С позволения Виктории Рыскиной, психолога и литератора из Петербурга, публикуем воспоминания ее бабушки, Ревекки Рыскиной. Это искреннее и глубокое повествование о детстве и родителях, еврейской жизни и подругах, о тяжелых 1920-х и эвакуации в Великую Отечественную войну. О послевоенном Ленинграде, невероятных лишениях и борьбе за жизнь дочери… «Когда я умру, это, наверное, сожгут», - написала она в одной из глав. Не сожгли. Благодаря внучке мемуары Ревекки увидели свет – они опубликованы на нескольких тематических порталах. Мы тоже не могли остаться в стороне и перепечатываем их слово в слово.
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Часть 2. Жизнь довоенная. 1924–1930 годы
Часть 3. Война. Эвакуация. 1939–1943 годы
Глава 1. Новое жилье. 1943 год
Наконец, в русском бараке освободилась комната. Мы перебрались под более надежную крышу. Была осень, и это было необходимо.
Печь наша, привезенная из Велистихи, встала на свое законное место в центре комнаты и принялась служить нам верой и правдой. Топливом мы разживались в местной бондарной мастерской: стружки, обрезки отлично нам служили, отпала необходимость выискивать дрова всякой правдой и неправдой. Все было бы ничего, если бы не нашествие клопов, которые нещадно кусали нас по ночам. Зажигала ночник и начинала охоту на них, собирая их в коробку с водой. Бараки были деревянные, и очень трудно было с этой дрянью бороться.
Соседи посоветовали побелить комнату. Даже теперь удивляюсь, как это мне, неискушенной в этих делах, удалось все это проделать, но «глаза страшатся – руки делают». Стало немного легче.
Работы в саду закончились, и мне предложили работу в конторе в должности курьера-уборщицы. Я согласилась. Что можно было еще делать, не зная языка? Главное, дети были при мне, в этом же дворе.
Глава 2. Ева
Стала проситься к нам на ночлег девушка. Ева бежала от немцев из Польши в чем была, вещей никаких не имела, денег не было. Все родные остались в оккупации, там и погибли, ибо были еврейского происхождения. Ходила в где-то раздобытой шинели с чужого плеча и в больших солдатских башмаках. Никто не изъявил желания приютить ее. Пришлось взять ее в нашу комнату. Спала на полу, подстелив шинель, и всегда была голодна.
Тяжело нам было это соседство, тем более что ее заедали вши. Эта вшивая зараза распространилась и на нас, хотя мы от этого почти избавились все время боролись с этим злом. Не могу забыть, как меня однажды выставили из очереди, потому что по моему пальто, как у себя дома, разгуливали насекомые, приобретенные в результате соседства с Евой.
Что было делать? Я не могла ее выгнать.
Через некоторое время ее взяли санитаркой в госпиталь. Там она пристроилась с ночевкой и была мало-мальски сыта. Дальнейшую ее судьбу не знаю.
Я снова и снова воевала с насекомыми. Мыла долго не было, стирала золой. Как-то все же военторг вручил мне кусок мыла, это было дороже хлеба. Нашли баню. Несколько часов стояли в очереди, устали. Вода была чуть теплая, дети замерзли. После этого мыла детей дома, грея на углях воду.
Глава 3. Соседи
Соседи были разные: старые, молодые, хитрые, злые, добрые. У всех свой характер, и приноравливаться к каждому было очень трудно. В то время каждый был себе на уме. Все чем-то промышляли, что-то гоношили, скрывая друг от друга.
Особенную дружбу я с ними не вела. По правде сказать, я всех боялась. Евреями в бараке были мы одни. Каждый думал о себе, о своей утробе. Выкручивались, кто как мог.
Все жильцы барака работали в марани винного завода Самтреста. Выздоравливающие раненые из местных госпиталей приходили к ним за вином, которое женщины тайком выносили из марани, где работали. Это казалось в порядке вещей, никто ничему не удивлялся, и никто ни о чем не спрашивал. Жили все за закрытой дверью и питались, видимо, неплохо за счет раненых, любивших выпить.
Не буду описывать всех этих людей, но все они были чужие, и никто руки не протягивал в трудную пору нашей жизни на чужбине. Я их боялась и к ним не заходила ни с просьбами, ни с дружескими беседами.
Глава 4. Работа
Шесть часов утра. Дети спят.
Тихо, чтобы не разбудить их, выползаю из кровати и бегу в контору. Это близко, в этом же дворе.
По двору ходит сторож. «Гамер джобат», - говорит он мне. «Гега маржос», - отвечаю я ему.
Начинаю уборку канторы, вооружившись ведром, метлой и тряпкой. Надо убрать, пока никого нет.
В коридоре, в самом углу потолка, напротив всегда открытой двери свили гнездо ласточки. Под гнездом на полу всегда лежала кучка помета. Ласточки-родители по очереди залетали в коридор и приносили птенцам пищу. Ежедневно соскребала помет, но за ночь он вновь накапливался.
Когда я заканчивала уборку, начинали собираться служащие. В конторе все были грузины, объяснялись по-русски плохо. Все же мы понимали друг друга. Кое-что я уже знала и даже могла объясняться с ними.
Бежала домой собирать детей: одного в школу, другую в садик. Перед уходом делила между ними хлеб. Дочурка упрямилась, не могла выбрать свою порцию, долго не начинала кушать, пока я не добавляла ей довесок.
Днем я исполняла должность курьера. Ходила через железную дорогу в центр Гурджани. Гудели паровозы, свистели проводники; жарко на станции. Ходила в банк, в суд, на почту, в исполком и другие места. Старалась отправляться позднее, чтобы на обратном пути забирать из детского сада дочку.
В садике была небольшая русская группа, воспитателем которой была молодая женщина из эвакуированных. Дочь моя была слабенькой, все еще не поправлялась. Тяжело мне было глядеть на моего больного ребенка: худенькая, бледная, часто болеющая простудами.
Сын меня не огорчал и особых хлопот не причинял. У него были свои мальчишеские дела.
Глава 5. Огород
При доме. вблизи от конторы мне выделили небольшой участок земли. Вскопала с детьми грядки и посадила лобио, кукурузу, лук, редис. Земля в Грузии очень плодородная, что в не положишь, то обязательно взойдет.
Каждую свободную минуту проводила на своем участке, обхаживала, полола, окапывала грядки. Все хорошо взошло и обещало хороший урожай. Я любовалась своим творением. Так хотелось собрать своим трудом выращенный урожай, к тому ж, это было нам так необходимо.
Рядом с моим участком находилась фабрика, где консервировали фрукты, варили варенье, повидло. Эту фабрику стали расширять, и им потребовался мой участок земли. Как говорится, счастье привалило, так ночь коротка.
Стали строить, несмотря на всходы. Было обидно до слез. Взамен недозревшего урожая дали небольшую денежную компенсацию.
Так мы остались без огорода. Теперь уже ходила между постройками и обирала созревшую фасоль, почти утоптанную строителями.
Глава 6. Коллективная кукуруза
Для служащих организовали коллективную посадку кукурузы. Земля была далеко. Отправлялись туда на машинах с вечера на выходные дни. Я тоже записалась.
Поехали сажать кукурузу, потом ездили окучивать с ночевкой. Земля холодная, костров разжигать было нельзя из-за маскировки. Война! Всю ночь не спали. Зуб на зуб не попадал от холода. Хорошо, что простуда не приставала в то тяжелое для меня время.
Дети скучали одни дома, мне же было физически тяжело и одолевали волнения за детей. Я оставляла им все, что могла припасти, чтобы им не было голодно, но дело было в том, что дети съедали все сразу раньше, чем я приезжала и потом, грешным делом, старший мог выпросить шутя у младшей лишний кусок, что за ним водилось.
Работать было трудно с людьми, привыкшими к своему делу, я очень уставала. Однажды не пришла за нами машина, и пришлось идти пешком. До сих пор помню этот тяжелый долгий переход и эти волнения из-за детей. Но надежда на урожай, надежда, что будет своя мука и что можно будет есть лепешки вдоволь, поддерживала мои силы и ребячье терпение.
Глава 7. Судьба родителей
Наконец начали приходить вести об освобождении одного города за другим. С трепетом ждала вестей из Крыма, разыскивала родных, надеялась, что они живы. Медицинский институт эвакуировался в Алма-Ату. Думала, что сестра была там. На мои письма пришел отрицательный ответ.
Когда освободили Крым, стала писать всем подряд, кого знала. Все молчали. Наконец – письмо… Писала врач, Сарра Вениаминовна, жившая с семьей, Нейман напротив нас на Пролетной улице в доме тридцать. По национальности они караимы.
Письмо было потрясающее: все евреи, крымчаки, оставшиеся на родине, погибли от рук палачей. Враг ворвался в Крым и все входы и выходы были закрыты. Мои родители и сестра Зоя переехали в Симферополь к Лии в надежде вместе двигаться дальше в глубокий тыл. Не успели. Было уже поздно. Всех евреев (детей, стариков) согнали в одно место, на Красную Горку. Раздев догола, забрав ценности, расстреляли, бросив в ямы, вырытые ими же самими. Даже хлеб-соль, которыми некоторые «смельчаки» встретили немцев, не помогли. Земля дышала от недобитых тел, от стонов. Криков, от автоматных очередей.
Студентки, которые н успели уехать, уговаривали уйти тайком на Севастополь, чтобы оттуда пробиваться дальше. Лия вывихнула ногу и не могла идти пешком, да и родителей оставить тоже было не легко. Не могу простить себе, что не смогла уговорить их не медлить, а уехать вместе с нами, и у сестры были бы развязаны руки, одна уж как-нибудь выбралась бы вместе с институтом. Близок локоть, да не укусишь.
Письмо было длинное! Писали, как тяжело было уезжать с насиженного места. Все вещи были брошены, а книги, Большая энциклопедия в восьмидесяти двух томах были оставлены папой у них. Караимов немцы то ли обошли, то ли они откупились (как говорят некоторые), то ли их считали «чистой расой».
Много народу погибло в Евпатории. В дни десанта с моря ни один моряк не остался жив, а за погибших немцев расстреливали мирное население.
Судьба тех, кто писал письмо, была трагической. Из большой дружной семьи осталась одна мать и ее сестра с братом в преклонном возрасте (одинокие люди). Сын погиб на фронте, муж погиб при бомбежке, двух дочерей-близнецов после бомбежки мать собирала по кускам. Разум мог помутиться, если бы она не взяла из родильного дома, где работала, ребенка, оставленного фронтовичкой. Была она уже не молодая, но девочку удочерила и заботой о ребенке немного отвлекалась от своих страданий.
Не дочитав письма, я целый день рыдала на своем топчане, не обращая внимания на плачущих детей и соседей, пытавшихся меня успокоить. Но что было делать? Надо было жить, заботиться о детях!
Осталась я сиротой. Ни родителей, ни сестер. Вся надежда, что муж останется жив. На его родителей, оставшихся в Ленинграде, надежды уже не было, хотя писем я еще не имела. Блокада!
Глава 8. Время работает на нас. 1943 год
Шло время, самое дорогое, что нельзя терять попусту. Куда бежало оно и как было его догнать?
Война все шла, отнимая у человека самые лучшие годы его жизни. Однообразно шли у нас дни, недели, месяцы на чужбине. Ежедневно мыла, скребла эти чужие, ненавистные мне полы конторы и ждала лучших времен. Лихорадочно прислушивалась к тому, что делалось на фронтах, и ждала писем.
Сын гонялся с грузинскими мальчишками по окрестностям. Железная дорога была рядом. Однажды прибежал к конторе, где я трудилась, с плачем, весь в крови. Раздавил себе палец, играя у старой дрезины на рельсах и отбил себе половину переднего зуба. Я так растерялась, что стала поливать палец водой из графина. На крики выбежали конторские женщины, отобрали графин и отвели нас в госпиталь. Наложили швы, уложили руку в лубок. Долго болел палец, ходили на перевязки. Так и зажил кривой в память о военном времени и бродяжничестве по свету белому.
Вечные тревоги, волнения за дочь.
Ждали писем, ждали прорыва блокады Ленинграда, ждали конца войны; ждали, когда можно будет уехать восвояси. Ждали порядка и места в жизни. Ведь в гостях хорошо, а дома лучше. И все же время работало на нас. А пока война все продолжалась.
Глава 9. Американские подарки. 1943 год
Мы до того оборвались, что из комбине пришлось соорудить комбинированное платье. Даже смешно вспоминать. Дети ходили оборванные. Каждый раз с болью вспоминала потерянный мешок, где было все необходимое, чтобы мало-мальски нормально выглядеть.
Все спасение было – в тепле, иначе нам было бы несдобровать.
Не помню нашу обувку. Помню сапожника, который латал нашу обувь за кусок хлеба, приходилось отрывать этот кусок от себя.
Однажды прошел слух, что эвакуированным будут давать американские подарки. Очередь выстроилась с ночи, раньше, чем привезли эти подарки. Стоять в очереди у меня не было времени; работа, дети не давали мне этой возможности. Когда все получили, я пришла за своей порцией. Конечно, мне досталось то, что осталось: кофта шерстяная не с моего плеча и свитерок для дочки, довольно тесноватый. Сыну ничего не нашли. Было обидно, что на мальчика ничего не было. Так или иначе, мы были довольны и этим.
Вещи были ношенные. Видимо, американцы собирали свои обноски для пострадавших от войны людей. Ну что ж, спасибо и за это!
Глава 10. Пловец. 1943 год
К конторе прибежали мальчишки и потащили меня к круглому старому бассейну с зеленой водой. Плавали там головастики и лягушки. На сей раз там плавали ребята и с ними мой сын, демонстрируя свое умение держаться на воде. Сначала он судорожно держался за крючок, вбитый в стенку бассейна, а потом при виде меня поплыл. Я пришла в ужас. Там было с головой, и зеленые водоросли покрывали воду. Я приросла к месту, не зная, как быть: отлупить? Отругать? Или уйти?
Мальчишки хохотали и лопотали на своем грузинском языке: «Супта цхали» (чистая вода) и «Каргия бичо» (хороший мальчик), «Арапери, арапери, деда» (ничего, ничего, мама).
Вот тут, в старом грязном бассейне с головастиками он научился плавать вместе с грузинскими мальчишками, с которыми он общался вне школы во дворе.
Глава 11. Школа. Все хорошо, что хорошо кончается
Школа с небольшой русской группой ребят, с одной учительницей из эвакуированных была далеко от нашего жилья и по дороге высоко в гору. Я всегда с опаской провожала сына в школу и ждала с нетерпением обратно, боясь какой-нибудь новой проделки. Дорога шла через рельсы железной дороги, и это меня тревожило.
Однажды он не пришел домой до самого вечера. Не знала, что думать. Обегала всех соседей, у кого были школьники. Все были дома, а моего никто не видел. Опять волнения! До чего же было много тревог на меня одну.
Побежала искать на другой конец города, где была школа.
«Счастливые часов не наблюдают!» Это за ним водилось. Заигрался с грузинскими мальчишками из группы продленного дня и забыл все на свете. Забыл, что не ел, забыл, что мать глаза проглядела и ноги пробегала. Я же уже была рада, что цел и невредим и что волнения закончились. Разве только влепила пару тумаков за непослушание. Легко отделался!
Все хорошо, что хорошо кончается.
Глава 12. Дочь. 1943 год
Моя бедная маленькая дочурка! Я ее рано будила и отводила в садик. В садике она была самая тихая, самая слабенькая. Бегать наравне с другими своими ровесниками не могла. Сердечко так и не поправилось после болезни, напрасно я на это надеялась.
Было на ней бордовое вытертое бархатное платьице, которое стало совсем мало. Приходилось часто его стирать: смены не было, все осталось в украденном мешке.
Однажды из садика привела ее нянечка в неурочное время. У меня похолодело в груди. Что еще стряслось? Побежала навстречу, не чуя ног. Оказалось, заболела. «Рвота, температура, озноб», - объяснила мне нянечка на грузинском языке. Уложила дочку. Совхозный врач определил малярию. Это было совсем не кстати, Элочка была и так слаба. Пришлось поить хинином. Тревоги, тревоги!
Природа ничего не признавала. Все цвело, благоухало. Воздух был чист, солнце целый день лелеяло землю, и до человеческих страданий природе не было никакого дела. Все у нее шло своим чередом. Зиму сменяла весна, весну – лето. Было тепло.
Кахетия - это чудо из чудес. Идешь вечером, а высоко в горах – огни города Телави. Куда-то вдаль мчатся поезда, выплывают обратно из-за гор. Так смотрела бы на все это, любовалась бы чудесной природой, если бы не заботы и бесконечные тревоги, от которых все время ныло сердце.
Мы ждали известий из Ленинграда. Там остались родители мужа, и что с ними, ни мы, ни муж не знали.
Элочке стало лучше, температура спала, и все пошло по-прежнему. Мои тревоги за здоровье дочки не прекратились.
Глава 13. «Дела давно минувших дней…» 1943 год
Уже начинают зарастать мозговые извилины, но разве можно забыть, как сын бегал по рынку с грузинскими мальчишками в воскресные дни с кувшином холодной воды и кричал: «Циви цхали» (холодная вода). Рынок кишел, как улей, от наехавших крестьян, было жарко, хотелось пить. Все наперебой просили воду: «Бичо, бичо, майта цхали» (мальчик, мальчик, дай воды). В благодарность награждали фруктами. Домой сын возвращался с полной противогазной сумкой, на стол вываливались груши, сливы, инжир, абрикосы. Яблоки у них плохие, а картошка – редкое явление. Все это было не лучших сортов, но есть было можно.
Еще мы придумали покупать семечки. Дома я их обжаривала, и Лева бегал к госпиталю, где гуляли выздоравливающие раненые, они с удовольствием брали семечки, а взамен давали спички, куски сахара. Это было тоже подспорье. Спички и сахар мы обменивали на «пури чаду». Чего только не придумаешь, чтобы быть мало-мальски сытыми.
В военторге как-то невзначай увидела английские булавки, купила и, к моему удивлению, смогла их обменять на лобио и чаду, и пока они были, я это проделывала. Потом булавки исчезли. Стоили они два рубля десять штук, а чада и лобио – десять рублей (тумани). Дешевле ничего не было, и лепешки с мисочкой фасоли и стакан вина, все мерилось на тумани (десять рублей). Вот так жили и приспосабливались. А что было делать? Ребята хотели есть, да и у самой все время ныло в животе.
Глава 14. Макуха
Конечно, это был не блокадный Ленинград, но и тут у нас всегда была тяга поесть, тяга к хлебу. Кушать всегда хотелось.
Стали на рынке покупать макуху (отжимки из подсолнечных семян). Это было дешевле, чем мука, на которую не хватало денег. Грызли макуху по целым дням. Как только не ломались зубы? Это заглушало голод. Отмачивали ее и, добавив пару ложек муки, пекли лепешки детям. Так было кушать легче. Не скажу, что это было вкусно, но все же терпимо.
Однажды удалось приобрести арахисовую макуху – это была роскошь. Все вкусно, если хочется есть. Сейчас этого мы есть не стали бы.
Глава 15. Чурчхела
В совхозе был цех, где изготавливали грузинское лакомство – чурчхелу. Это была большая постройка, никого постороннего туда не пускали. Работали там грузинки в белых халатах и белых косынках.
Однажды мне довелось заменить заболевшую работницу. Я была рада этому случаю, ибо сгорала от любопытства, над чем там колдуют женщины за закрытой дверью?
Обрядили меня в белый халат и посадили к котлу варить «татару», помешивать деревянной ложкой. Чтобы не пригорела.
Сначала кипятят виноградный сок до тех пор, пока сок не превращается в сладкий сироп, который потом заваривают мукой. Получается «татара». Это очень вкусная кашица. В татару окунают нитку с нанизанными орехами. Вот и чурчхела, на вид похожая на охотничьи сосиски. Свежую чурчхелу привязывают к палочке и ежедневно сушат на солнце.
Это грузинское лакомство часто появлялось на столе, когда мы только приехали и нас еще угощали. На рынке чурчхела стоила тумани (десять рублей) одна штука. В этот день мне дали пол килограмма татары для детей, был праздник. Больше меня туда не приглашали. А жаль.
Глава 16. Вести из Ленинграда
Наконец, мои многочисленные письма и запросы стали доходить до Ленинграда. Нашелся живой человек, который ответил мне. Это был наш бывший сосед, от которого мы в свое время отделились стеной, устроив себе отдельную квартиру, - Сергеев Михаил Сергеевич. Он после снятия блокады вернулся в Ленинград (что-то было не ясно в этом, ибо он не сумел отсудить свою квартиру, занятую другими людьми из разбитых домов) В Вырице были у него родичи, и он с женой поселился там. Ему передали мое тревожное письмо, и он ответил. Что было правдой, что неправдой, так и не узнала по прибытии. Спрашивать было некого, мало кто остался в живых из честных блокадников.
То, что он писал, читать было выше моих сил. Сердце сжималось от жалости и ужаса.
Блокадный Ленинград! Мало кто уцелел из простых смертных. Сколько печальных судеб, сколько трагедий. Судьбы близких людей. это каждого тревожит особо.
Отец работал в продуктовом магазине, а умер от голода. Слишком честным был человеком, - писал Сергеев. До последних дней жизни делился с ним бескорыстно папиросами, чем его очень умилял, и он очень удивлялся, что, работая в торговле, отец не мог сохранить себе и жене жизнь. По словам соседа, мать свезла его, завернутого в одеяло, на санках на Волково кладбище, и там его похоронили, выкопав яму за полкило хлеба. И якобы он, Сергеев, помог ей в этом. К сожалению, могилу не запомнил и не нашел.
Осталась мать одна в нетопленой отдельной квартире, где бегали голодные крысы, где от бомбежек были разбиты стекла и заделаны фанерой. У мамаши болели ноги, и ходить она не могла. Кто-то из соседей по двору выкупал ей хлеб.
Когда она умерла, так никто и не знал, пока не кончился месяц и весь хлеб не был получен соседями (да и обвинять их в этом было нельзя). Потом квартиру вскрыли и вынесли труп на улицу, присоединив к таким же несчастным, которых потом подобрали и свезли в братские могилы на Пискаревское кладбище или в другое место.
Сергеев об этом не знал. Он сообщил, что дворники нашу квартиру заколотили гвоздями, как квартиру военнослужащего, предварительно забрав из нее все, что было ценного и мало-мальски пригодного. К сожалению, не сохранилось его письмо для истории, о чем жалею до сих пор.
Сидела опустошенная, слез уже не было. Оставалось ждать конца войны и терпеть, терпеть все трудности этого времени.
Глава 17. Сборы. 1944 год. В Крым
Наконец освободили Крым. Все, кто был из тех мест, стали собираться домой. Стоял вопрос: куда ехать?
В Евпатории никого не осталось, в Ленинград нужен был вызов, которого пока не было. Война продолжалась!
Грузины торопили с отъездом: эвакуированные им надоели. Был организован специальный эшелон для реэвакуации. Пришлось нам собираться в путь. Решила все же ехать в Евпаторию. Все было туманно и неясно. Но все же Евпатория была родиной, моей землей, хотя поруганной и разбитой фашистами.
Грузины не видели войны на своей территории и не предполагали быть беженцами. Иначе относились бы к нам, эвакуированным, терпимее. Нас торопили. Я даже не дождалась поспевающей кукурузы, которую посадила и на которую потратила много сил. Пришлось кукурузу продать на корню. Получила по тем деньгам четыреста рублей – в пять раз дешевле стоимости. Торговались грузины с пеной у рта ежедневно. Взяла, что дали.
Были сборы недолги. В последний момент завхоз н дал подводу, которую накануне обещал. Поезд не ждал, время подпирало. Вытащили пожитки. Соседи молча наблюдали. Но вот от общей группы отделилась и подошла к нам моя соседка по бараку, на которую меньше всего рассчитывала – Люба. Она взвалила на плечи наш тюк с постелью и потащила на станцию, а мы с Левой остальное поволокли. Дочь шла медленно, приходилось ее поджидать или возвращаться за ней, нести на руках.
Запыхавшись, с трудом дотащились, чуть не опоздали на поезд.
Я благодарна была этой женщине Люб, с которой мало общалась и которая оказалась такой милосердной. Так я думала, сидя в поезде. Перебирала в памяти нашу жизнь в этом бараке. Люба была молчаливая высокая гордая женщина. Я немного побаивалась ее, в контакт не вступала и не старалась. Знала, что муж на фронте, что сестра ежедневно с работы приходила нетрезвая (работала в марани), и что у них была коза, которую на ночь брали в комнату. Была у нее дочка пяти лет.
Я даже не успела ее отблагодарить, она исчезла в вокзальной сутолоке. Поезд тронулся.
Глава 18. Едем. 1944 год
Замучила детей бесконечными переездами. Эта дорога показалась недолгой.
Пробел в памяти… Сколько ехали и как доехали. Не помню. Помню попутчицу с тремя детьми. Жила она в Гурджани и решила уехать с эвакуированными в Крым (еврейка). Запомнила ее, потому что в дальнейшем пришлось с ней встретиться и помочь ей в Евпатории. Звали ее Софья Гуревич. Работала бухгалтером. Мельком я встречалась с ней, будучи курьером.
Состояние мое было двоякое. Рада была, что еду домой, где прошло мое детство, где так недавно я с детьми была у своих родных, и все так ясно стояло в глазах и не верилось, что все позади. Страшно ныло сердце, что никто нас не встретит, никто не ждет, никого нет и не будет. Страшно было об этом думать. Слезы все время душили меня. Как все это было непоправимо, и как все глупо получилось! Могли бы уехать с нами. Но близок локоть, да не укусишь. Все представляла под стук колес, как это с ними произошло, что чувствовали эти несчастные люди, идя на смерть. Боже. Как все было страшно.
Вот и море! Такое гордое, прекрасное, как всегда, из века в век; никаких следов войны не отражало.
Поезд замедлил ход, и мы стали собираться.
Глава 19. Евпатория
Евпатория встретила нас угрюмо. Кругом развалины чужие люди. Оглядывалась и не узнавала знакомые места. Татары не встречались, их выслали из насиженных мест еще в начале войны, говорили, что они предатели. Крым теперь был не Татарской республикой, как в мои школьные годы, а стал Украиной.
Вышли из поезда, вытащили наш незамысловатый багаж и не знали, куда нам идти.
Глава 20. Евпатория послевоенная
Решили направиться «домой», на пепелище моих родителей и сестер, где прошло мое детство и отрочество.
Двор был почти разрушен, но родительская квартира сохранилась. Жили там чужие: люди с другой улицы, я их немного знала. Дом их сгорел при бомбежке, и они заняли эту свободную квартиру со всем находящимся в ней имуществом. Для них наш приезд был неприятным сюрпризом. Были уверены, что вся наша семья погибла.
Пришлось им потесниться и одну комнату временно уступить нам. Я восприняла это как любезность. Имела ли я права на квартиру моих родных, этого я не знала. Наша прописка была в Ленинграде, я была давно «отрезанным ломтем», дом уже был не моих родителей, а жактовский, чувствовала я себя далеко не уверенной в своей правоте, претендуя на квартиру.
Я не стала хлопотать, нашла другую комнату, пока свободную, и мне легко дали на нее ордер. Комната была полуразрушена, в подвальном помещении. Ни стекол, ни плиты, ни солнышка.
Собрала кое-какие вещи из мебели родителей (кровать, стулья, книжный шкаф). Все это было в нашей квартире и у соседей. Чтобы не быть в тягость людям, перебралась. На вырученные от продажи не созревшей кукурузы деньги купила мешок ячменной муки, вставила стекла и починила плиту.
Неприветливо выглядело наше жилье, но что было делать? Я надеялась, что это временно, и что в конце концов мы уедим в Ленинград.
Как бы то ни было, Евпатория, моя родина, нас приняла и без крыши не оставила. Другим моим попутчикам не так повезло.
Глава 21. Жизнь как жизнь
Постепенно стали возвращаться эвакуированные соседи. Приехали Маркушевичи. Их сынишка подрос и был на фронте. Писем не было, и у матери глаза не высыхали от горя. Комната была разрушена, и пока ремонтировали, жили в сарае. Приехали Звягельские, соседи моих родителей. Я их знала с детства. Я рада была каждому знакомому человеку и тому, кто знал нашу семью.
То и дело встречались знакомые, возвратившиеся на свои пепелища и сызнова начинающие восстанавливать нарушенную войной жизнь. Сколько горя пережили люди, сколько трагедий.
Моя школьная подруга Поля Пикерман осталась с семьей в Евпатории. У нее было двое детей, отец, мать и замужняя сестра. Была она молода и красива. Трудно сказать, на что надеялась.
В один из тех дней, когда немцы оккупировали Крым и выискивали оставшихся евреев, Поли дома не оказалось. Забрали в Гестапо всю семью: стариков, детей. Придя домой и не застав своих малолетних детей, она с криком бросилась в комендатуру на выручку своей семьи и оттуда уже не вернулась.
Могла ли она поступить иначе? Ведь там были ее дети!
Глава 22. Еще о соседях. Сарра Вениаминовна Нейман
Сарру Вениаминовну Нейман (ту, которая писала мне о судьбе моих родных) трудно было узнать.
Над беседкой свисали ветки винограда, создавая тень. Удивительно, как эта беседка сохранилась, ибо половина дома была повреждена. В тени стояла коляска с приемной девочкой. Сарра Вениаминовна сидела рядом, качая коляску. Лицо ее от пережитого было землистого цвета, и никакой прежней приветливости и улыбки. Грустно встретились. Я ни о чем не спросила, ждала, пока сама заговорит.
Жила она вместе с холостым братом и одинокой сестрой. Все их помыслы были об этой приемной девочке.
Подробности были горькие. Как это было тяжело – слушать о моих погибших родных, - передать трудно.
Папина энциклопедия хранилась у них. Папа надеялся еще вернуться и забрать книги. Это пришлось сделать мне. На каждой книге сверху было написано: «Из книг Самуила Эпштейна». Теперь эти полоски с надписью во всех восьмидесяти двух томах были вырезаны. Кто знал, как фашисты отнеслись бы к этой еврейской фамилии, поэтому, во избежании неприятностей, все это вырезали. Забрала книги в свою комнату и сложила в сохранившийся книжный шкаф.
Ежедневно я приходила к ним, чтобы еще раз услышать подробности о моих навеки потерянных родных и оплакивать мое и их горе.
У них еще доживала совсем старенькая бывшая заведующая детской библиотекой Мария Васильевна. Она плохо слышала, но меня хорошо помнила и узнала.
Глава 23. Дела житейские
Сарра Вениаминовна была детским врачом и работала в детской поликлинике. Отвела Элочку туда. У нее ножки были в золотушных болячках. Что только не приставало к бедному ребенку!
Делали ей молочные уколы, которыми в свое время лечили меня от фурункулов. Уколы помогли, стало лучше.
Прикрепились к столовой для семей военнослужащих и стали ежедневно там питаться. Брали обеды домой. Это было, на наш взгляд, выгоднее. Дома пекли ячменные лепешки из купленной муки в добавление к пайку. По дороге из столовой подходили к морю. Оно по-прежнему шумело и пенилось у разбитого бульвара с ломанными скамейками. Везде были следы войны. На пляже не было ни ребятишек, ни приезжих. Было тихо.
На море было, как прежде, в мирное время. Никаких следов пережитого.
Теперь над головой была крыша, с питанием было мало-мальски налажено. Не густо, но терпимо. Начали успокаиваться. Ждали писем на новый адрес.
Элочка стала крепче. Ходили с ней в поликлинику, и ее немного подлечили.
Глава 24. Семья Гуревичей. 1944 год
Однажды я встретила семью Гуревичей, моих бывших попутчиков. Оказывается, они все еще были не устроены. Жили в Доме колхозников, где надо было платить за каждый прожитый день. Вид у них был измученный. Жаль мне их стало и до боли захотелось им помочь выйти из этого положения. Недолго думая, пригласила их временно в нашу «хату». Мои дети не возражали. Это было не очень удобно. Люди мы были чужие, но ведь жили в эвакуации вместе чужие и свои семьи.
На том и порешили. Добыли еще одну кровать у С. В. Нейман, помогли перетащить вещи и впустили их к себе.
Дети есть дети. Шумели, баловались, дрались. Все было.
Не помню, сколько они прожили у нас. По-видимому, до глубокой осени. Потом мать устроилась на работу в бухгалтерию, и им дали полуразрушенный домик, который пришлось долго восстанавливать с помощью нанятых рабочих, на что ушли все их сбережения. Долго домик был без ступенек, и туда забирались по деревянной шаткой лесенке, приставленной к высокой двери. Дверь долго нельзя было закрыть. В дождливую погоду крыша текла, и всюду стояли миски под каплями, которые поливали комнату.
Теперь у них был свой угол, и мать торопилась перебраться туда.
Дети пошли в школу. Весной на дворе вскопали грядки.
Мы с ребятами часто их навещали, помогали устраиваться. Вскоре вернулся их отец из госпиталя. Человек он был не совсем приятный, тем более что выпивал, и начались неприятности в семье. Стали мы видеться реже, стало неприятно с ними общаться, и дружба померкла. Иногда встречались вне дома, забегая друг к другу на работу.
Глава 25. Все хорошо. Что хорошо кончается. 1944 год
Был жаркий день. Ребята из нашей комнаты, а их было пятеро – «полный детский сад», - побежали на море купаться. Элочка пошла с ними.
Детей долго н было. Я стала беспокоиться. Наконец дети прибежали. Взволнованные, испуганные. Элочки с ними не было. Как они ее потеряли и куда она делась, объяснить никто не мог. Бегать с ними наравне не могла. Надо было искать. Видимо, она от них отстала.
Оббегали с Левой весь пляж, сквер, бульвар, всех спрашивали. Решили вернуться домой: авось вернулась домой сама. Но ее не было.
Пошли в милицию за помощью. Ног под собой не чуяли, пока добрались. Милиция от нас была далеко, в новом городе, а мы жили в старом. Какова же была наша радость, когда мы увидели там нашу потеряшку. Глаза заплаканные, ротик улыбался и жевал яблоко с куском хлеба. Угостили.
Постовой нашел ее на улице, плачущую и не знавшую, куда идти, и привел в милицию. Поблагодарила за чуткость и внимание.
По дороге домой брат выпросил у сестры половину угощения. Всю дорогу они смеялись и рассказывали друг другу подробности происшествия. Все хорошо, что хорошо кончается.
На душе было легко. Пришли домой, а дома нас ждал треугольник от папки. Все было пока «о’кей». Жив, здоров, чего и нам желал.
Глава 26. Школа
Очень тысяча девятьсот сорок четвертого года. Элочке восьмой год. Невзирая на ее слабое здоровье, решила отправить ее в школу.
Немцев уже гнали от этих мест все дальше и дальше, и была уверенность, что сюда эта свора не вернется. Жизнь в Евпатории входила в свой ритм. Отремонтировали школу, и она готова была принять учеников.
Первого сентября двор заполнился детворой с цветами и провожающими. Директор приветствовал ребят. Было сказано много теплых слов в адрес фронтовиков и горожан, погибших в дни оккупации. Напутствия, напутствия!
Итак, начались школьные годы. Сын тоже пошел в четвертый класс. Одежонка была ветхая, не знала, с какой стороны штопать и зашивать. Это был уже второй план, хотя и очень важный. Главное. Было тихо и ничто нам не угрожало.
Глава 27. «Бизнес»
Соседка Звягильская, вернувшись из оккупации, предложила мне «коммерцию». По простоте своей я согласилась. Жилось ей тоже нелегко: муж погиб на фронте, у дочери муж пропал без вести, была маленькая внучка и сын. Было голодно, и надо было как-то изворачиваться.
Купили муки, напекли булочек. Продавать их пошла я, она на это не согласилась. Я все еще не работала, не решаясь оставлять детей без присмотра.
Булочки охотно разбирались, но милиция охотилась за такими торговками. Приходилось изворачиваться, осматриваться, чтобы не попасть в историю.
Из своей затеи мы выгадывали по несколько булочек себе, и это был весь наш заработок. Игра стоила свеч, если я могла побаловать детей вкусной домашней выпечкой.
Несколько раз меня предупреждала рыночная милиция, а потом отобрали паспорт. Пришлось отправляться за ним в отделение милиции, где взяли с меня подписку, что я с этим покончу. Разделили мы с соседкой непроданные булочки между собой, на этом дело кончилось. Сама соседка на рынок не ходила, и все шишки сыпались на меня. Это называется «загребать жар чужими руками». Хитрая была женщина.
Глава 28. Заготзерно. 1944 год
Итак, я пошла работать в Заготзерно. От дома это было далеко, но я была молода – 32 года, и меня дорога не пугала. Туда и обратно я ходила пешком, сердце еще было в норме, хотя переживаний было предостаточно.
Дети ходили в школу, обедали в столовой или брали обед домой. Как все это у них получалось, трудно сказать. Приспосабливались! Делать больше было нечего. Главное, беспокоила меня дочь. Все время наказывала сыну присматривать за ней и не обижать. Дети есть дети, все у них бывало, и слезы, и жалобы.
На работе меня поразили горы пшеницы, которые свозились в Заготзерно со всего района. Зерно все время перелопачивали из кучи в кучу, чтобы просушивалось и не прорастало. Была осень, и часто лили дожди. Кучи зерна покрывали брезентом, а потом женщины опять работали лопатами. Пшеницу все подвозили и подвозили, взвешивая на специальных весах вместе с машиной. Высушенное зерно ссыпали в амбары, и там снова и снова его перекидывали из кучи в кучу. Мне все казалось, что зерно плохо хранят и долго держат под открытым небом.
Грузчики были женщины, они таскали на спинах мешки с зерном, курили, ругались, как заправские мужики. Что сделала война! Женщины огрубели и совсем не походили на представительниц прекрасного «слабого пола». Я их сторонилась, боялась нарваться на грубость.
При Заготзерне была столовая. Мне поручили калькулировать ее. Не буду несправедлива, иногда перепадал мне кулек муки или лишняя порция обеда для детей.
Очень хорошо запомнилась наша расчетчица, молодая девушка, пережившая оккупацию, водившая дружбу с немцами. Все смотрели на нее косо, с недоверием. Она дерзила, на всех смотрела свысока, была скрытна, никому ничего не рассказывала о себе и о своих похождениях и часто отсутствовала, а потом и вовсе исчезла. Говорили, что ее «выслали в неизвестном направлении».
Работала я старшим бухгалтером, учитывала поступившее и отпущенное зерно в рублях. Работа была рядом с морем, и мы с сотрудницей, которая была мне по духу ближе, пообедав, мчались к морю и, окунувшись в уже прохладную воду, мчались обратно к письменным столам. Другого времени для этой роскоши не было.
Глава 29. Бетя Мазо. 1944 год
Тут есть, что вспомнить. Расстались мы с ней в эвакуации, когда Бетя с семьей уехала на чайные плантации в Абхазию в погоне за лучшей долей, и больше мы ничего друг о друге не слышали. Вдруг Бетя объявилась в Евпатории с сыном Борисом и мужем Пантелеем Гапоновым, который после госпиталя был освобожден от военной службы. Родители ее остались в Кутаиси, где они основательно устроились при синагоге. Мать разбил паралич, Бетя за ней ухаживала, а когда приехал муж, она оставила родителей и уехала.
Дом в Евпатории, где они жили до войны, сгорел при бомбежке, Бетя с семьей заехала ко мне. Я была рада встрече! После того, как все мои родные погибли, я в ней увидела родного человека.
Пока они не нашли квартиру, решили жить вместе со мной, как в сказке «теремок». Гуревичи уже устроились, теперь подруга прикатила. Скучать не давали. Я не возражала. Борис был ровесником Левы, и особенных недоразумений между нами не было. Конечно все это затянулось: квартиру не находили и, по-моему, не искали, зная, что я в конце концов уеду в Ленинград. Жили с нами, часто вызывая мое раздражение. Поэт писал о доброте:
Эх ты, доброта, доброта!
Добротою слыть погоди!
Никакая ты не доброта,
Если хочешь всем угодить.
Доброта – это та,
От которой пятится Ложь,
Негодяя бросает в дрожь!
Хорошо сказано!
Я знаю только: сделай много раз хорошо, а только один раз плохо – останешься плохой. Так не лучше ли отказать сразу? Об этом стоит подумать. Мой слабый характер меня всегда подводил; и на этот раз, и в последующие не лучше было.
Глава 30. Радостная встреча. 1944 год
Миша, мой двоюродный брат, каким-то образом оказался в Евпатории и нас разыскал. Это была потрясающая встреча. Мы бросились друг другу в объятия и не могли опомниться от радости. Мы виделись с ним в последний раз, когда были молоды и свободны, когда рисовали себе заманчивые картины будущей жизни. Теперь мы были зрелые люди.
Познакомилась с семьей: женой Лидией Федоровной и дочуркой Женей.
Миша работал главным бухгалтером на военном предприятии у нас в городе и жил недалеко от нас.
Сознание, что я не одна, что рядом родственники, несказанно меня радовало. Мы стали часто встречаться, и это стало моей отдушиной, где я могла поведать все мои огорчения, затруднения, и где я всегда могла получить добрый совет и помощь.
Лида оказалась простой и очень родственной женщиной и всеми силами старалась нам помочь. От Жени перешло Элочке платьице, в котором она ходила в школу. Тогда это было очень важно: мы были практически раздеты и поэтому так запомнили этот момент.
Миша от военной службы был освобожден в связи с плохим зрением. Он ходил в очках с очень толстыми стеклами. Была сильная близорукость, впоследствии перешедшая в глаукому и почти полную слепоту. Леня, ее брат остался в блокадном Ленинграде, и о его участи я узнала, уже будучи в послеблокадном городе при встрече с Рахиль Солитой. Он умер от голода. Когда она рассказывала об этой трагедии, мурашки бегами по коже. Приходил он к ней, но она ничем помочь не могла: сама голодала (а он к тому времени потерял карточки). Как было страшно смотреть на голодного человека и быть не в состоянии ничем ему помочь, кроме кружки кипятка! Он умер у нее на глазах.
Лека, второй брат Миши еще до войны пропал без вести из-за какого-то глупого анекдота, его забрали (тогда было такое время). Мать в дни оккупации погибла в Симферополе вместе со всеми евреями. Миша, так же, как и я, из всей семьи остался один.
Все было бы хорошо, если бы Мишу с семьей не перевели в Симферополь, где было их правление. Это меня очень огорчило. После недолгих сборов они уехали, и я потеряла в их лице очень близких людей.
Скучать долго не пришлось. Мы тоже были «на колесах». В скором будущем предстоял путь в Ленинград, связанный с большими трудностями в то тяжелое послевоенное время. Но об этом – дальше.
Глава 31. Орден «Красная звезда». 1944 год
Муж в последнее время служил в санитарном поезде, он был старшим лейтенантом и ведал снабжением раненых продовольствием. Поезд развозил раненых по госпиталям подальше от фронта. На фронт за ранеными и обратно.
Писал часто, посылал фотокарточки. Однажды прислал фото с орденом Красной Звезды на груди. Вот была радость! Дети гордились, всем показывали фотографию.
Глава 32. А время шло…1945 год
Мы терпеливо ждали дальнейших событий в нашей жизни. После летних каникул дети снова пошли в школу. Элочка подросла, пошла во второй класс. Я продолжала работать.
Немцев гнали. То и дело встречались пленные немцы, которые восстанавливали то. Что разрушили. Вид у них был довольно-таки ничтожный. Мы понимали, что немцы были разные, но мы их всех подряд ненавидели. Столько страданий, столько погибших душ, которые уже не вернуть.
Вернулись в Евпаторию подруги, такие как Мира Гулько, с которой мы вступали в комсомол и играли в самодеятельности. Она после войны с семьей обосновалась в Евпатории и была счастлива. Вернулась домой Муся Сницер, моя верная подруга. Вернулась с дочерью в свой старый полуразрушенный дом. Бетя с семьей продолжала жить с ними.
Я с ужасом думала, что нам снова предстоит дорога. А время шло. Наступил тысяча девятьсот сорок пятый год.
Глава 33. Победа. 9 мая 1945 года
Девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года…
Помню, как нам забарабанили в окна с криком: Победа! Победа! Мы так долго ждали ее, что все в душе перегорело.
Прибежала Ревекка Михайловна Маркушевич, рыдая и ломая руки. Ее сын Миша погиб в последние дни войны. В душе поднялась не столько радость, сколько боль за погибших, за миллионы положенных жизней.
Мы выбежали на улицу. Люди плакали и смеялись, целовались и обнимались. Горе и радость – рядом. В каждой семье потери, вдовы, сироты, обездоленные старики, оплакивающие своих сыновей и дочерей.
По сей день в День Победы на душе горечь и обида. Прошло уже тридцать шесть лет после того дня, который забыть нельзя.
Стихийно возникла демонстрация с музыкой и танцами. Все вышли на улицу. Сердце рвалось от счастья и тоски. Заплаканные лица и радостные глаза. Равнодушных не было. Наконец – мир, но какой ценой!
Теперь надо ждать отца. На душе все же было неспокойно. Газеты то и дело сообщали, что где-то еще стреляют, сопротивляются, и люди гибнут после победы.
Предстояло нам еще очень много хлопот и переживаний. Надо было ехать домой в Ленинград. Там остался наш дом, и было ничего не известно о его судьбе.
Мне до сих пор не ясно, надо было мне стремиться в Ленинград или лучше было остаться в Евпатории? Но после драки кулаками не машут.
Глава 34. Вызов в Ленинград
Я ждала вызова и опасалась получить его. Я так хотела оттянуть подальше это время – до теплых дней.
Наступила осень тысяча девятьсот сорок пятого года. Осыпались листья в сквере и садике напротив. Зелени в Евпатории не очень много, зато море. Оно зловеще шумело под напором ветра, который гуляет в это осеннее время. На пляже уже никого не было, разве прохожий останавливался поглядеть на это кипящее, пенящееся море.
Комната у нас была мрачная, окна близко к земле. Солнце в комнату не попадало. В осеннее время было неуютно, зато летом при жаре было хорошо, прохладно. Несмотря на все недостатки, я с радостью осталась бы в Евпатории на всю оставшуюся жизнь.
Все получилось совсем не так. В один из таких осенних дней пришел вызов в Ленинград. Муж проездом, по военным делам побывал в Ленинграде и навестил нашу опустевшую квартиру, сорвал гвозди, и первое, что увидел – убегавшую крысу. Квартира была пуста. Все, что можно было взять, было взято, а что горело – сожжено еще во время блокады. Была угроза лишиться квартиры.
Муж, несмотря на то, что не было дров и окна были забиты фанерой, было холодно и грязно, выслал вызов.
Была поздняя осень. В Крыму еще не холодно.
Он не представлял себе и не подумал, что ждет нас в зимнее время в Ленинграде. Он нас торопил. Демобилизация пришла намного позднее, ибо было еще много дел по ликвидации военного хозяйства и определения раненых.
Мы решили тронуться в путь, не думая, насколько все будет трудно, невыносимо – предел возможного для моих сил.
Глава 35. Сборы в дорогу. 1945 год
Начали собираться в дорогу, приводить в порядок наше незавидное имущество. Обуви не было, теплого одеяния тоже. Я надеялась, что все-таки что-нибудь найду в Ленинграде. Все зимнее оставалось там, может быть, что-нибудь осталось?
Книги, восемьдесят два тома Энциклопедии, которые сохранились, хотела продать, но за книги давали мало, требуя еще четыре тома. У меня их не было. Решила книги увезти с собой.
Жаль было уходить с работы: уже привыкла, освоилась. Так не хотелось опять все ломать себе и детям. Делать было нечего. Муж звал домой в Ленинград. Взяла расчет с хорошей характеристикой, дети распрощались со школой.
Когда соседи узнали, что мы уезжаем, предложили мне вознаграждение за передачу ордера на квартиру и прописку. Это было бы нам весьма кстати, но мой характер и совесть! Жила у меня Бетя с семьей, которая так и не нашла жилье. Я безвозмездно отдала ей ордер, переписав на ее имя, и оставили ей квартиру со всем содержимым родительским имуществом, которое мне удалось собрать. К сожалению, это пошло не впрок. С мужем у нее после войны не ладилось, и она через некоторое время, все оставив, укатила в Кутаиси к родителям. Квартира осталась у ее мужа, и дальнейший ход событий мне не известен. Да и надо ли мне знать, только излишне будоражить душу. Что с воза упало, то пропало.
***
Наступил ноябрь тысяча девятьсот сорок пятого года.
Поехала в Симферополь оформлять документы на выезд.
Миша с Лидой меня встретили, помогли все сделать. Вечером побывала с ними в кино. Это были единственные родственники, единственные родные лица на тот момент, и я была им благодарна за теплоту и участие в моей судьбе. Переночевав, отправили обратно.
Дети ждали. Итак, мы были готовы к отъезду. Встречу в Ленинграде нам подготовил муж, найдя там своего земляка по городу Черикову, Райскина Матвея. Мы дали ему телеграмму
Книги и постель отправили багажом. Бетя, Муся, Рива Маркушевич проводили нас на вокзал и усадили в поезд, который шел на Симферополь. Прямого сообщения не было, поезда еще шли плохо. В Симферополе мы высадились и очень долго ждали на перроне с другими реэвакуированными, уезжавшими на свои старые довоенные места жительства. Там, в сутолоке вокзальной, нас нашли Миша с Лидой, принесли нам термос с чаем, ибо дети замерзли.
Ночь мы провели на вокзале. Народу было столько, что, как говорится, негде было яблоку упасть. Никто не знал, когда нас отправят дальше. Миша с Лидой тоже не уходили.
Под утро нас погрузили в эшелон, идущий на Москву. Долго еще стояли. Наконец, поезд тронулся. Прощай, Крым, дорогая Евпатория. Миша с Лидой остались на перроне, провожая нас взглядом.
Итак, опять мы расстались, опять в пути.
Глава 36. На Москву. 1945 год
В дороге люди быстро знакомятся, и мы немного притерпелись к обстановке. Не помню уже, сколько были в дороге и чем питались. Видимо, выкупили по карточкам хлеб на несколько дней и на работе чем-то помогли. Мы столько лет погружались и выгружались за эти пять лет, что все перепуталось в голове.
Хорошо помню, когда поезд прибыл в Москву.
Была пересадка, и ждать надо было сутки. Решили разыскать жену Миши Мазо (друга детства). Ее адрес дала Бетя, это была ее невестка Маня, девушка, с которой Миша нас знакомил, собираясь жениться. Сдали вещи в камеру хранения и отправились.
Хотелось узнать судьбу моих друзей детства. От Гриши Моняка было одно письмо, где он писал, что отбыл на курсы снайперов, и больше – ни слуху, ни духу. В конверте была фотография. Миша Мазо тоже писал и фото прислал; мы знали, что он танкист.
Спустилась в метро. Для нас это было в диковинку.
Вот и цель нашего путешествия. Дома никого не оказалось. Соседи посоветовали идти в детский садик, где работала Маня, и при ней находились две ее девочки. Встретились довольно сдержанно: было не до гостей, хотя война и закончилась. Все же Маня отпросилась с работы, даже напоила нас чаем. Она поведала мне о своих горестях. Миша пал смертью храбрых, на него пришла похоронная.
С фотографии смотрит на меня мой давний друг в форме танкиста с грустными прощальными глазами. Не дожил до победы. Дети остались на попечении одной мамы-детдомовки. Маня очень обижалась на его родных, что не помогают. Проездом в Евпаторию Бетя побывала у нее и успела поссориться; это у нее выходило всегда по любому пустяку. Вместо помощи и взаимного участия у них произошел разрыв. Я не удивилась этому, зная Бетин характер.
Сама Маня воспитывалась в детском доме и родных не имела. Это еще больше обязывало Бетю быть к семье брата родственней.
Гриша Моняк тоже не дожил до победы. После школы снайперов он отправился на фронт. Стрелял он хорошо, еще будучи в Евпаторийском кружке Осовиахима (?). Это не помогло ему остаться в живых. Погиб от пули такого же снайпера, как и он сам.
У Гриши были две девочки. Что с ними сталось, я так и не узнала. С его матерью я встречалась в Евпатории. Совсем старенькая стала, ничего не знала о судьбе сына. Вернувшись из эвакуации, поселилась с больной дочерью в уцелевшей комнате разрушенного дома.
Посидели с Маней, помолчали, погоревали и расстались навсегда. Больше я о ней ничего не знаю. Жизнь закрутилась, и не до писем было.
Вернулась с детьми на вокзал, и вскоре поезд мчал нас к Ленинграду.
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Часть 2. Жизнь довоенная. 1924–1930 годы
Часть 3. Война. Эвакуация. 1939–1943 годы
Окончание следует!