Галина выдавила на палитру яркие пятна красок и расправила лист бумаги на столе. Мягкое вечернее солнце заливало комнату теплым светом, создавая идеальное освещение для работы над новым натюрмортом. Сосредоточенно прикусив нижнюю губу, она поднесла кисть к бумаге и замерла, предвкушая то особое чувство, когда краска впервые касается белоснежного листа.
— Галь, ты не видела мою отвертку? Ту, с прорезиненной ручкой?
Дверь распахнулась без стука, и Борис, ее супруг вот уже тридцать семь лет, вошел в комнату, на ходу вытирая руки о полотенце. На его плече висели носки — один синий, другой черный — которые он тут же забросил на спинку стула.
— Борис, я же просила... — начала было Галина, но муж уже скрылся в недрах шкафа, продолжая бормотать что-то про отвертку и про то, что "она всегда лежит на втором ящике".
Кисть замерла в воздухе, так и не коснувшись бумаги. Галина прикрыла глаза и медленно вдохнула, досчитав до пяти. Выдох. Шорох в шкафу продолжался.
— Нашел! — торжественно объявил Борис, держа в руке отвертку, словно это был олимпийский факел. — Слушай, а что ты тут маляришь? Дай гляну...
Не дожидаясь ответа, он наклонился над столом, едва не опрокинув стакан с водой для кистей.
— Это яблоки? — спросил он, хотя на листе еще не было ни единого мазка. — Знаешь, лучше груши нарисуй. Или персики. Персики всегда интереснее смотрятся.
Галина молча смотрела на мужа, чувствуя, как где-то внутри нарастает волна — не гнева даже, а какой-то застарелой усталости.
— Я пока приду чайник разбирать, — продолжал Борис, не замечая ее взгляда. — У него там контакты окислились, кажется. Ты не против?
Не дожидаясь ответа, он вышел и через минуту вернулся с чайником, отверткой и коробкой инструментов. Расположился за соседним столиком, включил настольную лампу и погрузился в работу, весело насвистывая мелодию из "Служебного романа".
За окном медленно сгущались сумерки. Галина сидела неподвижно, глядя на нетронутый лист бумаги и слушая, как муж гремит инструментами. Этот маленький ритуал — вечернее рисование — был ее отдушиной последние полгода, с тех пор как она вышла на пенсию. Акварель стала для нее не просто хобби, а чем-то вроде медитации, способом разговора с самой собой. Раньше на это никогда не хватало времени — работа в библиотеке, дом, внуки... А теперь наконец появилась возможность. И что?
— Галь, подай мне пассатижи, а? Они в коробке должны быть, — голос Бориса вырвал ее из раздумий.
Она машинально протянула инструмент, наблюдая, как муж увлеченно копается в чайнике. Борис вышел на пенсию на три года раньше нее. И до сих пор будто никак не мог осознать: жизнь теперь другая. Непривычная. То лампочку вдруг поменяет — хотя она вроде только вчера новая была. То разобьет по ящикам инструменты заново — мол, все должно лежать по уму... Всё в движении, всё будто бы не просто так, а чтобы не дать пустоте поселиться в доме.
Вдруг, заварив чай, Борис замер, задумался — и не повернул головы, но голос прозвучал почти совсем юношеский:
— Знаешь, а я ведь в молодости рисовать хотел научиться. Правда. Даже в кружок ходил, при институте... Но, эх, как-то всё само собой забылось, утонуло в делах. Работа, семья, сама понимаешь... Может, мне тоже начать? Будем вместе малевать, а?
В его голосе звучала такая искренняя надежда, что Галина почувствовала укол совести за свое раздражение. В конце концов, он не хотел ничего плохого. Просто...
— Борь, — мягко начала она, — ты не мог бы чайник в кухне разобрать? Мне тут...
— Да там света нормального нет! — перебил он. — А тут лампа хорошая. Я быстро, ты даже не заметишь.
Галина посмотрела на часы — было уже восемь вечера. Еще полчаса, и придется убирать краски. День прошел, а она так и не начала рисовать.
Это повторялось уже не первую неделю. Сначала она не придавала этому значения — подумаешь, муж заходит, разговаривает. Семья все-таки. Но с каждым днем эти вторжения становились все более... обременительными. Борис заходил не просто поговорить — он приносил с собой свою жизнь, свои вещи, свои занятия, заполняя ее пространство, не спрашивая и не замечая, что ей это может мешать.
— Галь, смотри, как интересно получается, — он поднял разобранный чайник. — Видишь этот нагревательный элемент? На нем накипь образовалась. Надо будет уксусом почистить. Иди посмотри.
Галина отложила кисть, еще даже не начав рисовать, и подошла к мужу. Взглянула на чайник, кивнула.
— Интересно, — сказала она машинально. — Борь, я тут подумала...
Но договорить не успела — зазвонил телефон, и Борис, извинившись, пошел отвечать. Через несколько минут он вернулся, оживленный.
— Петрович звонил! Помнишь, мой коллега? Говорит, завтра на рыбалку собираются, зовут меня с ними. Не возражаешь?
Галина покачала головой, одновременно чувствуя и облегчение от перспективы провести день в одиночестве, и странное чувство вины за это облегчение.
— Конечно, поезжай. Тебе полезно будет развеяться.
— Вот и я так подумал! — обрадовался Борис. — Только мне нужно будет удочки проверить, я их в шкаф твой убрал, чтобы не мешались. Сейчас достану...
Галина наблюдала, как Борис в очередной раз исчезает с головой в недрах шкафа, и внутри у нее нарастало что-то нелепое, тревожное — словно она сама становится прозрачной. День за днем... всё ощутимее. Будто ее присутствие стирается, как мелок с доски. Вот еще недавно у нее здесь был свой уголок, укромный угол, а теперь — всё заселено чужими заботами, чужой суетой. Ее маленький мирок скукоживается, съеживается — ужимается до крошечной, почти невидимой точки... И что тогда? А вдруг наступит миг, когда она действительно исчезнет в своем же доме?
"Может, я просто эгоистка?" — подумала она, наблюдая, как Борис раскладывает снасти прямо на полу. — "Мы столько лет вместе, какие могут быть границы? Семья — это же...".
— Галь, глянь, не поржавел крючок? — Борис протянул ей снасть. — А то я без очков не вижу толком.
Она механически взяла удочку в руки, рассматривая крючок, и вдруг поймала свое отражение в оконном стекле — немолодая женщина с потухшим взглядом и кистью в одной руке, рыболовной снастью в другой. И что-то внутри нее дрогнуло, словно лопнула невидимая нить.
"Так нельзя", — подумала Галина с неожиданной ясностью. — "Так не должно быть". Но что с этим делать, она пока не знала.
Первые лучи солнца застали Галину у окна с чашкой чая. Она тихо вышла во двор, где уже ждала соседка Маргарита Степановна, подтянутая женщина с неизменной тростью.
— Ну что, как твои художества? — спросила Маргарита, когда Галина присела рядом и украдкой закурила свою утреннюю сигарету.
— Никак. Вчера весь вечер просидела над чистым листом.
— Опять Борис мешал? — проницательно заметила соседка.
Галина только вздохнула в ответ.
— Знаешь, — сказала Маргарита, глядя на пробуждающийся двор, — когда мой Петя вышел на пенсию, первые годы было невыносимо. Тебе нужно убежище, Галя. Место, где только ты и никого больше.
— Убежище?
— Да. Петя тогда увлекся столярничеством — весь балкон заставил станками. А я себе кладовку оборудовала. Крохотная, зато моя.
— У нас нет кладовки, — слабо улыбнулась Галина.
— Необязательно кладовка. Главное, чтобы было место, куда можно уйти и закрыть дверь. И чтобы было понятно: когда ты там — тебя трогать нельзя.
На кухне что-то загремело, и Галина вздрогнула.
— Борис проснулся. Пойду, а то будет волноваться.
— Галя, — Маргарита поймала ее за руку, — тебе сколько лет?
— Шестьдесят один.
— А ты как подросток, который боится, что мама узнает про сигареты. Поговори с ним. Скажи прямо, что тебе нужно время и место для себя.
***
— Галя! Где ты была? — Борис метался по квартире в тренировочных штанах. — Я проснулся, а тебя нет!
— Я во дворе сидела с Маргаритой, — спокойно ответила она. — Сейчас завтрак приготовлю.
— А предупредить? Я уже хотел в полицию звонить!
Галина удивленно взглянула на часы:
— Сейчас только половина седьмого. Я выходила на пятнадцать минут.
— А вдруг с тобой что-то случилось? Сердце прихватит, давление подскочит...
Он положил руку на ее плечо:
— Давай договоримся: ты всегда будешь говорить, куда идешь, и телефон брать. И вообще, зачем одной гулять? Давай вместе выходить. Я и размяться смогу, и за тобой присмотрю.
"Присмотрю" — как за ребенком или немощной старушкой. Галина почувствовала, как нарастает раздражение, но просто кивнула, готовя завтрак.
— Кстати, — продолжал Борис, — давай твой стол для рисования в гостиную перенесем. Там места больше, и мне удобнее будет с тобой разговаривать, когда телевизор смотрю. А то ты запрешься в комнате, и весь вечер один сиди.
Галина замерла с ножом в руке.
— Борь, мне нравится рисовать в тишине. В комнате.
— Да какая тишина, Галь? Мы же семья! В нашем возрасте надо всё вместе делать, каждую минуту ценить. Вон у Ковалевых — помнишь, она инсульт перенесла? А он ведь только в магазин отошел...
— Борис, мне нужно иногда побыть одной. Просто одной, понимаешь?
Лицо Бориса вытянулось, словно она сообщила о смертельной болезни.
— Одной? Зачем?
— Чтобы... — Галина запнулась, — чтобы побыть с собой. Порисовать, подумать.
— О чем думать-то? Мы всю жизнь вместе прожили, о чем можно думать, чего я не знаю?
Он заглянул ей в глаза:
— Галя, ты что, меня разлюбила?
И такая искренняя боль была в его взгляде, что у Галины перехватило дыхание.
— Конечно, нет, — тихо ответила она. — Я просто...
Договорить не удалось — зазвонил телефон.
Мы начинаем новую историю. Я надеюсь, она Вам понравится дорогие читатели!
Продолжение часть 2:
Продолжение чать 3 сегодня в 18:13 мск.
Оставляйте свои комментарии и ставьте лайки!🙏💖 Не забудьте подписаться!✍