогда не решишься. А мучаться будешь дальше.
— Но я не давала согласия! Верни её немедленно!
— Мам, остановись. Сядь и послушай меня.
Лариса действительно опустилась на стул — ноги подкашивались.
— Бабушка уже полгода не узнаёт тебя каждое утро. Спрашивает, кто ты такая и что делаешь в её доме. Ты плачешь каждый день после таких разговоров с ней. Она забыла, как пользоваться плитой, но всё равно лезет готовить. На прошлой неделе чуть пожар не устроила.
— Но...
— Ты не спишь по ночам, потому что она встаёт и бродит по квартире. Ищет свою маму, которая умерла тридцать лет назад. Ты похудела на десять килограммов за эти месяцы.
Лариса молчала. Слёзы катились по щекам.
— Мам, а помнишь, что она тебе говорила, когда была здоровая?
— Максим, не надо...
— «Лариска, ты никчёмная. Руки у тебя не из того места растут». «Опять всё испортила, пустое место». «Лучше бы тебя не рожала». Помнишь?
— Хватит! — крикнула Лариса.
— Я помню каждое её слово. Потому что видел, как ты плачешь после них. И сейчас, когда она больна, ты всё равно стараешься ей угодить. Варишь её любимый борщ, покупаешь конфеты, которые она раньше обожала. А она даже не понимает, кто ты.
Лариса вытерла глаза рукавом.
— Где она сейчас?
— В хорошем месте. Там есть врачи, медсёстры. Другие бабушки, с которыми можно поговорить. Чистые палаты, нормальная еда. Ты можешь навещать её, когда захочешь.
— А если она меня спросит, почему я её бросила?
— Мам, — голос Максима стал мягче, — она уже не помнит, что у неё есть дочь.
После разговора Лариса долго сидела на кухне, глядя в пустоту. В квартире стояла непривычная тишина. Не слышно было маминого ворчания из комнаты, шарканья тапочек по коридору, звука включённого телевизора на полную громкость.
Она встала и заглянула в материнскую комнату. Кровать была аккуратно заправлена — наверное, Максим постарался убрать следы «переезда». На тумбочке стояли лекарства, которые мама часто забывала принимать. Рядом лежала стопка старых фотографий — Галина Ивановна в последнее время постоянно их перебирала, пытаясь вспомнить, кто эти люди.
Лариса взяла одну фотографию. Она сама, лет в двадцать пять, с маленьким Максимом на руках. Рядом мама — строгая, красивая, недовольная чем-то. Даже на фото было видно это вечное неодобрение в её глазах.
— Пустое место, — прошептала Лариса и отложила снимок.
Через час она уже ехала в автобусе к интернату. Билет до «Вечернего сада» стоил сорок рублей — смешная цена за путешествие в новую жизнь. Или в старые проблемы, она пока не знала.
В приёмной её встретила приятная женщина лет пятидесяти в белом халате.
— Лариса Петровна? Я заведующая, Ирина Сергеевна. Ваша мама уже освоилась, познакомилась с соседками по палате.
— Как она... перенесла переезд?
— Удивительно спокойно. Даже лучше, чем многие. Видимо, перемена обстановки её не испугала. При деменции это нормально — они быстро адаптируются, если окружение доброжелательное.
— А она... спрашивала обо мне?
Ирина Сергеевна внимательно посмотрела на Ларису.
— Нет, не спрашивала. Но это не значит ничего плохого. Просто она сейчас живёт в своём мире. Хотите увидеть её?
Лариса кивнула, хотя внутри всё сжалось от страха.
Палата оказалась светлой, с большими окнами и тремя кроватями. У средней сидела её мать — растерянная, в незнакомой домашней одежде, которую, видимо, привёз Максим.
— Мама? — тихо позвала Лариса.
Галина Ивановна подняла голову и долго всматривалась в дочь.
— А вы кто? — спросила она с подозрением. — Медсестра новая?
— Я... — Лариса запнулась. — Лариса. Твоя дочь.
— Дочь? — мама нахмурилась. — У меня нет дочери. Была, да сплыла. Неблагодарная какая-то попалась.
Каждое слово било как пощёчина, но Лариса заставила себя улыбнуться.
— Может, я на неё похожа?
— Может быть, — равнодушно пожала плечами Галина Ивановна. — Только зачем мне это? Она меня никогда не любила. Одни проблемы от неё были.
Ирина Сергеевна тронула Ларису за плечо.
— Пойдёмте, поговорим в кабинете.
В коридоре они встретили Максима. Он сидел на скамейке, нервно теребя телефон в руках.
— Как она? — сразу спросил сын.
— Меня не узнала, — глухо ответила Лариса. — Сказала, что дочери у неё нет.
— Мам... — Максим встал и обнял её. — Не принимай близко к сердцу. Это болезнь говорит.
— А раньше что говорило? — горько усмехнулась Лариса. — Тоже болезнь?
В кабинете заведующей они обсуждали лекарства, режим дня, оплату. Двадцать восемь тысяч в месяц — немалые деньги, но Максим сразу сказал, что возьмёт расходы на себя.
— Мам, у тебя есть право жить спокойно, — сказал он, когда они вышли из интерната. — Ты отдала ей сорок лет своей жизни. Сорок лет терпела упрёки, унижения, претензии.
— Она меня растила...
— Она тебя ломала! — резко перебил Максим. — Помнишь, как я в детстве рисовал тебе открытки на день рождения? А она говорила: «Что ты маме подарки даришь, она и так знает, что ты её любишь. А вот бабушке никто ничего не дарит». И ты отдавала ей мои рисунки.
Лариса остановилась посреди тротуара.
— Ты помнишь это?
— Помню всё. Как она при гостях рассказывала, какая ты неряха. Как жаловалась соседкам, что дочь выросла бестолковая. Как ты извинялась перед ней за каждый свой шаг.
— Но она же моя мать...
— И что? Это даёт ей право калечить тебе душу? Мам, ты всю жизнь пытаешься заслужить её любовь. А её просто нет. Не было никогда.
Они молча дошли до остановки. Автобус долго не ехал, и Лариса вспоминала.
Вспоминала, как в школе получила грамоту за сочинение, прибежала домой радостная. А мама сказала: «Подумаешь, бумажка. Лучше бы по математике подтянулась».
Вспоминала свадьбу. Как мама всё утро ворчала, что платье сидит не так, причёска кривая, и вообще жених не очень. А после свадьбы рассказывала всем, что дочь удачно вышла замуж исключительно благодаря её воспитанию.
Вспоминала рождение Максима. Как мама увидела внука и первое, что сказала: «Худой какой-то. Ты, наверное, плохо питалась во время беременности».
Вспоминала развод. Как мама заявила: «Ну конечно, не смогла семью сохранить. Всегда знала, что ты ни на что не способна».
— Мам, ты плачешь, — тихо сказал Максим.
Лариса вытерла лицо. Плакала, не замечая.
— Знаешь, что самое страшное? — прошептала она. — Я до сих пор жду от неё хоть одного доброго слова. До сих пор думаю, что, может быть, если я буду очень стараться...
— Хватит, — жёстко сказал Максим. — Хватит себя мучить.
Автобус подошёл почти пустой. Они сели на задние места.
— А помнишь мой выпускной? — спросила Лариса. — Ты тогда маленький был, наверное, не помнишь.
— Помню. Бабушка сказала, что аттестат у тебя так себе, и в институт ты всё равно не поступишь.
— А я поступила. В педагогический. На бюджет.
— И что она сказала?
— «Учительша из тебя никакая. Дети тебя есть будут». А потом, когда я стала завучем, говорила всем, что дочь у неё успешная, карьеру делает.
— Классический абьюз, — устало сказал Максим. — Я читал об этом. Сначала унижают, потом присваивают твои достижения.
— Откуда ты знаешь такие слова?
— Я к психологу ходил, мам. Два года назад, когда понял, что повторяю бабушкины паттерны с женой. Чуть семью не разрушил.
Лариса повернулась к сыну.
— Ты не рассказывал...
— А что рассказывать? Что я орал на Катю за каждую мелочь? Что критиковал её готовку, уборку, воспитание детей? Точно так же, как бабушка на тебя орала.
— Максим...
— Психолог объяснил: это передаётся из поколения в поколение. Бабушку, наверное, тоже ломали в детстве. Потом она тебя. Потом я чуть Катю не сломал. А ты сейчас себя добиваешь этим чувством вины.
Лариса смотрела в окно на проплывающие мимо дома.
— Но как я могу её бросить? Она же больная, беззащитная...
— Ты её не бросаешь. Ты просто перестаёшь убивать себя ради неё. В интернате о ней позаботятся лучше, чем ты могла бы дома. У тебя нет медицинского образования, нет сил на круглосуточный уход.
— А вдруг ей там плохо?
— Мам, ей везде будет плохо. Потому что она больна. И это не твоя вина, и не твоя ответственность её вылечить.
Они выходили на её остановке, когда Максим вдруг сказал:
— А знаешь, что она мне говорила обо мне, когда я был маленький?
— Что?
— «Смотри, не вырастай таким же бестолковым, как твоя мать». При тебе. Ты помнишь?
Лариса остановилась как вкопанная.
— Помню, — прошептала она. — Я тогда ушла на кухню и плакала над картошкой.
— А я подумал: если мама плачет, значит, бабушка права. Значит, мама и правда плохая.
— Максим...
— Мне понадобилось тридцать лет, чтобы понять: бабушка была не права. Ты прекрасная мать. Ты любишь, поддерживаешь, помогаешь. Ты никогда не говорила мне гадости. Никогда не унижала.
— Но я же не смогла защитить тебя от её слов...
— Потому что сама была ребёнком. Сломанным, запуганным ребёнком в теле взрослой женщины.
Дома Лариса села в мамино кресло и впервые за много месяцев почувствовала тишину. Не тревожную, не пугающую. Просто тишину.
В холодильнике лежал борщ, который она вчера сварила для мамы. Галина Ивановна так и не попробовала — забыла, что хотела есть.
Лариса достала кастрюлю, разогрела тарелку и съела сама. Борщ был вкусный.
Через неделю Лариса снова поехала в интернат. Не потому, что очень хотелось — просто совесть не давала покоя. «А вдруг мама спрашивает, где я? Вдруг ждёт?»
Ирина Сергеевна встретила её в холле.
— Как дела у мамы? — спросила Лариса.
— По-разному. Вчера весь день искала свою маму. Плакала, что её бросили. А сегодня утром спросила медсестру, когда же она наконец поедет домой к мужу. Ваш отец умер пятнадцать лет назад?
— Да...
— Для неё он всё ещё жив. Время для больных деменцией — как рваная плёнка. Прошлое и настоящее перемешиваются.
— А обо мне... спрашивала?
— Вы знаете, — заведующая помолчала, — она несколько раз упоминала какую-то Лариску. Не очень лестно, честно говоря.
— Что именно говорила?
— Жаловалась, что та её не навещает. Называла неблагодарной.
Сердце у Ларисы сжалось.
— Значит, помнит...
— Лариса Петровна, не стоит воспринимать это буквально. У больных деменцией очень сильны негативные воспоминания. Они помнят обиды, которых не было, злятся на людей, которые им только добро делали. А хорошее забывают первым.
Галина Ивановна сидела в общей комнате перед телевизором. По экрану шла какая-то старая мелодрама, но мама смотрела в пустоту.
— Мама, — тихо позвала Лариса.
Галина Ивановна медленно повернула голову. Несколько секунд изучала дочь, словно пытаясь вспомнить.
— А, это ты, — равнодушно сказала она. — Пришла наконец.
— Как ты себя чувствуешь?
— Как должна чувствовать? Бросили меня в каком-то доме. Чужие люди, чужие стены. А дочь моя где? Небось дома сидит, радуется.
— Мама, я же вот, пришла к тебе...
— Ты? — Галина Ивановна прищурилась. — Да ты же не моя дочь. Моя дочь красивая была, а ты... обычная какая-то.
Лариса села рядом на стул.
— Хочешь, я тебе фотографии принесу? Наши старые, семейные?
— Зачем мне чужие фотографии? — раздражённо отмахнулась мама. — Лучше скажи, где моя Лариска? Почему не приходит?
— Я и есть Лариса, мама.
— Не ври мне! Лариска молодая, а ты старая. И вообще, кто тебе разрешил меня мамой называть?
Что-то внутри Ларисы начало разрушаться. Не сердиться, не обижаться — просто рушиться, как карточный домик.
— Хорошо, — спокойно сказала она. — Меня зовут Лариса. Я просто навещаю вас.
— Вот так лучше. А то все тут норовят родственниками притвориться. Думают, я дура что ли.
Галина Ивановна снова уставилась в телевизор.
— А скажи, — вдруг спросила она, не поворачивая головы, — ты мою дочку знала?
— Знала.
— И какая она была?
Лариса долго молчала. В голове мелькали возможные ответы: «хорошая», «заботливая», «любящая»...
— Не знаю, — честно сказала она наконец. — Наверное, обычная.
— Обычная? — мама повернулась к ней с интересом. — А я всегда говорила — пустое место. Ни рыба, ни мясо. Руки не из того места растут, голова дырявая.
— Почему вы так о ней говорите?
— А потому что правда это. Всю жизнь мне одни расстройства приносила. То двойку в школе принесёт, то мальчикам головы поворачивать начнёт. А уж как замуж вышла — так вообще обнаглела. Думала, теперь независимая стала.
— А может быть, она просто хотела жить своей жизнью?
— Какой такой своей? — фыркнула Галина Ивановна. — Дочь должна о матери заботиться. А эта только о себе думала. Вот и бросила меня в итоге.
— Она вас не бросала. Она сорок лет с вами прожила.
— Сорок лет мучила меня, ты хочешь сказать? Вечно недовольная, вечно слёзы размазывает. И готовить толком не умела, и убираться. Одни претензии от неё были.
Лариса встала.
— Мне пора идти.
— Иди, иди. Только если встретишь мою Лариску, передай ей — пусть приходит. Хочу ей кое-что сказать.
— Что именно?
Галина Ивановна задумалась, глядя в потолок.
— А что... что я хотела сказать? — растерянно пробормотала она. — Забыла. Что-то важное было... про неё...
Она снова повернулась к телевизору.
— Ты ведь всегда была такая... ни о чём, — вдруг сказала она, глядя на экран. — Пустое место.
И тут же забыла, что говорила.
Лариса стояла и смотрела на эту растерянную старую женщину, которая её родила и сломала. Ждала боли, слёз, обиды. Но не было ничего. Просто пустота там, где раньше жила вина.
— До свидания, — сказала она.
— До свидания, — равнодушно ответила мама, не оборачиваясь.
В коридоре Ларису ждал Максим.
— Слышал? — спросила она.
— Слышал. Как ты?
— Странно... — Лариса покачала головой. — Мне не больно. Совсем не больно.
— Это хорошо.
— Она же больная. Может, не стоит принимать её слова всерьёз?
— Мам, — Максим взял её под руку, — она говорила тебе то же самое тридцать лет назад. И двадцать. И десять. Когда была абсолютно здоровой.
Они вышли на улицу. Светило солнце, пахло осенними листьями.
— Знаешь, что я поняла? — сказала Лариса. — Я всю жизнь ждала, что она скажет: «Лариса, ты хорошая дочь. Я тебя люблю». А она не скажет. Никогда. Ни здоровая, ни больная.
— И что теперь?
— А теперь... — Лариса остановилась и глубоко вдохнула. — Теперь я сама себе это скажу.
Максим улыбнулся и обнял её.
— Лариса, ты хорошая мать, — сказал он. — И я тебя люблю.
— Спасибо, сынок.
Они шли к остановке, и Лариса впервые за много лет чувствовала себя лёгкой. Словно сбросила с плеч невидимый, но тяжёлый груз.
У неё больше не было матери, которая её не любила.
У неё просто не было матери.
И это было... нормально.
Три месяца спустя Лариса стояла посреди маминой комнаты с банкой краски в руках. Стены она решила перекрасить в светло-жёлтый — цвет, который всегда нравился ей самой, а маме казался «вызывающим».
— Жёлтые стены — это для каких-то артистов, — говорила Галина Ивановна. — Нормальные люди клеят обои. Спокойные, нейтральные.
Теперь Лариса красила стены в жёлтый цвет и улыбалась.
Максим привёз новую мебель — письменный стол, удобное кресло, книжные полки. Комната превращалась в кабинет. Лариса записалась на курсы компьютерной грамотности, собиралась освоить интернет как следует.
— Зачем тебе это в твоём возрасте? — спросила бы мама. Но мамы здесь больше не было.
Телефон зазвонил, когда Лариса мыла кисточки.
— Лариса Петровна? Это из интерната. У вашей мамы воспаление лёгких, её увезли в больницу.
Сердце ёкнуло по привычке, но уже не так больно, как раньше.
— Серьёзно?
— Врачи борются. Но в её возрасте и с таким диагнозом... Вы приедете?
— Конечно, — ответила Лариса, хотя внутри не было паники, которая раньше накрывала при любых новостях о маме.
В больнице она просидела два часа в коридоре. Максим приехал сразу, как только она позвонила.
— Как думаешь, нужно что-то делать? — спросила она сына. — Может, в другую больницу перевести? Консилиум собрать?
— А ты хочешь это делать?
Лариса задумалась.
— Не знаю. Раньше бы металась, искала лучших врачей, тратила последние деньги на лечение. А сейчас... Сейчас я думаю: а она бы хотела всё это? Или лучше дать ей спокойно уйти?
— Антибиотики ей уже назначили. Что можно сделать — делают.
— А если не поможет?
— Тогда так тому и быть, — спокойно сказал Максим.
Галина Ивановна умерла через неделю, во сне. Лариса была рядом — не потому что чувствовала долг, а просто потому что так было правильно.
На похороны пришло человек двадцать — соседи, бывшие коллеги, дальние родственники. Многие подходили к Ларисе и говорили:
— Какая была замечательная женщина, ваша мама. Всегда такая принципиальная, строгая.
— Да, — отвечала Лариса. — Очень строгая.
— Небось тяжело вам без неё. Такая заботливая была.
— Очень тяжело, — соглашалась Лариса, и это была правда.
Только тяжело было не от потери, а от облегчения, которое стыдно признать.
После поминок, когда все разошлись, Максим помогал маме убирать со стола.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Свободной, — честно ответила Лариса. — И виноватой за то, что чувствую себя свободной.
— Это нормально.
— Ты думаешь?
— Знаю. Психолог говорил — после смерти токсичного родителя часто наступает облегчение. А потом вина за это облегчение. А потом принятие.
— А сколько это длится?
— У каждого по-разному. Главное — не застрять в чувстве вины.
Через месяц Лариса записалась в библиотечный клуб «Золотая осень». Читали классику, обсуждали, пили чай с печеньем. В первый раз, когда её попросили рассказать о себе, она растерялась.
— Я... я Лариса. Работала завучем в школе. Сын взрослый, живёт отдельно. Недавно мама ушла из жизни...
— Детей есть? — спросила руководительница клуба, приятная женщина лет шестидесяти.
— Сын один.
— Внуки?
— Двое. Мальчик и девочка.
— А хобби какие-то были?
Лариса задумалась. Хобби? Когда ей было до хобби? Работа, дом, мама, заботы...
— Не знаю, — честно призналась она. — Наверное, буду искать.
— Ищите, ищите! — воодушевилась руководительница. — В нашем возрасте самое время заняться собой.
«В нашем возрасте», — подумала Лариса. Ей было всего пятьдесят восемь. Впереди ещё лет двадцать, а то и больше. Целая жизнь.
Её жизнь.
Дома она села в жёлтой комнате, которая теперь была её кабинетом, взяла книгу и начала читать. За окном шёл мелкий осенний дождь, в комнате было тепло и тихо.
Никто не говорил ей, что она читает ерунду. Никто не требовал срочно приготовить борщ. Никто не упрекал её в том, что она пустое место.
Лариса открыла книгу на первой странице и впервые за много лет почувствовала себя кем-то. Не дочерью, не матерью, не учительницей.
Просто собой.
И это было прекрасно.
Подписывайтесь на канал, делитесь своими чувствами в комментариях и поддержите историю 👍
Эти истории понравились больше 1000 человек: