Утро выдалось пасмурным. Тяжелые тучи ползли по небу, обещая к обеду дождь. Галина стояла у плиты, помешивая овсянку, и прислушивалась к звукам, доносившимся из ванной, где Борис чистил зубы, напевая что-то себе под нос. Обычное утро. Обычные звуки. Но что-то неуловимо изменилось после вчерашнего разговора.
Вчера они разошлись по разным комнатам — Галина осталась в своей "студии", пытаясь хоть немного поработать над новым эскизом, а Борис ушел в гостиную смотреть телевизор. Потом молча поужинали и легли спать, не обсуждая произошедшее. Но тяжесть невысказанных слов висела между ними, делая воздух густым и трудным для дыхания.
— Кажется, сегодня дождь будет, — сказал Борис, входя на кухню и вытирая лицо полотенцем. — А я хотел на дачу съездить, помидоры подвязать надо, а то полегли все.
Галина кивнула, разливая овсянку по тарелкам:
— Возьми зонт тогда. И куртку непромокаемую.
Они сели завтракать, старательно поддерживая разговор о погоде, о соседях, о чем угодно, кроме вчерашнего. Но когда чай был допит и наступила тишина, Борис неожиданно произнес:
— Слушай, а может, ты не поедешь со мной сегодня на дачу?
Галина удивленно подняла глаза.
— В смысле, — торопливо продолжил он, — ты говорила, что хотела в Пушкинский музей сходить, на выставку эту... как ее... импрессионисты которые. Она ведь заканчивается скоро, ты все собиралась, но мы все никак.
— Да, — осторожно ответила Галина, не понимая, к чему он клонит.
— Так вот, — Борис старательно отводил глаза, — может, ты сегодня съездишь в музей, а я на дачу? Я быстро управлюсь и к вечеру вернусь. И ты как раз... ну, отдохнешь от меня.
Последние слова он произнес с неловкой, почти виноватой улыбкой.
Галина почувствовала, как внутри медленно разливается тепло. Такой простой жест — предложить провести день раздельно, дать друг другу пространство — но для Бориса это была настоящая революция.
— Да, пожалуй, так и сделаем, — просто ответила она, стараясь не показать, как сильно тронута. — Только ты осторожнее там, не надорвись с помидорами своими. И обед возьми, я котлеты в контейнер положу.
— Да ладно, я там перекушу чем-нибудь, — отмахнулся Борис. — Ты тоже поешь где-нибудь в кафе, не экономь.
Они разошлись собираться — Борис искал резиновые сапоги и рабочие перчатки, Галина доставала из шкафа давно не ношенное платье. В глубине души теплилось странное чувство — смесь легкой грусти, волнения и какого-то детского предвкушения.
***
Пушкинский музей встретил Галину прохладной тишиной и запахом времени. Она медленно шла по залам, рассматривая работы импрессионистов, ненадолго задерживаясь перед теми, что особенно трогали. Вот "Маки" Моне — буйство красного на фоне зелени, словно сама жизнь прорывается сквозь холст. А вот "Голубые танцовщицы" Дега — легкие, воздушные фигурки, застывшие в грациозном движении.
У картины Ренуара "Две сестры (На террасе)" она простояла особенно долго. Девушка в ярком платье и шляпке держит на коленях маленькую девочку — то ли сестру, то ли дочь. Обе они, нарисованные Ренуаром женщины, смотрят сквозь холст, будто видят что-то далеко за его краями — недоступное, но почему-то важное. Их лица… спокойны, задумчивы, словно вот-вот улыбнутся своим мыслям.
— Интересно, о чём они сейчас думают? — подумала Галина, когда глядела в эти загадочные, полупрозрачные глаза на картине. — О чём мечтают?
Наверное, им видится что-то впереди — то, что скрыто от остальных, только для них. Мне кажется, они смотрят сквозь время и холст… в то будущее, которое у них обязательно будет. И в этом будущем — всё возможно. Всё только начинается.
И оно для них светлое, хорошее… настоящее счастье.
И вдруг Галина поймала себя на удивительной тихой радости: в этот момент она полностью здесь, рядом с картинами, с собой самой. Никто не зовёт, не требует: “Галя, ты где?” Никаких обязанностей, ни единого вопроса, никакого напряжения — только она, тёплый зал, картины и покой.
Только она и картины, молчаливый диалог через века.
Странное ощущение свободы. И одновременно — легкий укол одиночества. Она поймала себя на том, что инстинктивно поворачивается, чтобы поделиться впечатлением, но рядом никого нет. Тридцать семь лет бок о бок, и вдруг — только ты и твои мысли.
После выставки Галина зашла в небольшое кафе неподалеку. Заказала чай и пирожное, открыла купленный в музейном магазине альбом с репродукциями. И снова ее накрыло это двойственное чувство — с одной стороны, абсолютная свобода выбирать, что делать, куда идти, сколько времени провести за чашкой чая. С другой — непривычная пустота рядом, словно отсутствовала часть ее самой.
"Надо будет рассказать Борису про эту выставку", — думала она, листая альбом. — "Ему бы понравился Писсарро с его городскими пейзажами. И, может быть, Сезанн...".
Мысль оборвалась на полуслове. А ведь Борис никогда не интересовался живописью. Он ходил с ней в музеи из вежливости, но явно скучал, торопился, то и дело поглядывал на часы. Почему же она так привыкла все с ним обсуждать? Почему не может просто насладиться тем, что интересно ей, без необходимости переводить это в слова, понятные мужу?
Галина допила чай и вышла на улицу. Дождь наконец-то стих, как будто уступил место солнцу — и вот уже из-за промытых облаков пробиваются тёплые лучи. Мокрый асфальт вдруг заиграл бликами, отражая свет, словно гигантское зеркало. Галя на мгновение задержалась у перехода, вдохнула влажный, свежий воздух — и поняла: домой ей пока не хочется.
– А почему бы и нет? – мелькнула шальная мысль. Центр города манил — всё вокруг казалось чуть другим, чуть праздничным после дождя. И вместо привычной спешки — шаг за шагом, не торопясь, она отправилась просто гулять. Просто быть.
Без плана, без цели — просто идти, куда глаза глядят.
***
Борис вернулся с дачи уставший, но довольный. Помидоры подвязаны, грядки прополоты, даже успел починить протекающий кран в летнем душе. Дом встретил его непривычной тишиной — Галина еще не вернулась.
Он принял душ, поставил чайник и сел на кухне, глядя в окно. День без Гали выдался странным. С одной стороны, свобода казалась почти странной — такой свежей, непривычной. Никто не окликал: «Ты кушать не забыла?», не просил: «Помоги, пожалуйста!», не прерывал мысли ненужной болтовней. Всё пространство принадлежит только ей. Захотела — работает. Захотела — просто сидит и мечтает. Можно наконец-то погрузиться в дело целиком, не оглядываясь на чужие заботы, не думая ни о чем, кроме своих задач и собственных мыслей.
С другой стороны... На даче, где они обычно проводили выходные вместе, ее отсутствие ощущалось физически. Словно в воздухе не хватало чего-то важного. Несколько раз Борис ловил себя на том, что оборачивается, собираясь что-то сказать, но рядом никого нет.
Звук поворачивающегося в замке ключа вырвал его из задумчивости. Галина вошла в дом, щеки горят после долгой прогулки — свежий воздух, ветер в волосах, и в руке пакет с приятной тяжестью сувениров из музея. Она неспешно расстегнула плащ, скинула туфли при входе.
— Привет, — бросила она, улыбаясь краем губ. — Я, честно говоря, думала, ты еще где-нибудь… Не ожидала тебя так рано застать дома.
— Уже час как дома, — ответил Борис. — Чайник поставил. Будешь?
— С удовольствием.
Она прошла на кухню, достала из шкафа чашки. Борис украдкой наблюдал за ней — та же Галя, его жена, с которой прожил почти всю сознательную жизнь. И одновременно — будто немного другая. Более оживленная, с каким-то внутренним светом, которого он давно не замечал.
— Как выставка? — спросил он, разливая чай.
— Потрясающая, — улыбнулась Галина. — Я даже альбом купила, посмотришь потом, если захочешь. А у тебя как дача?
— Нормально. Все сделал, что планировал.
Они сидели на кухне — старый знакомый стол, чашки с еще горячим чаем, привычное потрескивание светильника. Разговор тек неспешно, как будто сам по себе: пара слов о погоде, шутка про очередную пробку в городе, сухой рассказ о том, что случилось за день. Всё вроде бы как обычно, но под этими будничными репликами пряталось что-то новое. Что-то чуть-чуть настороженное и одновременно трогательное — будто они снова учились говорить друг с другом, как когда-то в начале… После долгого расставания — в одной квартире, но словно встретились заново.
Вдруг Борис отвел взгляд от ее лица, уставился в чай и выговорил не совсем уверенно, с хрипотцой:
— Знаешь… я тут сегодня на даче подумал… Мне было... странно как-то без тебя.
Галина подняла глаза, встречаясь с ним взглядом.
— Не то, чтобы плохо, — торопливо добавил он. — Просто... непривычно. И я понял, что, наверное, слишком привык всегда быть с тобой рядом. Настолько, что стал... ну, не замечать тебя. Как воздух, понимаешь? Он всегда есть, и мы его не замечаем, пока не начнем задыхаться.
Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, непривычные для его лексикона:
— После того, как я вышел на пенсию, мне стало... страшно, Галь. Раньше была работа, коллеги, какая-то постоянная суета. А потом вдруг — пустота. Дома тихо, делать нечего. И я стал бояться, что однажды останусь совсем один. Что ты тоже уйдешь... куда-то. Не физически, а...
— Я понимаю, — тихо сказала Галина, накрывая его руку своей. — Я тоже боялась. Только другого — что растворюсь в тебе полностью. Что во мне не останется... меня.
Они замолчали, глядя друг на друга через стол — так близко и одновременно так далеко.
— Я сегодня весь день думала, — продолжила Галина. — Помнишь, как мы познакомились? На танцах в клубе. Ты пригласил меня на вальс, а я отказала — сказала, что не танцую с теми, кто не представился.
Борис улыбнулся:
— А я так растерялся, что забыл, как меня зовут.
— И мы потом два часа проговорили у гардероба. И ты сказал, что никогда не встречал такую интересную девушку.
— Так и было, — кивнул Борис. — Ты была... яркая. Необычная.
Галина помолчала, собираясь с мыслями:
— Боря, мне нужно пространство — и физическое, и душевное — чтобы оставаться интересной. Для себя. И для тебя тоже. Когда у человека нет своего места, своего времени, своих увлечений — он сереет, тускнеет, становится... пустым.
Борис задумчиво покрутил чашку в руках:
— Я сегодня на даче тоже думал. И, знаешь, понял, что не так боюсь остаться один, как боюсь, что ты меня... перерастешь. Найдешь что-то интересное и уйдешь туда, где меня нет.
Он поднял на нее глаза, полные той же искренней боли, что и вчера:
— Я ведь человек простой, Галь. Работа, дом, дача. А ты всегда была более... тонкая, что ли. Музеи, книги, теперь вот рисование.
— Борис Анатольевич Кравцов, — Галина улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слезы, — я прожила с тобой тридцать семь лет. Неужели ты думаешь, что несколько часов в музее или за акварелью могут перевесить это?
Она сжала его руку:
— Я люблю тебя. Но для того, чтобы любить полноценно, мне нужно сначала быть собой. Целым человеком, а не придатком. Понимаешь?
Борис медленно кивнул:
— Понимаю. Наверное. Или учусь понимать.
За окном окончательно стемнело. Они сидели на кухне, держась за руки над столом, и неторопливо говорили, говорили, говорили…
Предыдущие части:
Вот и закончилась наша история о том, как не потерять любовь, замкнувшись в себе и предавшись обыденности. Очень интересно Ваше мнение, дорогие читатели, по этому поводу!
Спасибо Вам, дорогие читатели, за Ваши комментарии, за Ваши лайки и Ваши подписки!🙏💖✍