С позволения Виктории Рыскиной, психолога и литератора из Петербурга, публикуем воспоминания ее бабушки, Ревекки Рыскиной. Это искреннее и глубокое повествование о детстве и родителях, еврейской жизни и подругах, о тяжелых 1920-х и эвакуации в Великую Отечественную войну. О послевоенном Ленинграде, невероятных лишениях и борьбе за жизнь дочери… «Когда я умру, это, наверное, сожгут», - написала она в одной из глав. Не сожгли. Благодаря внучке мемуары Ревекки увидели свет – они опубликованы на нескольких тематических порталах. Мы тоже не могли остаться в стороне и перепечатываем их слово в слово.
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Часть 2. Жизнь довоенная. 1924–1930 годы
Часть 3. Война. Эвакуация. 1939–1943 годы
Часть 4. Грузия. Реэвакуация. Евпатория. 1943–1946 годы
Глава 1. Ленинград послевоенный. О Мотике Райскине
Декабрь тысяча девятьсот сорок пятого года.
Поезд прибыл вечером на Московский вокзал. Было холодно, шел снег. На душе тоскливо!
Родителей мужа уже не было, голод поглотил их, и нас уже никто не ждал в Ленинграде. Предстояло много трудностей, это я отлично понимала.
Встретил нас Мотик Райскин по просьбе мужа. Были они друзьями детства. Мотик пришел с женой Розой. Ее я не знала. Познакомились они в госпитале и соединили свои судьбы. Мотик был ранен, долго лежал в госпитале. Рука была изуродована и плохо сгибалась.
До войны мы часто бывали у Мотика на Надеждинской улице. Семья была большая и очень гостеприимная. Мать – маленькая седая добрая, приветливая женщина, хорошая хозяйка. На столе всегда была рыба в разных вариантах: фаршированная, заливная, жареная, в томатном соусе и других видах. Было у них четыре сына и одна дочь Симочка. Все парни воевали: один (Абрам) погиб, остальные вернулись, но мать не застала – умерла в блокаду от голода. Сохранилась фотография: мы у них в гостях за накрытым столом. Все на еврейский лад.
Глава 2. Первые трудные шаги
Несмотря на житейские трудности, семья Райскиных встретила нас довольно дружелюбно.
В тот же вечер, собрав кое-какое бельишко, мы пошли в баню отмывать дорожную грязь. Бани работали плохо, и их было мало. Пошли на Пушкинскую. Долго стояли в очереди. Дети истомились, замерзли, в особенности Элочка. К сожалению, это надо было сделать немедленно, мы были в чужом доме.
До сих пор помню эту «баню». С трудом добрались поздно вечером к Райскиным. Сын нес сестру на загривке. Боялась, чтобы не простудились, но все обошлось благополучно.
Первый день мы были на положении гостей, отдыхали. Потом, оставив у них детей, отправилась с Матвеем на нашу довоенную квартиру. Я торопилась. Не хотела стеснять людей и есть их хлеб. Надо было обосновываться. Отправляться восвояси, как бы это тяжело не было.
Глава 3. Своя обитель
Домой шли пешком. Кругом развалины, следы бомбежек и пожаров. Улиц было не узнать, до чего они были завалены грудами камней, кирпичей. Кругом работали люди, очищая развалины, убирая мусор. Работали пленные немцы, отстраивали большой дом на углу Лиговского проспекта и Разъезжей улицы.
С трепетом подошла к своему дому на Звенигородской улице, дом 24–4. Было холодно – декабрь месяц – а на ногах босоножки. Поднялась по нашей черной лестнице с разрушенными ступеньками и поломанными перилами. Открыла дверь, почти не запертую, и переступила порог. Остолбенела. Описать мои чувства не могу. Трудно! Комната выглядела, как после погрома. Кругом крысиный помет. За что ни возьмись – всюду следы крысиных зубов. Потолки черные от копоти. В углу – маленькая железная печурка, труба которой вставлена в печную дверцу. Этим пользовались несчастные блокадники. Стекол не было, окна забиты фанерой. Шкаф пустой, только грязные тряпки, погрызенные крысами, - они тоже голодали.
Все было перерыто и взято все мало-мальски стояще. Швейной машины, патефона, конечно, не нашла. Кое-какая посуда в буфете от бывших сервизов. Уцелели подушки, оттоманка, шкаф, кровать. На деревянных вещах тоже следы крысиных зубов.
Туалет не работал: воды не было. Газ бездействовал.
Стояла и думала, с чего начать и как тут жить с детьми без дров, без воды и всего того, что нужно для жизни с ними в зимнее время.
Но, как говорится, глаза страшатся – руки делают. Постепенно навела маломальский порядок. Руки опухли от грязи и холодной воды, которую носила из дворовой прачечной. Вымыла полы, спалила весь этот грязный хлам, разобрала все, что можно было использовать, постирать. Нашла мужнины туфли и надела. Все же было теплее босоножек. Пыталась отмыть потолки от копоти, но из этой затеи ничего не вышло. Слишком высоки были потолки. Подвернулся стекольщик – старик-еврей. Он вставил нам стекла. Отдала я ему еврейские книги – молитвенники вместе с таласом. Все спалили родители, а эти священные книги не посмели – парадокс. Обещал старик снести все в синагогу.
С переездом долго не тянули. Привела детей в свою «обитель». Надо было приспосабливаться, хотя готовить было не на чем, хлеб приходилось покупать с рук, карточек пока не было.
Глава 4. Родственники
У мужа были две двоюродных сестры и брат со стороны отца, Басины. До войны мы бывали в гостях у старшей сестры – учительницы, с нею жили и старики. Дом был, как говорится, «полная чаша». Все в доме было аккуратно, на своих местах.
Вторая сестра, Соня, тоже учительница, жила на Петроградской стороне. Муж ее Виктор собирал марки. Коллекция была большая: марки, книги и разные сувениры; можно было часами рассматривать.
Брат был молод, попал в скверную историю, связанную с ежовщиной и ни за что был выслан с семьей далеко от дома, потом воевал, был реабилитирован. Война все списала. Итак, после войны все вернулись живые, стали ветеранами Отечественной войны, как и мой муж.
Будучи в Ленинграде, муж остановился у старшей сестры, Ривы Басиной. Стариков уже не было, до победы не дожили. Оставил он у них два чемодана с сухарями и еще кое-какими личными вещами (об этом он мне писал). Пошли мы с Мотиком на Мытницкую, где они жили, за чемоданами. Сухари нам были весьма кстати. Какова же была моя радость. Когда я нашла там солдатские сапоги моего размера. Тут же влезла в них и почувствовала себя неуязвимой для сырой ленинградской погоды. Дети ходили в самодельных строченных валенках с калошами.
Глава 5. Неудачная вылазка
В квартире у нас было сыро, холодно, голодно и неуютно. В один из дней, когда мерзнут дети и их лучше держать в постели под одеялом, не раз вспомнишь солнечную Евпаторию.
Решили как-то поехать к родственникам – к Ревекке Исааковне Басиной. Собрались. Туда доехали благополучно трамваем. Приняли нас доброжелательно. Дети поели, обогрелись.
У них все уже было налажено. Взрослые работали, дети, Лева и Вова, учились. Квартира была почти нормальной, хотя еще не ремонтировалась. После этих пяти страшных лет она сохранилась в удовлетворительном состоянии.
Снабдили нас картошкой и дали два полена для печурки. Вот, думали, благодать: затопим печурку, которой пользовались родители в дни блокады, будем греться, пока сварится картошка.
Тронулись в обратный путь под вечер. В одной руке – сетка с картошкой, под мышкой – сумочка, другой рукой держу дочь за руку. Сын перекинул через плечо два связанных полена.
Подошел трамвай, набитый людьми до отказа. Кое-как поднялись на ступеньку вагона, но в это время упала сумочка, где были документы, аттестат, деньги и тому подобное. Я соскочила с трамвая и бросилась за ней. Трамвай тронулся, и я упала вместе с картошкой на дорогу. Сын выпрыгнул за мной на ходу из трамвая. Дочь подняла такой крик, что трамвай остановили. Люди помогли мне встать и забраться обратно в вагон, а сын не успел, его подхватили вместе с палками и затащили на ходу. Наволновались, наплакались. Болела ушибленная голова, дрожали и ныли руки и ноги.
Кое-как добралась домой с испуганными детьми. Тут уж было не до печки и не до картошки. Забрались втроем в одну кровать, забылись тяжелым сном под всеми одеялами, которые были в доме. Утро вечера мудренее.
Настало утро, стали рубить эти палки, но они не хотели гореть. Дым валил в комнату под потолок, потому-то так все было закопчено в квартире. Мучались так бедные старики в блокаду, задыхаясь от дыма, холода и голода.
Глава 6. Добрый ангел. 1945 год
Страшно было жить в таких условиях. Ни газа, ни воды, ни керосина. Туалет не работал. Пользовались ведром, а потом носили на улицу в люк.
Лева все же пошел в школу, в пятый класс. Элочку отвели во второй. Девочка была слабенькая и все время простужалась. Оставляла ее на продленный день: там было теплее.
На наше счастье явился к нам наш «ангел-спаситель», Женя Цирульников. Он уже демобилизовался и работал в хозяйственном магазине. Он пришел в ужас от нашего житья-бытья и велел придти к нему за керосином. Керосин тоже был по карточкам. Я нашла нашу старую довоенную керосинку на антресолях. Все ее жалела выкинуть, а тут пригодилась. Поставили на детские саночки две банки, которые тоже были на антресолях и привезли керосин.
Свет не без добрых людей, как говорит пословица. У нас появился огонь-Прометей. Поставили керосинку в комнате. Стало теплее, веселее. Можно было сварить суп, чай и даже затеять постирушку. Жизнь немного наладилась.
Начала искать работу. Нужны были карточки на хлеб и продукты, а для этого надо было работать.
Глава 7. Новый год
Был канун 1946 года. То и дело встречались люди с ёлками, готовились к встрече Нового года. Жизнь продолжалась!
Мы даже не помышляли о елке. До войны мы ее украшали ежегодно, и на антресолях сохранились в запыленных коробках елочные игрушки.
Настроение у меня было пакостное: отца все еще не было, дров не было; мы были одни в отдельной квартире. Зайти было некуда – отвести душу. Всюду чужие! Холодно! И вдруг я повстречала довоенную знакомую, с которой мы встречались у наших друзей, Старобинских, Берту (так ее звали). Берта там часто бывала с маленькой дочуркой Полей и мужем Гришей. До чего же она была красива и проста! Я всегда восхищалась ее миловидностью и пикантностью. Теперь у нее появилась седина, но это нисколько не портило ее внешности. Муж Бертин погиб в первые дни войны, и она снова вышла замуж.
Встреча была очень бурной. Мы просто не могли придти в себя от восторга, что живы, что пережили это страшное время, что снова встретились.
Затащила она меня к себе, познакомила с нынешним мужем Гольдманом Абрамом, зубным техником. У него тоже была дочь, ровесница Поли. Мать умерла. Жили вчетвером. Бетя женщина была добрая и относилась к обеим девочкам одинаково. Это было ей не так легко, как я потом узнала. Не так легко воспитывать два разных характера, тем более, если девочка помнит свою родную мать.
Жили они совсем не далеко от нас, что меня очень радовало, но жилье было временное. Пока они жили около нас, мы туда часто заходили. Случайно у них оказалась лишняя елочка, и мне ее отдали. Ну и радости было, когда я ее притащила в наше убогое жилище! Стащили с антресолей игрушки, стали украшать; нашлись и лампочки. Забыли о холоде и до двенадцати часов не спали. Встретили Новый год втроем, без папки. Всю ночь горела керосинка.
В дальнейшем Гольдман (муж Бети) привел в порядок мои зубы, поставил мостики. За время войны зубы совсем пришли в негодность, хотя, будучи в Евпатории, я пыталась их лечить, посещая стоматологический кабинет.
Глава 8. «Попытка – не пытка»
Наступил и ушел своей дорогой в небытие 1946 год. У нас ничего не менялось. Все еще было трудно с обогревом, все еще носили воду из прачечной, где был кран с чистой водой, и в люк выносили грязную воду. Несмотря на все эти неурядицы. Надо было пытаться найти подходящую работу, чтобы «волк был сыт, и коза цела». Я все оттягивала: было страшно оставлять детей в таких условиях.
Мне нужна была работа поближе к дому, чтобы можно было в любую минуту навестить детей. Договорилась в домохозяйстве, там нужен был счетовод. Это вполне соответствовало моим потребностям.
Пришлось посетить бюро по распределению рабочей силы. В бюро с моей просьбой не посчитались, дали направление на 16-й хлебозавод, который находился на Лиговском проспекте. Это было н так далеко от Звенигородской, на которой мы жили.
Завод есть завод. От гудка до гудка, с шести часов утра. А дети???
Завод был во время войны законсервирован, и его надо было пустить в ход: чистить, мыть. Требовались рабочие, счетные работники до пуска завода должны были принимать участие в общем деле.
Уныло пришла домой, ничего не решив пока.
Глава 9. Гостья. 1946 год
Стук в дверь вывел меня из задумчивости (звонок не работал). Пришла девушка в военной форме с приветом от отца и посылочку принесла; в ней были сухари, сахар, сгущенка. Девушку уже демобилизовали, и она ехала домой через Ленинград. Зашла к нам по просьбе мужа. Служили они вместе в санитарном поезде.
Мы были рады гостье. Пили чай с гостинцами и слушали рассказы о войне и ее участие в ней, о раненых, которых она с подругами спасала и увозила в тыл. Еще несколько раз она заходила к нам, а потом уехала туда, где жили ее родители, о которых она ничего не знала.
Глава 10. Хлебозавод № 16
Делать было нечего, надо было приступать к работе. Нужны были продуктовые карточки. Жить было трудно. Решила и пошла!
Работа была очень трудная, а главное, одолевали домашние заботы. Домашнее неустройство меня волновало. Дочь все время болела и пропускала уроки. Дома было холодно, я оставляла ее одетую в кровати. Сын убегал в школу, а дочь оставалась одна. Сердце разрывалось от беспокойства за девочку.
За стенкой в бывшей нашей коммунальной квартире жила дворник Анна Кузьминична (в квартире Сергеевых). Взяла у нее кота и громкоговоритель, черную тарелку (нашего громкоговорителя дома не оказалось), чтобы дочери было не так скучно. Сама уходила чуть свет на работу. Было намного спокойней, когда я до работы отводила дочь в школу и оставляла до начала уроков на попечении уборщицы.
Трудное было время! Прошло много лет, но всего этого не забыть. Даже теперь, много лет спустя при воспоминании поднимается горечь и ноет сердце.
Завод восстанавливался! Надо было мыть окна, двери, чистить котлы, мыть полы, стены, лестницы и каждый уголок здания. Оформили меня бухгалтером, и пока завод не работал, делала все вместе со всеми. Часто в снегопад выходили чистить снег на Лиговском проспекте. После работы мчалась в школу в группу продленного дня - за дочкой. Сын уже был дома, ждал супа.
Глава 11. Жиличка. 1946 год
На заводе работала молодая девчонка Наташа. Жила она за городом. Зим была снежная, поезда ходили плохо, видимо, снегопады были тому причиной. Трудно ей было поспевать к звонку на завод. Я предложила ей пожить у нас, пока стоит холод, подумала, что будет легче управляться с домашними делами: поможет, да и веселее будет.
Несколько дней она пожила с нами; помогала отводить Элочку в школу, выносить в люк помои и приносить чистую воду. Но это продолжалось недолго: Наташа быстро сбежала, не выдержала нашего холода и режима жизни. Дома, наверное, было легче, теплее, хотя и далеко; да и мать рядом.
Опять мы остались одни, отец все еще не появлялся. До чего же было тяжело ждать и жить!
Глава 12. Тревоги… Тревоги… 1946 год
Дочь опять не пошла в школу, опять чувствовала себя плохо; болели ручки, была вялая, скучная. У нее была небольшая температура. Оставила ее в кровати в обществе кота Васьки, закутала, дала книги. Керосинку не зажигала, боялась: долго ли до беды? Кот сидел, мурлыкал. Хрипело радио. Из окон дуло, хотя стекла были вставлены и рамы по возможности заделаны.
Сын убежал в школу.
Ушла на завод с тяжелым сердцем. До обеда мыли полы, уже не в первый раз; без конца их намывали до блеска. Завод готовили к пуску. С обеда пошли убирать снег на заводском дворе. Вот тут я не выдержала и тайком убежала домой посмотреть на ребенка. Открыла ключом дверь. Какова же была моя боль, когда я застала ее плачущей, на полу в одних чулках у холодной керосинки, с лужей слез и соплей вокруг нее. Сколько же она простояла на холодном полу, что наплакала целую лужу? Чувствовало мое сердце! Схватила ее на руки, пытаясь согреть, плача вместе с ней горькими слезами.
Глава 13. Первые ленинградские радости. 1946 год
Город налаживал свою жизнь. Восстанавливали то, что разрушила эта безумная, страшная война. Дом за домом приходили в себя вместе с их жильцами. Наконец взялись и за наш дом. Круглые сутки работали водопроводчики. Отогрев трубы, пустили наконец воду, наладили туалет, подключили газ. Радости не было границ. Газовые конфорки пылали по целым дням. В квартире стало уютнее, хотя закопченные стены и потолки «наводили тень на белый день». Пробовала оттирать сажу, но из этого ничего не получалось хорошего. Оставалось ждать лучших времен. Главное, что мы надеялись на лучшее.
Отца все еще не было. Все самое трудное время мы были одни. Он был жив, и на том спасибо. Оставалось ждать, хотя терпение было на исходе.
Вернулся он только в апреле тысяча девятьсот сорок шестого года, когда все переболело, перестрадало, когда все житейские невзгоды были почти позади.
Глава 14. Вернулся. 1946 год
Встреча получилась какой-то будничной. Поздоровались, сын повис на шее, а дочь застеснялась и вовсе не подошла. Элочка плохо его помнила, мала была, когда расстались.
Наконец, половину житейских забот он принял на себя. Появились дрова, жарко запылала печь. Можно было, как до войны, погреться у открытой дверки, а после закрытия трубы прислониться спиной к теплой печке. Привезенные дрова распилили и сложили в сарае. Пришли маляры, побелили и оклеили квартиру.
Муж пошел на работу в торговую сеть (в хозяйственный магазин) После военной жизни на колесах ему трудно было привыкать к гражданской жизни: трудно было приспособиться к хлебному и продуктовому пайку, пить чай вприкуску, - а сахар давали только детям и то ограниченно. В армии было, видимо, сытнее, тем боле в санитарном поезде, где он служил в последнее время.
Глава 15. Еще одна радость
Придя как обычно на завод, я почувствовала запах свежего хлеба. Когда вернулся муж, меня отпустили на три дня, и за это время пустили завод. Меня встретили свежим батоном, который я тут же съела (теперь уже не верится, что можно съесть сразу целый батон и даже не один).
После запуска завода я работала в плановом отделе. Моя обязанность была учитывать припек хлеба, отражая результаты на доске соревнований по бригадам и сведения эти передавать по телефону в трест. Выходных я не имела. В воскресенье приходила на несколько часов высчитывать припек и передавать сводки в вышестоящие организации. За работу в выходные дни мне давали возможность вынести по пропуску пару батонов. Это было большое подспорье для семьи.
Завод, как умытый, блестел. В основном работали женщины, проделав колоссальную работу по пуску после консервации завода. Теперь все были в белых накрахмаленных халатах и шапочках; даже мы, счетные работники, ходили по всем цехам в белом за сведениями.
Любовалась слаженностью работы людей, печей, автоматов. Я смотрела, как в больших котлах выстаивается тесто и автоматы лопастями, как большими руками, месят его. Другие автоматы тесто делят по весу, и потом все идет в печь.
Наконец мы почувствовали себя сытыми, весь рабочий день жевали вперемешку с работой свежую булку с чаем и без него. Однажды мне дали пропуск для мужа; принесли из цеха булки, и он тоже наелся и даже пообедал в столовой. Выносить ничего было нельзя. Люди умудрялись выносить булку, у всех были семьи, дети. Если в проходной обнаруживали – увольняли и отдавали под суд. В стенах завода можно было кушать. В то время это было большим преимуществом. Игра стоила свеч.
Глава 16. Опять невзгоды
Настроение испортилось. Опять заболела Элочка. «Ревматическая атака». Это было ужасно. Болезнь продолжительная, с осложнениями на сердце, а лечить этот орган совсем не умели. Без конца давали аспирин, и я не помню, чтобы давали что-нибудь еще кроме «постельного режима». На этот раз положили в больницу. Я надеялась, что в лечебном заведении ее подлечат понадежней. Лежала Элочка в Педиатрическом институте на Выборгской стороне. Добираться туда было далеко, а ездить надо было ежедневно, кормить, ухаживать. Болели у не ручки, а сердце было все хуже и хуже. «Ревматизм разрушает сердце», - говорили врачи. От этих слов и мое сердце ныло от тревоги за девочку.
Было трудно управляться с заводскими строгостями, домашними заботами и уходом за ребенком. Я выбилась из сил, при этом сама была не совсем здорова, а ходить по врачам не имела времени. Сын тоже требовал внимания.
В это время наконец-то отменили карточную систему. Это была большая радость. Решила уйти с работы по семейным обстоятельствам, и пока дочь будет в больнице, не работать, ухаживать за ней и сыну уделять внимание.
Глава 17. Мои размышления о жизни, о сыне. 1947
«Жизнь прожить – не поле перейти!» За военное время я так свыклась с невзгодами, что, когда выпадало на мою долю хорошее, я не воспринимала это всерьез. Когда было трудно, я успокаивала себя: «Лишь бы хуже н было». Разговаривая с незнакомыми людьми, всегда слышу жалобы, и никто не говорит, что все отлично. У каждого что-нибудь н так, как ему хотелось бы. Чего только не услышишь в очередях или на скамейке в саду. Нет абсолютно, безупречно счастливых, у которых все «без сучка, без задоринки».
Жизнь – это сложная штука. Зачем все это? Продлить жизнь, как я понимаю, или оставить после себя следы на Земле? Но это дается не многим. Все это получается дорогой ценой, с большими трудностями. Говорят: «В муках человек рождается, живет, нелегко, в муках умирает». Легко ничто не дается. Все, конечно, от характера. Иные как-то легко живут, а я все воспринимала и воспринимаю остро, вечно душевно страдаю, даже если кто-то что-то мне не так сказал.
А с другой стороны поглядеть: дожили до победы, муж вернулся живой и даже невредимый, квартира осталась за нами цела. Не у всех это получилось без хлопот и нервов.
Вот родители погибли, его и мои, и мы не знаем, где их могилы; погибли мои сестры – молодые девушки, у которых все было впереди: жизнь, надежды, любовь, семья и дети, любимая работа. Чудом мы остались живы, благодаря отцу моему, который настаивал на эвакуации меня с детьми, хотя знал, что нам будет нелегко. Могло получиться иначе. Могли разделить участь родителей, сестер и всех евреев.
Так в бессонные ночи я рассуждала сама с собой, «раскладывала все по полочкам»: что хорошо, а где плохо, в какой момент я не уберегла ребенка, и кто знает, чем все это кончится. В войну я берегла по мере возможностей своих чад, боялась отлучиться от них даже на короткое время. Мы были одни в этом большом тревожном мире, где «человек человеку враг», и надеяться было не на кого.
Элочку немного подлечили. Дело шло к лету, и надо было вывозить детей на природу.
До сих пор мучает меня то, что упустила Левин талант к музыке. Об этом думать надо было раньше, с трёх – четырёх лет, но была Война. «Быть бы живым!» Когда приехали из эвакуации, и время было уже упущено, и обстоятельства не позволили. Впоследствии купили инструмент, но это уже ничего не дало, хотя он ходил на уроки. Теперь меня обвиняют, что я не сумела настоять, заставить. Бог свидетель, как это было трудно сделать, имея сыночка с таким упрямым и ленивым характером. Слух у него был отличный, он сочинял музыку к песням, потом остыл и перестал этим заниматься, а после женитьбы все пошло на убыль, и друзья разбежались.
Я все время виню себя! А где же был мой муж?
Он был равнодушен, хотя сам имел отличный слух и играл на гитаре, мандолине по слуху. После войны это тоже ушло в прошлое.
Молодость моего сына была заполнена событиями: у него было много друзей, он участвовал в самодеятельности при Доме культуры работников пищевой промышленности, и это у него здорово получалось. Роли были солидные, и руководитель был Соколов (артист со званием).
Глава 18. Вырица. 1947 год
Впервые после войны мы занялись простыми житейскими мирными делами: поехали с детьми к двоюродному брату мужа Арону в Вырицу. Поезда шли только до первой платформы; рельсы до третьей платформы были взорваны то ли немцами, то ли партизанами, и от первой платформы до третьей надо было идти пешком.
Вырица была оккупирована. У родителей жены брата – Нади в Вырице до войны был большой дом. Фашисты его взорвали, а обитателей увезли вместе со всем еврейским населением поселка и уничтожили. Осталась маленькая времянка, в которой мы и поселились вместе с Надеждой Львовной и ее детьми, Валей и Семой. Муж остался домовничать и работать.
Тепло набирало силу. Все зеленело, звенело и пело. Были белые ночи, и это было чудесно. Ходили за грибами, купались в реке Оредежи. Варили кашу, свекольник, картошку с грибами. Огород был засеян.
Тут и там были следы развалин от бомбежек. Домики были далеко друг от друга, людей было мало, и казалось, что мы совсем одни в лесу. Поздно засиживались, рассказывая друг другу, что пришлось пережить за время войны. На долю Нади выпало много того, что не опишешь простыми словами, это другая повесть. Чего только не выносила женщина ради детей и близких во время войны, и откуда брались силы и резервы терпения?
Мы были довольны отдыхом, дети были счастливы.
Глава 19. Воры. 1947 год
Долго отдыхать не пришлось. В ленинградскую квартиру забрались воры, сломали замок, испортили дверь и забрали все то немногое, что с большим трудом удалось приобрести по талонам и промтоварным книжкам (туфли, платье, детскую одежду, одеяло). Вытащили даже облигации. Пришлось отправляться домой.
Милиция, собаки, - все было напрасно, ничего не нашли, хотя мы были уверены, что воры были в нашем доме. «Не пойман – не вор». Обратно на дачу не поехали, настроение было испорчено. Еще раз пытались прибраться в нашей квартире. У нас забрали бритву и еще какую-то мелочь. Мы грешили на сына дворничихи. Он всегда одалживал бритву, а когда она исчезла, перестал за ней приходить. Пьяница был.
Такое было неудачное послевоенное начало нашей жизни в Ленинграде.
Глава 20. Возвращение Кати. 1947 год
Катя вернулась в Ленинград после эвакуации и долгих скитаний на чужбине почти в 1947 году и не одна, а с трехлетней дочкой Мирой. Пришла к нам с ребенком на руках. С человеком, с которым она сошлась в эвакуации, у нее жизнь не сложилась, и после победы он уехал на родину к своей прежней семье. Катя с ребенком осталась одна. И вот она тут.
Комната была занята, и за нее надо было воевать. Одна сестра с мужем обосновались в Москве, вторая – в Кисловодске. Жить Кате, пока комнату не освободят, было негде, и они вдвоем с дочерью шесть месяцев жили у нас. Или мы дружно. Элочка называла ее «второй мамой». Ребенок у не был спокойный и нетребовательный.
Однажды Лева, придя после школы домой, поднял такой рев, что все мы сбежались. Оказалось, Мира разворошила его коллекцию марок. Все было выпотрошено и валялось на полу. Еле-еле успокоили мальчишку, так он расстраивался и все пытался поколотить девочку. В конце концов, марки собрали и мир был восстановлен.
Комнату Катя отвоевала через суд и вскорости уехала восвояси, вышла замуж и зажила своей жизнью. Ходили друг к другу, на первых порах помогали ей. Мы навечно остались своими, близкими людьми, и ближе Кати с Мирой у нас никого не было.
Глава 21. 1947–1948 годы. Холодная война
В мире было весьма неспокойно, хотя война закончилась победой и была поставлена точка. Все же газеты шумели о холодной войне. Враги не унимались, хотя в конце войны и открыли второй фронт. Американцы были себе на уме, воевали в Корее, напали на Вьетнам и все время угрожали атомными бомбами, которые уже испробовали в Японии, погубив сотни тысяч людей.
Несмотря ни на что, восстановление шло полным ходом. Ленинград «поправлялся» после тяжелой разрушительной болезни, хорошел. Элочку удалось отправить в пионерский лагерь во Всеволожской. Там жила семья родственников Давида, Гасиных... Снимали они там летнюю дачу, обещали присмотреть за Элочкой, было у них два сына: Лева и Вова. По целым дням гоняли они старый довоенный велосипед. Там, во Всеволожской, мы облюбовали дачу для следующего года.
Стремительно летело время, пять лет мы жили во Всеволожской на разных дачах. Сын гонял с ребятами в футбол, купался в речке, читал, загорал.
Элочка была хрупкой, болезненной девочкой. Летом на даче она чувствовала себя лучше, зимой болела, простужалась, пропускала уроки и часто попадала на больничную койку. Прошли 1947–1948 годы.
Глава 22. Лева. 1949 год. Мои невзгоды
Шли годы: 1947, 1948… В 1949 году Лева закончил семь классов и поступил в химико-технологический техникум имени Д. И. Менделеева. Был он парнишка общительный, веселый, любил книги и не пропускал ни одной новинки. Как водится. Перед зачетами сидел допоздна над чертежами, и все - в последнюю минуту, что меня всегда раздражало и возмущало.
Примерно в это время (тысяча девятьсот пятьдесят первый – пятьдесят шестой год) я попала на больничную койку: на груди образовалось затвердение. Тревог было много. Слава Богу, опухоль была доброкачественной. Через несколько лет снова повторилась та же история. Бог миловал и охранил меня от напасти. Вырезали кисту и отправили с Богом.
Глава 23. Бетя. 1951 год
Внезапно приехала Бетя Мазо из Кутаиси, где жила с сыном и родителями. Муж остался в Евпатории в комнате, которую я им оставила. Бетя страдала холециститом и решила тут полечиться. Пожила несколько дней на даче, а потом ей удалось лечь в Военно-медицинскую академию, где ей предложили операцию по удалению желчного пузыря. Не согласилась и уехала. Мать разбил паралич, и за ней требовался уход. Мне было ее жаль, и я всеми силами старалась ей помочь. Потом я поняла: много раз сделай людям хорошо, один раз не угоди, и останешься плохой. Впоследствии так и получилось. Характер у Бети был отвратительный, злопамятный.
Глава 24. Мария Ивановна Ретюнская. 1951 год
Зимой я работала в домохозяйстве. Летом за меня работала главный бухгалтер Мария Ивановна, а я была с детьми на даче. Это устраивало и меня, и ее. Она нуждалась, и моя зарплата была Марии Ивановне нее лишней.
Стоит написать о Марии Ивановне несколько слов. Это была милая женщина, и всегда шла мне навстречу. Работали мы в домохозяйстве вдвоем. Было у нее трое детей, муж страдал запоем, и от этого ее жизнь была сплошным адом. Не успеет она его одеть, как он снова все пропивал, наделав кучу долгов. В конце концов он повесился в комнате на крючке, где висела картина, и этим избавил ее и себя от мук ежедневных.
Теперь она уже немолода, но всегда бодра, весела и всем довольна. Дети вышли в люди: дочь врач, сын инженер, а третий, к сожалению, пошел по стопам отца, стал алкоголиком в полном смысле этого слова, и опять мать страдала, переживая за свое чадо. Впоследствии средний сын, инженер, заболел и умер, остались жена и дочь. Опять горе, треволнения, но она стойко переносила все трудности, выпавшие ей на долю. Сейчас живет с дочерью Аидой, часто звонит. Старость у нее неплохая. Дочь очень старательно ухаживает за ней, благо зять неплохой.
Р.S.: Умерла Мария Ивановна в 1995 году. Долго лежала, тяжелая была смерть. Сломала ногу, ходить не могла, так и умерла, изрядно намучив дочь.
Глава 25. Коварный 1952 год
Зимой Элочка снова попала в больницу. Ежедневно все бросала и бежала в больницу, не зная, жива ли? В палате оставалась до поздней ночи. Работала за меня Мария Ивановна. Однажды, вызвав меня в кабинет, врач сказал: «Надежды нет. Не жилец она у вас». Было ей пятнадцать лет. Как тут сердцу не разорваться? Душили слезы, а ей нельзя было показывать мои тревоги.
Весной забрали домой, сняли дачу в Ольгино – поближе к заливу. Обратно с трудом добрались. Не буду описывать ее страдания, физические и моральные, из-за того, что она не могла быть как все ее сверстницы. Не могла с ними гулять, бегать, общаться (сердце не давало). Элочка страдала от своей беспомощности. Вызывали гомеопата, думали: успокоит, даст что-нибудь, что вселит надежду в юную душу. Доктор оказался черствым и вместо спокойствия внес тревогу, сказав при ней: «Зачем вызывали? Я тут помочь ничем не могу». После ухода врача Элочка плакала навзрыд, причитывая: «Как мне жить?»
Ольгино была последняя для нее дача. Осенью поехали обратно в город. Дома сидеть не хотела, пошла в город. «Пока жива, буду учиться», - говорила она. Это продолжалось недолго. Снова слегла и больше не встала. Купили ей новую форму, но одеть не пришлось. «Похороните меня в этой форме», - сказала она.
Не хотелось верить, что ее не станет! Но все же это случилось. Отправили в педиатрический институт, хотя надежды не было никакой. Там стало совсем плохо, и дочку перевезли в Институт скорой помощи. Все напрасно. Врачи ничего сделать не могли, сплошная беспомощность. Как все описать, что пережито и выстрадано от беспомощности своей и врачебной? Не делали тогда операций на сердце. Теперь, может быть, спасли бы, а тогда только руками разводили, дескать: «Не боги мы».
Умерла двадцать девятого ноября тысяча девятьсот пятьдесят второго года.
Глава 26. В последний путь. 29. 11. 1952
Проводить Элочку в последний путь пришел весь класс с учительницей. Принесли венки, цветы. Выступали, что-то говорили. Хвалили, ставили в пример: за прилежание, поведение, настойчивость, трудолюбие.
Думы меня одолевали, Я не могла спать, дышать. В глазах и ушах стояли эти предсмертные часы моей девочки. Я перебирала в памяти всю ее короткую жизнь, хотела вспомнить тот роковой час, минуту, когда все началось, когда я ее не уберегла. Могла ли я это предотвратить? Война кончилась, она выжила и теперь, когда все сравнительно наладилось, жизнь стала нормальной, - Элочке пришлось с ней расстаться, а она ее так любила. Несправедливо…
Мы не участвовали непосредственно в войне, но мы пережили все трудности военного времени. Если бы это случилось во время войны, было бы не так обидно. Много людей погибло в то кровавое страшное время. Но теперь, в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, семь лет спустя, можно было сойти с ума от горя и дум, преследовавших меня. Переломил мои тяжелые размышления приход детей. Отвлекло. Стала по ночам перебирать уже эти события, которые вызывали умиление.
Похоронили на еврейском кладбище. Была на ней новая школьная форма (как хотела) с белым передником и пионерский галстук. Так и осталась у меня в глазах на всю оставшуюся жизнь.
Прошло много лет после этого дня, но никогда не изгладится из памяти это время. Все свежо, больно и обидно. Дочь под старость очень мне нужна. Ни муж, ни сын видимо так остро не воспринимали, а может быть, я просто была занята собой, своими чувствами и ничего не замечала вокруг.
Все годы ходим с отцом на кладбище. Ухаживаем за могилой, красим ограду, сажаем цветы.
Р.S.: К великому огорчению, сейчас и отец покоится с дочерью вместе, в одной ограде. Умер внезапно двадцать седьмого июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.
Теперь уже мы с сыном и внучкой ходим ухаживать за могилой, хотя я уже еле хожу, болят ноги и сердце.
(…1952–2002…)
С нами Бог.
Санкт-Петербург, 2002
В качестве эпилога. Стихотворение Виктории Рыскиной
«Не говори «плохо», проси Б-га, чтоб хуже не было» -
говорил прадед, расстрелянный
на Красной горке 1942 в Евпатории.
Посреди их евпаторийского двора по сей день
– тот самый колодец с непитьевой водой...
Вот он - колодец в милой Евпатории
В нем не испить воды
Мой прадед шил ушанки и картузы тут,
И ждал беды
Он выходил молиться по субботам
И шел просить
Чтоб хуже не было, а лучше не мешало бы
Что говорить…
А время катится, несется и торопится
Темно в глазах
Не высох тот колодец, не испортился
Но пить нельзя
Вода там не живая, не студеная
А в ней слеза
Да мощных вод подземных власть никчемная
Судьба, судьба…
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Часть 2. Жизнь довоенная. 1924–1930 годы
Часть 3. Война. Эвакуация. 1939–1943 годы
Часть 4. Грузия. Реэвакуация. Евпатория. 1943–1946 годы