С позволения Виктории Рыскиной, психолога и литератора из Петербурга, публикуем воспоминания ее бабушки, Ревекки Рыскиной. Это искреннее и глубокое повествование о детстве и родителях, еврейской жизни и подругах, о тяжелых 1920-х и эвакуации в Великую Отечественную войну. О послевоенном Ленинграде, невероятных лишениях и борьбе за жизнь дочери… «Когда я умру, это, наверное, сожгут», - написала она в одной из глав. Не сожгли. Благодаря внучке мемуары Ревекки увидели свет – они опубликованы на нескольких тематических порталах. Мы тоже не могли остаться в стороне и перепечатываем их слово в слово.
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Глава 1. Город Витебск
Наступила осень. Все разъезжались, и я рискнула покинуть дом. Это был 1929 год. Отправлялась я в город Витебск. Там жила мамина племянница Люба, мне она приходилась двоюродной сестрой. Мне было семнадцать лет. Напекла мама мне на дорогу пышек, надавала всякой снеди и проводили меня родители к поезду.
Первый раз из дома, первый раз по железной дороге самостоятельно. Немного было страшно, немного радостно.
Поезда шли плохо. По дороге наш вагон оцепили и загнали в тупик. Непредвиденная пересадка. Как сейчас чувствую тяжесть корзинки и узла с постелью. С трудом тащила вещи, торопясь за другими пассажирами. Пока добралась до нужного вагона, онемели руки.
Вот и Витебск. До сих пор не знаю, почему меня не встретили. Взяла извозчика, назвала адрес.
Встретили меня сдержанно, но приютили. Отвели место для раскладушки, которую Саша купила. Днем я ее убирала.
Моя сестрица была высокая некрасивая женщина и особой приветливостью не отличалась. Муж, мрачный, ворчливый человек, портняжил. Люба ему помогала. Было у них двое детей: Абраша уже учился, девочка Песя родилась с уродливыми ногами, вперед пятками. Ее несколько раз оперировали, но сделалось только хуже. Все же она передвигалась самостоятельно, и опять-таки вперед пятками.
Пока я не работала, пришлось мне отводить ее в детсад и приводить обратно. Ходить ногами ей было трудно, просилась на руки. Когда опускала ее на землю для передышки, поднимала рев и жаловалась маме. Люба на меня сердилась.
Устроиться было нелегко. Выстаивала в очереди на бирже труда. Работы не было. Помог райком комсомола, куда я обратилась, послал меня временно в финотдел.
Глава 2. Финотдел
В большом зале за перегородкой мне отвели стол у окошка. Ведала я картотекой, где числились все частники города Витебска, облагаемые налогами. Выявляла задолжников и злостных неплательщиков, писала повестки и квитанции для оплаты налогов. У окошка всегда была очередь. Выясняли недоразумения или просили отсрочить платежи. Это было еще полдела. Хуже было то, что меня включали в бригады, ходившие на обыски, где описывали имущество у задолжников. Все это обычно происходило ночью. Испуганные, растерянные лица, слезы, возмущение плохо действовали на мою психику. Хотелось плакать и прятаться за спинами других.
Описывали: серебро, золото, деньги, мануфактуру и разные другие ценности (после нэпа). Все это подлежало конфискации.
Приходила домой ночью. Приходилось стучать, чем вызывала недовольство домочадцев.
После таких вылазок на душе – полное опустошение и гадливое неприятное чувство к себе и своим довольно бесцеремонным сослуживцам. Мне явно не подходила такая работа, характер не тот.
В свободное от работы время занималась спортом. Посещала тренировки с большим удовольствием, как дома, только я была старше и чувствовала, мыслила совсем по-другому, да и окружение было другое. Посещала комсомольские собрания, участвовала в самодеятельности, читала стихи. Участвовала в культпоходах в театры. Молодежь тут была интересная, и я не скучала, хотя все мероприятия проводились на белорусском языке.
В финотделе меня приняли в профсоюз. Это давало право на работу в первую очередь. Период с недоимками подходил к концу. Частники сворачивались. Мне предстояло сокращение. Время нэпа уходило в прошлое. Жаль было неприкаянных людей, которым некуда было себя девать; никуда их не принимали.
Был у меня тут дружок. Ходили вместе в театр. Парень был приятный и веселый. Звали его Коля (фамилию не помню).
Время комсомола. Вечера. Дела, дела…
Глава 3. Совершеннолетие
Стираются в памяти мелкие события. Смотрю на свое отражение на фотокарточке. Я снималась в Витебске в день своего совершеннолетия. На мне новое платье с модными рукавами и крепдешиновой вставкой, сшитое Любой из присланного мамой материала к дню моего рождения. Помню, к этому дню я купила себе первые туфли на высоком каблуке.
Мне было грустно вдалеке от дома. Так хотелось отпраздновать этот единственный, неповторимый день с родными. Из дома пришла телеграмма, посылка, из которой я угощала домочадцев. Пришло письмо от Гриши Моняка с фотокарточкой, где он лучше, чем в жизни, с наилучшими пожеланиями.
Время шло, перевалило через барьер Совершеннолетия и поплыло дальше в неизведанное. Детство осталось позади, юность тоже была на исходе.
После шестимесячной работы в финорганах было сокращение. Меня уговорили поработать на Лесопильном заводе. Это было далеко, сообщение было неудобное, работа не понравилась. Целый день надо было высчитывать кубометры распиленных досок. Это быстро наскучило.
Завод сам по себе мне понравился, было интересно. Огромные штабеля досок, распиленные и уложенные в клетку для просушки, вызывали удивление. Любила смотреть, как их пилят на пилораме.
Стало тепло. Река Западная Двина растаяла, и уже нельзя было ходить по льду. Ходила в обход.
С приобретенными на прежней работе друзьями не встречалась; разошлись наши пути-дороги. Сердце заныло по дому. Не долго думала. Купила билет, собрала «монатки».
Тут пробел в памяти. Не помню сборов, как попала в поезд, кто
провожал.
Витебск мне понравился. Речка. Мосты, рынок. Уютный город, красивый. Не знаю, каков он стал после войны. Говорят, восстановили в лучшем виде.
Глава 4. Домой
Много лет прошло. Время отсчитывает мои годы. Наплывают воспоминания. Ясно помню свои восемнадцать лет, насыщенные многими событиями и романтикой.
Домой приехала в конце лета внезапно, без предупреждения. Радость родителей, сестренок не описать. Сбежались соседи, подруги, Саша. Всех навещала, купалась в море. Очень соскучилась по всему.
На следующий день пошла на биржу труда и по предъявлению профсоюзного билета была вне очереди направлена в Паевой Стол. В 1930 году была карточная система, и я выписывала хлебные и продуктовые карточки. Опять пришлось заниматься недоимками, но уже в порядке комсомольской нагрузки: нас мобилизовали для взыскания налогов. В то время это было «гвоздем программы» в Евпатории. Налоги были большие. Дело шло к ликвидации частной торговли, нэпа в Евпатории. Где только не приходилось бывать: на пересепи, на грязных окраинах города, где жили татары. Оставляли повестки или получали налог, выписывая квитанции. Ходили попарно. Люди попадались разные, бывали очень озлобленные.
Это был последний год, проведенный дома.
Вечерами ходили в клуб, театр; бродили у моря и мечтали о будущем. У всех моих товарищей оно сложилось по-разному. У каждого своя судьба в жизни.
Глава 5. Джелал
Заведующим Паевым Столом был молодой высокий парень Коля Валендовский. Он был так высок, что мне приходилось задирать голову, разговаривая с ним. Как ни странно, я ему нравилась, и он часто объяснялся мне в любви. Я «возмущалась», убегала от него; мне казалось, что он шутит. Мы такие были разные. Подарил он мне фотокарточку, которая до сих пор хранится в альбоме.
Наступила осень, и я дала согласие ехать во вновь организованный Фрайдорфский район. Через два месяца моего пребывания вне дома пришло известие: от пневмонии умер Коля Валендовский. Короткая оказалась у него жизнь. Тут было над чем подумать. От потрясения долго не могла прийти в себя.
Работала я в деревне Джелал в потребкооперации (сокращенно РАИПО) сначала статистиком в плановом отделе, потом меня перевели в бухгалтерию на картотеку. Эта работа мне понравилась. Любила считать на счетах, хотя сразу было трудно. По три-четыре раза пересчитывала столбики цифр, и каждый раз получались разные результаты. (Сейчас все это делается на машинках.) Все же натренировалась, и дело пошло на лад. Работать было интересно. До сих пор благодарна нашему главному бухгалтеру (фамилия его была Фижгойт, имя не помню), научившему меня счетному делу и терпеливо прививавшему мне любовь к этой профессии. Этой профессии я не изменила до самой пенсии.
На первом комсомольском собрании меня избрали секретарем комсомольской ячейки. Завертелось! Дела, заботы. Скучать не было времени.
Жили мы втроем в одной комнате и работали все в конторе. Лена была плановичкой, очень умная, начитанная девушка. В городе она работала в библиотеке. Вечерами мы слушали ее рассказы о прочитанных книгах, о виденном в театре, в кино. Она хорошо рассказывала, и мы заслушивались ею допоздна. Лена была старше нас, и было у нее чему поучиться. Отличная была у нее память. Однажды она простудилась и слегла, горлом пошла кровь. Мы перепугались, вызвали мать, и она увезла ее в город.
Другая подруга - Роза Перцовская. Маленькая, шустрая, полненькая, как колобок. Звала я ее в шутку «Симпампончик». Родители Розы жили в Еврейском колхозе переселенцев. В комсомол она не вступала, может быть, из-за непролетарского происхождения не решалась. На землю переселяли не пролетариев, а мелких торговцев и выходцев из других промежуточных слоев населения.
Мы обычно держались вместе. Вместе ходили в столовую, читали, дома варили картошку на примусе, привезенном из дома. Свободное время проводили в клубе. Там и газета, и самодеятельность, и кружки, и спорт, и даже танцы, хотя в это время танцы считались мещанством.
Райком комсомола находился в самом Фрайдорфе. Очень часто я туда ездила верхом на лошади. Это было большое удовольствие: восемь километров пути, кругом – никого, степь и степь. Изредка затарахтит телега, слышно, как трещат кузнечики. Лошадка была смирная, шла спокойно, чувствуя не совсем уверенного седока. Привяжу лошадь к забору, – стоит, ждет. Справлюсь со своими делами, заберусь обратно – и назад. Той же дорогой. Лошадь была без седла, это немного осложняло мою романтическую поездку: сидеть было твердо и неудобно
Глава 6. Всадница. 1930 год
Вспоминая еще одну лошадь. Никакого сравнения с той, на которой привыкла ездить в Фрайдорф. Этот конь был из племенных лошадей конного завода. Высокий, с гладкой, выхоленной блестящей шерстью, с тонкими стройными ногами. Ежедневно его прогуливал конюх Костя, приучая к седлу. Очень я любила лошадей. Это чудо природы, друг человека. Много тысячелетий лошадь служит людям верой и правдой, как на войне, так и в мирное время. По всей вероятности, если бы на земле не было лошадей, вряд ли человек стал бы человеком, таким, каков он есть. Теперь век машин, и лошади ушли на задний план. Когда я вижу лошадь, я машинально останавливаюсь и провожаю ее взглядом. Она вызывает какое-то благородное чувство в моем сознании.
Мечтала прокатиться на этой красивой лошади. Наконец решилась. Костя подставил ладонь, и я взлетела в седло. Почувствовав седока, конь тряхнул головой, фыркнул, потоптался на месте и вдруг сорвался и, как вихрь, помчался вскачь, пытаясь сбросить меня. Из стремян выскочила нога, поводья было не удержать, они вырвались из рук. Вцепилась руками в гриву, стараясь удержаться в седле. Страх обуял меня.
Куда мчалась лошадь? О чем я думала? Трудно вспомнить. Очнулась на земле далеко за деревней. В глазах все плыло, стучало громко сердце и звонко тикали часы на руке. Шумело в ушах. Стоит недалеко гнедой, щиплет траву и косит на меня глаза, большие, умные. К месту происшествия бегут люди.
Денек пролежала с компрессами. Все в жизни проходимо.
Верхом на лошадь больше не садилась.
Глава 7. Конец Джелалу. 1930 год
Всю мою комсомольскую юность велась компания борьбы с недоимками. Этим пришлось заниматься и тут, в деревне.
На двуколке с одной лошадью я с напарницей объезжала деревни, входящие в Фрайдорфский район; собирали налоги с единоличников. Сама работа была не из приятных, но как было интересно двигаться вперед по степи, по необъятному простору под мерное постукивание лошадиных копыт и скрип колес. Разные люди, разные места.
В это время приехала мама навестить меня в отпуск. Мне же все было недосуг; я все мчалась куда-то, до всего мне было дело. Все бы бросить, побыть с мамой. Ан нет, долг превыше всего! Была мама у меня две недели, а виделись урывками. Уехала мама без меня, н дождавшись. Было досадно и стыдно, что так мало уделила внимания своей маме. Молодо – зелено.
Прошла зима, весна. К лету районы объединили, и наше учреждение ликвидировали. После этой нудной, трудоемкой ликвидации со всякими актами, списаниями, передачами я вернулась домой. Было лето 1930 года, и пролетело оно, как сон. Все хорошее и приятное пролетает быстро, а плохое тянется долго и нудно.
Глава 8. Город Симферополь. 1930 год
Был август, и было время подумать о своем будущем. Куда и на что употребить себя, и на что я гожусь.
Зимой в городе затишье. Молодежь разъезжается, кто куда. Дома мне не сиделось. Летом к нам приехал в отпуск мой двоюродный брат Миша Эпштейн, сын папиного брата Харитона. Жили они в Симферополе. Было у Миши еще два брата, Леня и Лека.
В Симферополе жили еще два папиных брата, Михаил и Фроим. С ними мы общались редко. Папа обычно заезжал к Харитону или к своим друзьям, с которыми я тоже была знакома. Иногда папа брал меня, маленькую, с собой в Симферополь.
Две недели летом 1930 года мы с Мишей провели вместе в Евпатории. Купались, загорали, бродили по дюльберу, курзалу и мечтали о Ленинграде. Сфотографировались на берегу моря на память. Смотрю на эту фотографию. Такие молодые, счастливые, полные радужных надежд. На обратной стороне снимка надпись: «Следующая встреча в Ленинграде».
Решено было съездить в Симферополь попытать счастья. Сестренка вдруг расплакалась: «Я еще в Ленинграде не была, а Рива уже в Симферополь едет». Это было смешно! До Симферополя шестьдесят километров, четыре часа езды.
Хороший город Симферополь, но жаркий. Моря нет. Мелкая речушка Салгирь. Летом она совсем высыхает. Мы с Мишей объездили и обошли город и пригород вдоль и поперек. Устроиться на работу тут тоже было непросто. Да и сердце не лежало к этому, мечтала о Ленинграде.
Погостила две недели и уехала обратно с твердым намерением ехать в Ленинград.
Глава 9. Ленинград. Сентябрь 1931 года
Рахиль Салита, жительница Икора, мамина заказчица, переехала в Ленинград. Это была единственная зацепка. Ею я и воспользовалась. Написала письмо с великой просьбой помочь мне. Ответ пришел положительный. Немедля тронулась в путь. Недаром в детстве меня звали Стрекозой.
После моего отъезда родители получили телеграмму с просьбой повременить с приездом: трудно с пропиской. Но поезд уже мчал меня к заманчивому городу.
Перед отъездом дала телеграмму Грише Моняку, думала, встретит в Москве, а там, чем черт не шутит, может, Москва приглянется; но Гриша был в командировке и мою телеграмму получил с опозданием.
Встретил меня Ленинград дождем. Сдала вещи на хранение и пошла искать свою землячку. Рахиль развела руками. Ее предупредительная телеграмма меня не застала. Делать было нечего. Приютила.
В квартире жила бывшая домовладелица, она смотрела на всех злыми глазами и часто ругалась по любому поводу. Я ее боялась. Хозяйку уплотнили, оставили ей одну комнату, заваленную вещами, коврами, картинами, стоявшими на полу у стенок. Была она зла на все и всех.
Я ходила по квартире «тише воды, ниже травы», старалась не показываться ей на глаза. О прописке нечего было и думать. Вышел указ: не прописывать иногородних. Я была на нелегальном положении.
Жила Рахиль на Достоевской улице в девятиметровой комнате, окна которой выходили во двор и упирались в стену противоположного дома. В комнате был мрак, все время горел свет.
Решено было пока ознакомиться с достопримечательностями Ленинграда, а там будет видно, - думали мы. Так и порешили!
Глава 10. Хочу знать город. 1931 год
Раньше всего мне хотелось увидеть Невский проспект, мельком увиденный по приезде. Я слышала, что Ленинград очень красив, но то, что я увидела, было выше моего представления. Неудивительно. Этот город творили великие архитекторы, скульпторы. Огонь их воображения будет покорять всегда и всех смертных многих поколений, если ленинградцы сумеют его сохранить.
Рассказ мой будет не полным, если я не опишу хотя бы вкратце то, что я увидела и услышала о Ленинграде.
Невский проспект пересекают три водные артерии: Мойка, канал Грибоедова и Фонтанка. Аничков мост на Фонтанке, обрамленный фигурами вздыбленных коней, - самый красивый из семи мостов, нависших над рекой. Все они когда-то, в 1730 году, были одинаковые, с башенками на манер Чернышева моста. Со временем перестраивались. Неизменными остались только Чернышев и Калинкин мост.
Скульптуры коней лепил и сам отливал скульптор Петр Клодт – великий любитель лошадей. Он же творец шестерки вздыбленных коней на Нарвских триумфальных воротах, где я тоже побывала.
На Невском проспекте в это время асфальта не было. Были деревянные шашки и рельсы, шел трамвай. Народу было много, море голов. Все куда-то спешили. Я лихорадочно держалась за свою спутницу, боясь затеряться в толпе.
***
На другой день я опять пошла на Невский проспект. Что ни шаг, - то история. Екатерининский садик. Все скамейки заняты. Люди подкармливают птиц; там их много, совсем ручные.
Памятник Екатерине II со свитой. Ходила вокруг, смотрела, читала и никак не могла насмотреться. Екатерина стоит лицом к Невскому проспекту, с другой стороны – Александринский театр, ныне –драматический театр имени А. С. Пушкина, - и весь ансамбль архитектора К. И. Росси. Просто, красиво, благородно (слов не подобрать). Лошади над главным фасадом театра.
Много в Ленинграде лошадиных скульптур: дань единственному в прошлое время средству передвижения, единственному труженику в крестьянстве, на стройках в содружестве с человеком.
Вечером нельзя отвести глаз от Елисеевского магазина, так он сверкает своими зеркалами и позолотой.
Казанский собор – одно из примечательных сооружений города. Создали его Андрей Никифорович Воронихин и простой народ с неутомимыми руками. Сто шестьдесят лет стоит собор, строился с большим запасом прочности. Стоит незыблемо со своей изумительной колоннадой.
При входе в собор – торжественная тишина. Могила фельдмаршала Кутузова, трофейные знамена, огромные ключи от завоеванных им городов. Просто цепенеешь, возвращаешься на сто пятьдесят лет назад, в прошлое. На площади перед собором – памятник М. И. Кутузову и Барклаю-де-Толли, героям войны тысяча восемьсот двенадцатого года (работа скульптора Б. И. Орловского).
Напротив – Дом книги. Строил его Зингер, фабрикант, производящий знаменитые швейные машинки. Над крышей помещено изображение земного шара, который Зингер собирался опоясать своими швейными машинами. Хорошие были машины, мама работала на такой: легкая в работе, бесшумная, с круглой шпулькой, с хорошей строчкой. Остались на память ножницы, сточенные до предела, производство «Зингер», а машина в войну исчезла, кому-то понравилась.
Исаакиевский собор…
Я стояла очарованная, когда передо мной открылся вид на Исаакиевскую площадь. Впечатление потрясающее. Сколько величия, красоты, строгости и благородства! Огромный собор с колоннами из сплошного камня (архитектор – Огюст Монферран). Даже не верится, что люди, не имея никаких современных кранов, с помощью таких простых орудий, как пилы, топоры, лопаты, молотки, тачки и, очевидно, веревки, с помощью лошадиных сил сумели соорудить своими руками такое чудо из чудес. Идешь рядом, и кажется: по сравнению с собором ты – пылинка.
Ходила с экскурсией в собор, поднималась наверх, видела Ленинград с высоты птичьего полета.
В центре площади – конь, на нем Николай I (фигуры всадника и коня выполнил П.К.Клодт). Около памятника всегда туристы с фотоаппаратами.
***
Экскурсии продолжались!
Я жадно впитывала в себя все то новое, что давал мне этот изумительный город. Все хотелось посмотреть. Я была неутомима. Рахиль водила меня по городу, она тоже еще не успела все посмотреть.
Итак, Дворцовая площадь. Подойдя к Главному штабу, я увидела на арке, ведущей на площадь (архитектор – К.И.Росси), колесницу с шестью конями (скульпторы – С.С.Пименов и В.И.Демут-Малиновский). В центре площади - Александровская колонна, увенчанная ангелом (архитектор – Огюст Монферран). Ничего лишнего: строгость линий, торжественность, простор.
Дворец смотрит одной стороной на площадь, другой – на одетую в гранит Неву. Я, видевшая простор Черного моря, стояла восхищенная красотой реки Невы. Вдалеке видны Петропавловская крепость, Стрелка Васильевского острова и мосты, мосты.
В дальнейшем я побывала в Петропавловской крепости и в Эрмитаже, любовалась красотой Адмиралтейства (архитектор – А. Д. Захаров), шпиль которого виден со всех концов этого волшебного города, существованием своим обязанным Великому Петру I. Он навечно восседает на коне, придавив копытом Змею на Сенатской площади (ныне – площади Декабристов).
Летний сад…
Это сама история!
Напротив него – первая постройка в Санкт-Петербурге, домик Петра I; в то время был он деревянный, из бревен. Теперь на него надели каменный футляр, чтобы сохранить подольше для потомков. Я бы на него надела стеклянный колпак, было бы намного зримей.
Когда смотришь и слушаешь, попадаешь в мир прошлого. Стоит этот домик 270 лет.
В саду растут деревья тех времен. Скульптуры в саду – привезенные еще во времена Петра из-за границы. Еще одна достопримечательность – замечательный памятник И. А. Крылову работы П. К. Клодта с изображением героев его басен вокруг него.
Еще Ленинград славится своими решетками, оградами – чугунными кружевами. Решетка Летнего сада – самая красивая, можно сказать, знаменитая. Делали ее по проекту архитекторов Ю. М. Фельтена и П. Е. Егорова.
Эти места самые старинные в Ленинграде.
Напротив Летнего сада, через дорогу – Михайловский замок, где нашел свою кончину Павел I. Перед входом верхом на лошади Петр I и надпись: «Прадеду правнук. 1800 год». Тут же Михайловский сад. Старые деревья, видавшие виды прошедших лет. На берегу канала – павильон Росси, там обычно мужчины играют в шахматы или домино. Задний фасад Русского музея прилегает к саду. Тишина. Мерещится прошлое, ушедшее в вечность время, оставив на камне свои следы.
На мосту старинные фонари. Когда-то их зажигали вручную. Мерещатся дамы в пышных платьях, мужчины в цилиндрах, кареты, коляски, запряженные лошадьми.
Так я побывала в прошлом. Надо было возвращаться в настоящее и позаботиться о своем житье-бытье. То, что я еще не успела посмотреть, я надеялась увидеть позже.
Глава 11. Хождения по мукам. 1932 год
Как говорится, «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Начались мои «хождения по мукам».
Был у меня адрес маминой заказчицы. Нашла ее быстро. Жила она с мужем на берегу канала Грибоедова. Был у них большой белый пушистый кот. Держали они домработницу, хотя детей у них не было. Каждое лето они приезжали в Евпаторию на курорт лечиться, но детей все равно, увы, не было. Звали ее Зиной (отчества не помню). Дама была «пикантная»: кольца, серьги, браслеты. Занята туалетами, визитами, театрами. Не работала, но всегда была занята.
Мои заботы не вызвали у нее сочувствия, помочь в смысле прописки, жилья не пыталась, хотя обещала узнать и кое-что сделать. Я ежедневно к ним являлась, чтобы услышать: «Завтра, послезавтра». Потом надолго потеряла надежду и перестала к ним ходить. Моей радости не было границ, когда я узнала, что Катя, моя любимая подруга, с сестрами в Ленинграде. Итак, наши дороги опять сплелись. И, стало быть, молодежь из деревни, Икора стала разъезжаться. Ведь Рахиль тоже из Икора.
Глава 12. О любви все сказано! 1932 год
Отправились мы с Рахиль в Малков переулок. На шестом этаже огромного дома мы встретились с Катей. Жила она с сестрами в продолговатой тринадцатиметровой комнате. Как говорится, «в тесноте, да не в обиде». У них всегда была молодежь, было весело, распивали чаи, играли в карты, домино. Звучала гитара.
Как ни странно, встретила я тут, у Кати, свою судьбу – человека, с которым прожила пятьдесят один год. Часто сидим, вспоминаем молодость.
Знакомы мы были всего две недели, потом он пошел в армию на срочную службу. Осталась я с его родителями, которые жили в Дмитровском переулке в маленькой одиннадцатиметровой комнате. Даже сейчас удивляюсь: как это мы там помещались?
Мы были молоды. Мне было девятнадцать лет, ему двадцать два года. Он хорошо играл на гитаре, мандолине. Часто собирались товарищи, чтобы помузицировать – кто на балалайке, кто на гитаре, кто на мандолине.
Старики были добрые, местечковые евреи, которых сын привез к себе из Черикова, чтобы быть вместе. Читать, писать по-русски не умели, зато хорошо знали еврейскую грамоту. В городе еврейская молодежь изъяснялась и училась на русском языке, а еврейский язык мало-помалу забывался. К сожалению, нынешняя еврейская молодежь совсем не знает своего родного языка. Очень скорбно.
Свадьбы шумной не было! Зарегистрировались в ЗАГСе на Невском проспекте пятого апреля тысяча девятьсот тридцать второго года. Выпили с родителями по рюмочке настойки, и тем дело кончилось. Отныне мы стали вдвоем шагать по жизненному пути, преодолевая все трудности, деля между собой и радости, и невзгоды.
Звали его Рыскин Давид Захарович, по паспорту Зусевич. Я стала тоже Рыскина Ревекка Самойловна, раньше была Эпштейн. Теперь я была прописана в Ленинграде и была полноправной жительницей города.
Устроил меня мой муж туда, где он сам работал и откуда ушел в армию, оставив меня вместо себя.
Глава 13. Рабочая специальность. 1932 год
Наконец началась трудовая жизнь в городе Ленинграде. Это было тяжелое время моей жизни. Работа была непривычная, но мне надо было поступить на рабфак, а для этого надо было иметь рабочий стаж. Определили меня на револьверный станок нарезать резьбу. Латунь была вязкая, дымилась, ломалась, и все надо было разбирать, раскручивать, потом собирать и начинать сначала. Руки мои огрубели. Станочная грязь въелась в поры рук и ничем не отмывалась.
Потом перевели на конвейер по сборке электросчетчиков. Было много разных операций. Я сверлила на станке мрамор. Приходилось работать ночью, подготавливая заготовки на дневную смену.
Тут тоже были свои трудности. Неосторожное движение, и угол мраморной заготовки обламывался и деталь шла в брак. Работать было тяжело, но я не отступала. Надо было работать, деться было некуда. Зарплата была маленькая, сдельная.
Глава 14. Мама
Дорогая моя мамочка!
Могла ли она сидеть дома, если события так быстро разворачивались у ее дочери?
Работала она в артели закройщицей. Выпросила отпуск и примчалась в Ленинград.
Пробел в памяти. Не помню, как встречала, как мы разместились в этой комнатке. Муж, правда, уже был в казарме. Служил он в Прожекторном батальоне тут же в городе.
К сожалению, видела его мама один только раз, когда мы провожали его в лагеря. В восторг она не пришла ни от моей работы, ни от жилищных условий, и с мужем тоже не успела поближе познакомиться. Почти весь отпуск сидела за иглой, меня обшивая и свекровь. Дома осталась семья, работа. Надо было прощаться!
Обе плакали о том, чего уже не вернешь – годов юности, а семейная жизнь со всеми ее «вариациями» - очень сложная «штука», и мама это отлично знала. Мне же это еще предстояло узнать.
Глава 15. Рабфак
На рабочий факультет меня приняли, как только я принесла справку о месте работы. Учиться и работать оказалось не так легко, как мне казалось. После рабочего дня, отмыв с трудом масленые руки, бежала домой обедать, потом – в рабфак. Родители мужа очень хорошо относились ко мне, ухаживали, кормили. Первый год я одолела легко, материал был знакомый. Меня премировали спортивным костюмом, хотя спортом я уже не занималась. На это не хватало времени. Дальше дело пошло труднее. Я до того уставала, что к концу уроков боролась со сном, глаза слипались. И так изо дня в день.
Домой, где меня ждали с ужином, приезжала усталая. Когда делала уроки? Сама не помню. Утром надо было рано вставать и бежать в мастерскую. Вот где я пожалела о своем легкомыслии. Будучи дома, можно было только учиться днем.
Я совершенно не помню ни одного человека, с кем училась, и ни одного педагога рабфака, хотя очень хорошо помню школьные годы, учеников и преподавателей.
Глава 16. Служба в армии. 1933 год
С виду Давид Захарович был тихий, скромный товарищ. В армии он был парторгом и отличником военной и политической подготовки. Пользовался авторитетом у начальства и товарищей.
Пока служил, у него там появились друзья. Дружбу с ними мы не прекращали и на гражданке. Друзья ведь приобретаются в молодости, а потом, к старости, друзей не приобретешь, да это уже будут не друзья, а просто знакомые или приятели.
С армейских времен есть два друга наших лет. Один товарищ, Пидман Л., воевал, остался без пальца. Его жена – тоже участник войны и тоже была ранена. Другой товарищ, Элькин Илья, трудился в тылу, делал танки для фронта. По сее время мы поддерживаем с ними дружбу.
В армии нам посодействовали с жилплощадью, учитывая наше безвыходное положение. Предложили нам двадцатиметровую комнату. Это было нежирно на две семьи, но, по сравнению с нашей «конурой», это был «дворец», хотя комната была над аркой, отопление печное (парового тогда не было). Мы не стали ждать мужа. Взяли у дворника тележку и втроем в два приема переехали на новую квартиру на Звенигородскую улицу, 24–4. Это была коммунальная квартира, в которой было еще две семьи.
Служба шла к концу, и надо было устраиваться капитальней, тем более, к тому времени мы ждали пополнения семьи. Должен был родиться сын.
Глава 17. Наши друзья
Жизнь шла своим чередом в прежнем темпе. Работала, училась. Только самочувствие меня то и дело подводило: тошнило, мучила изжога, которую ничем не могла угомонить, клонило ко сну. Беременность была тяжелой.
Меня перевели в кладовую на выдачу и учет инструментов, где работал Саша Старобинский, друг моего мужа. Были они ровесниками, вместе работали. В армию его не взяли из-за язвы. Этот человек был верен нам все пятьдесят лет нашего знакомства. Был он энергичный, отзывчивый. К сожалению, семейная жизнь у него не сложилась, как следовало. Рая, его жена, красивая брюнетка ладного сложения, добрая, работящая, и оба были чудесные ребята. Вот характерами не сошлись. Как говорится, «нашла коса на камень». Вечно спорили и жаловались друг на друга.
Мы любили их обоих. Эти люди были рядом с нами всю нашу жизнь и были в курсе всех наших событий, хороших и плохих.
Если забежать вперед, то после сорокалетней совместной жизни, когда их дом пошел на капитальный ремонт, они, воспользовавшись этим, разъехались по разным улицам в разные квартиры. Под старость стали строить жизнь сначала, каждый по-своему. Но это уже другая история и другая жизнь.
Саша не оценил Раину красоту и доброту. Рая не могла оценить того хорошего, что можно было выделить из отрицательных качеств своего супруга, и оба не могли приспособиться друг к другу. Оба пытались устроить свою жизнь сначала, но из этого ничего не получилось. Время упущено.
Был у них сын Миша. Пока был маленький, жили вместе, а потом он женился, а родители разошлись. У сына тоже первый брак не получился. Оставив сына от первого брака, он женился вторично, по всей вероятности, удачно.
Саша умер в 1984 году после Давида. Рая после нескольких операций тоже умерла. Я долго не знала об этой утрате, никто не позвонил. Обнаружила на кладбище в их общей могиле надпись рядом с мужем. Хотя спорили, все же оказались вместе в земле и на небе. Его сын ухаживал за могилой. Сын женат. Таким образом, Миша имеет сына от первого брака и дочку от второго.
Глава 18. Дела житейские
После демобилизации Давид Захарович поступил на работу в торговую организацию на административную должность. Зарплата была не очень велика, но мы были молоды, полны надежд, и это нас не очень тревожило.
Давид Захарович был человеком флегматичным, медлительным, но обязательным. Делал все медленно, но верно, как говорится, капитально. В те годы он вел кружки по политграмоте и текущей политике, и партийные дела были на первом месте.
Его отец был старых правил. Ведал делами и не доверял нам, молодым, распоряжаться нашими небольшими средствами по своему усмотрению. Пожалуй, он нас научил бережливости.
Настал день, когда я пошла в декрет по беременности. Взяли мы в кредит кое-какую мебель, не посоветовавшись с родителями. Отношения испортились.
С каким удовольствием я стала освобождать изрядно надоевшие чемоданы, корзины, раскладывая в шкаф белье по полкам, развешивая все на распялки. Настроение испортил отец, бросив на стол наши продуктовые карточки в знак протеста. «Хозяйничайте сами», - сказал он.
Готовить я еще не умела. Помню первое жаркое с пережаренным мясом.
Родители есть родители! Принялись наперебой помогать нам. Мамаша помогала готовить, папаша выкупал продукты, за которые мы тут же расплачивались.
На учебу ходила, хотя уже не работала. Было трудно и не совсем удобно. Стеснялась сильно располневшей фигуры. Готовила придание будущему ребенку и волновалась о том, что меня ждет.
Глава 19. Маруся. 1933 год
Была у меня приятельница – Маруся Мулер. Вместе с ней мы ездили в Лебяжье к своим мужьям, которые были летом в лагерях. Это были замечательные поездки. Впервые я ходила по лесу. Я с удивлением рассматривала его богатства - высокие сосны, ели, дубы, кедры, - ела ягоды и собирала грибы. В Крыму, в Евпатории леса нет.
Особенной дружбы мужья друг к другу не испытывали, но после службы некоторое время общались; жили они близко от нас. Я часто ходила к Марусе. Меня влекло к ней умение вышивать, и я старалась постичь это прекрасное искусство. У нее уже была дочурка Ира, рыженькая, плохо ела: держала подолгу пищу во рту, не желая глотать, чем выводила мать из себя.
Я любила Марусю. Она была старше и умнее меня, было у нее чему поучиться. Маруся относилась ко мне очень доброжелательно.
В дальнейшем у нее появились еще две дочери. Это я узнала после войны, когда мы вновь встретились и побывали у них, но ответного визита не последовало. Дружба не возобновилась. Встречались на улице, подолгу стояли, разговаривая.
Умерла она, когда девочки были уже взрослые. Отец женился на другой. Больше мы с ним не встречались.
Глава 20. Сын. 1934 год
Наступил день появиться на свет сыну. Это было двадцать восьмого января тысяча девятьсот тридцать четвертого года. До больницы было не очень далеко, и мы с мамашей отправились пешком. Больше никого дома не было. Было невыносимо страшно. Родильный дом показался мне неприветливым и неуютным.
Мамаша ушла, и я осталась одна среди незнакомых людей. Рожениц было много, и мне казалось, что мне мало уделяют внимания, и от этого было еще тяжелей. Молча плакала от боли и какой-то обиды.
Не помню, чтобы показали ребенка. Сказали: «№ 2 - мальчик». Со мною еще долго возились: был разрыв. Потом отвезли в палату. Первые дни сына не привозили, а я с нетерпением ждала нашего знакомства. Наконец прикатили коляску с младенцами для кормления. С трепетом следила, как раздавали свертки с новорожденными, и гадала, который мой. Вот шаги сестры направились к моей кровати.
С трепетом рассматривала сына. Из пеленок видна была только головка с густыми черными волосиками, на лобике стояла цифра «два», написанная чернильным карандашом. Ребенок крутил головкой, карие глаза и ротик были широко открыты, - хотел есть. Мальчик явно был похож на меня, как подумалось мне.
Удивительно ловко стал сосать. Это была первая неописуемая радость после всех мук и страхов последних дней. Сладкая радость разливалась по всему моему существу, когда я прижимала к груди живой пакетик. Имя сыну было давно приготовлено – Левочка. Итак, я стала обладательницей маленького человека. Стала мамой. Это было еще не все. Надо было его вырастить, а впереди на нашу долю предстояло много испытаний, страданий и невзгод. Впереди была война.
Глава 20. «Не переступай порога»
Ежедневно получала от мужа передачи и трогательные теплые письма. Он был рад сыну и с нетерпением ждал свидания с ним. Каково же было мое разочарование, когда по выписке из больницы меня встретила свекровь с соседкой, муж же мой был на каком-то совещании, которое «якобы» нельзя было отложить, и без него оно не могло состояться. Это была первая жгучая обида, первая трещина в наших отношениях. В моем мозгу не укладывалось такое поведение. Получилось гадко и обидно до слез. До сих пор вспоминаю с возмущением, хотя сын давно сам отец. Такие поступки не забываются.
Много странностей было в моей половине. Это выявлялось постепенно, ведь говорят: «Чтобы узнать человека, надо съесть с ним пуд соли». Много я в жизни расстраивалась и из-за его флегматичного, равнодушного, ленивого характера, и из-за того, что молчал, когда я выходила из себя, абсолютно не реагируя, и из-за того, что в молодости не любил помогать дома. Делать было нечего, надо было приспосабливаться друг к другу.
Конечно, я не исключаю и его достоинств: пунктуальности, партийной дисциплины, честности и порядочности. Но в быту семейной жизни это еще не все.
Пришла весна, и я решила поехать на лето к родным в Евпаторию. Сыну было шесть месяцев.
Глава 22. В Евпаторию
Быстро собралась в дорогу. Самый большой и ответственный груз – сын и его снаряжение. Не помню, как вел себя мой маленький путешественник.
На вокзале меня встретила вся семья. Гордости не было границ. Бабушка завладела внучонком.
Обычно с вокзала и на вокзал ходили пешком через степь. Я очень любила эту дорогу, на ней хорошо думалось, мечталось. На этот раз была заказана линейка с парой лошадей, и она быстро нас домчала на Пролетную улицу к нашему дому. Весь двор высыпал встречать нас.
Милая, родная Евпатория, как бы я хотела побывать там теперь! Наверное, я ничего бы не узнала, так все там изменилось.
Родители мои работали. Младшая сестренка Зоя бегала с подругами, ей было десять лет. Лия сдавала экзамены в Симферополе; училась она в медицинском институте, там и жила. Все заботы по уходу за сыном легли на меня.
Когда приходила с работы мама, я мчалась к морю купаться. Купалась очень осторожно, и все же грудь застудила, долго мучилась загрубелостью молочной железы.
Наконец Лия сдала экзамены и приехала домой. Это была потрясающая встреча. Сестра стала взрослой! Мы бросились друг другу в объятия и долго не могли придти в себя, смеясь и плача. Я ведь не была дома три года. За это время из подростка Лия стала красивой девушкой с замечательными волосами, плотной, небольшого роста. Я не могла налюбоваться моей сестренкой и не могла наговориться с ней. Заснули только под утро.
Бетя Мазо вышла замуж за русского парня Пантелея, и у нее тоже родился сын, ровесник моему малышу (Борис Гапонов, сейчас он в Израиле). Когда спадала жара, мы с детьми гуляли у моря. Лето пролетело быстро. Опять расставание с родными, с родиной. Нас ждали в Ленинграде. Проводы, слезы, напутствия…
Обратно я везла сына в жестяном корыте, которое взяла с собой в Ленинград. Три месяца пролетели. Сынишка подрос. От тех времен осталась маленькая любительская фотография. Сын лежит голышом, а бабушка поддерживает его рукой, чтобы не упал. Самой бабушки не видно.
Глава 23. «Маленькие детки – маленькие бедки». 1935 -1936 годы
Приехав из Евпатории, я начала работать счетоводом в Выборгском РАЙПО. После рождения сына учеба осталась позади, надо было работать, так как одной зарплаты нам не хватало. Мамаша была слаба, у нее болели ноги, то и дело открывались на ногах язвы. Я на работу ездила на трамвае до Финляндского вокзала; вечером гуляла с сыном, бабушка делать этого не могла.
Сынишка подрастал, стал бегать, и как только дедушка начинал хлопать в ладоши и подпевать: «Тур-люды-люды», - он тут же пускался в пляс, выделывая ножками замысловатые кренделя, а потом галопом мчался по комнате, заливаясь смехом, от которого и нам становилось смешно и весело.
Работа мне нравилась. Я с удовольствием постигала бухгалтерию. Время на работе шло незаметно, интересно. Я удивлялась, что другие сотрудницы все время поглядывают на часы, торопя время.
Летом тысяча девятьсот тридцать шестого года взяла расчет, снова умчалась в Евпаторию с сыном. Ему было два с половиной года. Он шагал с нами пешком и отсчитывал шаги: «Раз, два, три…» Бабушка с дедушкой вели его за руку и восхищались внуком. Чего не делает любовь? У них мальчиков не было, а тут ВНУК.
На пляж мы ходили вместе с сыном, он тоже загорал и купался. С нами иногда ходила Леля, она приехала на каникулы. Сохранилась фотография, где мы снялись втроем. Гляжу на карточку и завидую тому времени. Как говорится, маленькие детки – маленькие бедки.
Тут мы встретились с моим другом детства Гришей Моняком. Он уже был тоже женат и привез из Москвы дочь к бабушке. Вспоминали былые времена.
Стремительно летит время. Другие пионеры шагают по улицам города с барабанным боем и новыми песнями. С завистью смотрим, вспоминая о своем незабываемом детстве, которое бывает в жизни один раз и то недолго.
Пришла осень, и мы разъехались по домам: он в Москву, я в Ленинград. До будущей встречи. Состоялась встреча в Ленинграде.
Глава 24. Врачом надо родиться! 1937–1938 годы
На этот раз я устроилась вблизи от дома на продовольственную базу для закрытых учреждений в бухгалтерию. Водили Леву с дедом по очереди в садик на Щербаков переулок, ибо с няньками нам положительно не везло; все попадались такие, которых нельзя было держать то по болезни, то непутевые, и мы с ними изрядно натерпелись. Где только дед выискивал таких?
Этот год был для нас очень тяжелый. Лева заболел без видимых причин, стал температурить: утром температура нормальная, вечером, когда я прихожу с работы, - тридцать девять – сорок, и это продолжалось довольно долго. Из поликлиники ходили врачи, пичкали его всякими медикаментами. Мальчик был «воинственный», врачей боялся, и чтобы посмотреть горло, надо было «полк солдат», чтобы его удержать, так он орал и вырывался из рук. Соседи наши рекомендовали частного врача Трелева (даже фамилию запомнила). Приходил он в лисьей шубе, важный, неторопливый. Вешалкой не пользовался, просил стул и укладывал на него свою шубу. Не торопясь усаживался за стол и терпеливо выслушивал и расспрашивал о больном. Потом так же неторопливо подходил к ребенку. Сначала беседовал с ним о посторонних вещах, удивительно спокойно, не торопясь, его выслушивал, осматривал, выстукивал, а мальчишка как завороженный делал все, что ему велели: и дышал, и рот открывал без посторонней помощи. Мы молча наблюдали и поражались его спокойствию. Видимо, все же врачом надо родиться. Этот человек должен быть не от мира сего, чтобы быть выше всех, умнее всех, внушать доверие и веру в себя как взрослым, так и детям.
Прописал он всего лишь 2% хлористый кальций и велел гулять и по возможности скорее отправляться на дачу. Диагноз – бронхоаденит. Был он у нас еще несколько раз.
По наступлению весны сняли дачу в Ольгино, и как только позволила погода, затолкали вещи в грузовик и, посадив бабушку с внуком в кабину, отправились на дачу. (Организационными вопросами ведал Давид Захарович). Ежедневно вдвоем ездили к своему чаду после работы, закупив в городе продукты. Все шло хорошо. Мальчик окреп на воздухе, катался на трехколесном велосипеде, на гамаке, и мы успокоились. Жил он с бабушкой на даче, комнатка была маленькая, но большее время мы проводили на воздухе.
Глава 25. Скарлатина
В самый разгар лета сын преподнес нам еще один неприятный сюрприз, заболел скарлатиной. И откуда она только там взялась?
На станцию несли по очереди на руках, а там был заказан отдельный вагон. В Ленинграде ждала скорая помощь. Отвезли в Мечниковскую больницу, хотя болезнь была в легкой форме. Начались томительные дни ожидания. Передачи, заглядывания в окна. Добираться было далеко. Больница, работа, дом, дача, - все перепуталось.
Не знали, доходят ли передачи до ребенка или застревают где-нибудь. «У матери в глазах всегда ужас» и беспокойство
Время работало на нас. Шесть недель пролетело, и я получила свое детище назад, живого и невредимого. Как говорится, «клин клином вышибают». Бронхоаденит не давал о себе знать.
Благополучно отбыв на очередной нашей даче остаток летних дней, мы перебрались на зимнюю квартиру в город, на Звенигородскую улицу (дом 24, второй этаж) до следующего лета.
Глава 26. Папа. 1937–1938 годы
На следующее лето мы сняли комнату опять в Ольгино. Весной из Евпатории приехал мой папа в отпуск. Какое это было для меня счастье! Я так его давно не видела и очень соскучилась.
Работала я недалеко от дома, но далеко от дачи, и надо было каждый день ездить на дачу. Там был ребенок, и бабушке было очень трудно одной справляться. Папе было, конечно, интересно походить по Ленинграду, а у меня не было времени уделять ему внимание. Вот и выходит, что папа один бродил по достопримечательностям города. Иногда папа приезжал на дачу к внуку, а больше оставался дома с папашей (как я звала свекра). А мне так хотелось походить с ним по Ленинграду, показать все, что я знала и полюбила.
Однажды был сильный дождь. У меня не было с собой пальто, и каково же было мое удивление, когда, выйдя из конторы, увидела папу с пальто в руках. Он его привез с дачи. Я была тронута. Как-то с житейскими заботами забывала сама себя. Муж мой был не очень внимателен и не очень догадлив, ни в молодости, ни позже.
Месяц пролетел быстро, и проводили мы папу домой.
Я уже в это время ждала второго ребенка.
Глава 27. Дочь. 1937 год
Помню, как я на даче ходила, отсчитывая шаги от ворот до крыльца и обратно. Мне надо было ходить перед родами. Я ждала второго ребенка. Муж вечно говорил: «Нито кин койхс». Это значит: «Нет сил». Говорил и дремал на диване и, конечно, не сопровождал меня в моих походах. Я будила его, а мамаша говорила: «Пусть поспит» («Лаз эр шиофн»). «Смотри, - говорила я, - будешь старый, я не поверю тебе в твоей немощи и что у тебя «нет сил», ибо эту фразу я слышала изо дня в день в течение всей нашей жизни». Любил он, грешным делом, поспать, бессонницей не страдал даже в самые тяжелые дни нашего бытия.
Шло время. Наступила зима, и двадцать девятого декабря тысяча девятьсот тридцать седьмого года ночью муж отвел меня в роддом, предварительно почистив ботинки, видимо, от растерянности. Он был так же наивен, как и прежде. Я ждала, и мне сквозь слезы было смешно.
Добрались на трамвае до Кузнечного переулка. Всю жизнь в связи со своей скромностью старалась никого не тревожить, хотя можно было вызвать скорую.
На этот раз все обошлось спокойней. Учреждение было лучше и врачи ласковей. Родилась девочка десяти фунтов, Элочка, очень хорошенькая, с мелкими чертами лица, как у бабушки. Похожа было на Давида Захаровича. Дед пошутил: «Пусть валяется, в хозяйств пригодится» (фраза эта была на еврейском языке).
Опять я залежалась с температурой в изоляторе. Когда выписалась, встретила уже не соседку, а мужа с отцом. Ребенка нес дед, а Давид Захарович вел меня. Приехали на трамвае (пишу об этом, потому что есть вещи, которые врезаются в память).
Сын встретил сестренку очень любопытно, посмотрел, а потом галопом помчался по комнате, радуясь пополнению. Ему было четыре года. Итак, в семье стало двое детей.
Девочку назвали Элеонорой – Эллочкой. В дальнейшем я жалела, что не дала простого еврейского имени, может быть, ее судьба сложилась бы иначе, кто знает?!
P.S. Ребенка вручили отцу, а он передал деду, и этим я тоже возмущалась, а Давид, видите ли, стеснялся, и это до сих пор обидно и стыдно. Жаль, что нельзя начать сначала. Я была бы менее опрометчива и более строга.
Я не знала, как вести себя в таких ситуациях. Наверное, все это ерунда против того, что нас ждало в дальнейшем.
Глава 28. Лето 1938 года
Дочери было полгода, сыну – четыре с половиной. Надо было опять думать о летнем отдыхе. Переезд на дачу! Это был бич, который всю жизнь сопутствовал мне, да и не мне только.
У бабушки болели ноги, и она на дачу не поехала. Сняли две смежные комнаты, и с нами поселились наши друзья, о которых я уже писала, Саша и Рая со своим сынишкой четырех лет, Мишей. Отгородили занавеской проход к выходу, чтобы не мешать друг другу.
Свободного времени у меня совершенно не было. Дети, готовка. Уборка, кормежка, гора посуды. С непривычки одной управляться было трудно. А если критически смотреть на вещи, то видимо, я была не так расторопна, не так собранна и очень суматошна. Мне всегда казалось, что не все сделано, и я вечно находила себе работу. Хотелось, чтобы было сытно, чисто и ухожено, и я не давала себе покоя.
Муж пошел в отпуск, но целый день с партнерами дулся в домино. Тут еще малышка заболела: у нее распухло одно плечико; пришлось везти в город к врачу. Прописали хвойные ванны, и работы прибавилось. Грела на примусе воду и делала хвойные ванночки. Мой муж по-прежнему ежедневно играл в домино. Помощи просить надоело и было неудобно, боялась насмешек его партнеров. Махнула рукой и управлялась сама.
Саша с Раей часто ругались, обзывая друг друга всякими прозвищами. Однажды во время ночной перепалки все рубахи полетели в ночное ведро, Саша еле спас одну от гнева жены и умчался в ней на работу, не успев позавтракать. Было смешно и стыдно.
Часто Лева с Мишей затевали возню из-за велосипеда, поднимали рев, и мне изрядно влетало от возмущенной мамы Раи, и напрасно, ибо дети тут же мирились, как ни в чем не бывало.
Лето прошло в тревогах, заботах, хлопотах. Неспокойный у меня характер в противоположность характеру моего мужа; ему все нипочем. Если бы знать, что еще предстоит испытать, я, наверное, была бы терпеливее и спокойнее по отношению к жизни, очень даже неплохой. Человеку всегда чего-то не хватает.
Глава 29. Антропшино. 1939 год
Летом довелось нам побывать еще на одной даче по Витебской железной дороге, в Антропшино. Я работала, дети были с бабушкой.
Мы с Давидом Захаровичем ежедневно с работы отправлялись на дачу. Место было очень любопытное, на горе. С поезда шли пешком по ровной местности, потом в гору, где был поселок. Место было настолько очаровательное, что мы не замечали долгого пути.
В это время приехал в Ленинград сдавать экзамены Гриша Моняк. Мы пригласили его на дачу. Тут он познакомился с моей семьей. Сам он тоже был женат, имел двоих девочек. Жена была русская. Видимо, он был чем-то не доволен и чего-то не договаривал.
В этом же году приезжал к нам и другой товарищ моего детства, Миша Мазо. Он служил где-то поблизости и приводил к нам девушку, на которой собирался жениться, все спрашивал совета. Разве можно в таком деле дать совет с первого взгляда? Да и какие тут могут быть советы? Я думаю, все хороши, если сам хорош.
P.S. У Гриши всегда в глазах светилась ко мне любовь. С Гришей больше я не встречалась, хотя мы с детства очень симпатизировали друг другу. Судьба есть судьба, от нее не уйдешь.
К сожалению, он очень рано погиб на фронте, и увидеться больше не пришлось с моим лучшим другом детства и юности.
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Следующие части:
Часть 3. Война. Эвакуация. 1939–1943 годы
Часть 4. Грузия. Реэвакуация. Евпатория. 1943–1946 годы
Окончание следует!