С позволения Виктории Рыскиной, психолога и литератора из Петербурга, публикуем воспоминания ее бабушки, Ревекки Рыскиной. Это искреннее и глубокое повествование о детстве и родителях, еврейской жизни и подругах, о тяжелых 1920-х и эвакуации в Великую Отечественную войну. О послевоенном Ленинграде, невероятных лишениях и борьбе за жизнь дочери… «Когда я умру, это, наверное, сожгут», - написала она в одной из глав. Не сожгли. Благодаря внучке мемуары Ревекки увидели свет – они опубликованы на нескольких тематических порталах. Мы тоже не могли остаться в стороне и перепечатываем их слово в слово.
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Часть 2. Жизнь довоенная. 1924–1930 годы
Глава 1. Отдельная квартира
У нас было важное событие, о которое стоит написать. Соседи были у нас очень интеллигентные люди. Сергеев был плотный, представительный добродушный мужчина; работал он главным бухгалтером в сберкассе. Его жена, маленькая, невидная женщина с изрытым оспой лицом, не работала, занималась хозяйством и очень трогательно ухаживала за мужем.
Другая семья, Маховиков была большая и довольно беспокойная. Трое детей. Мать проста в общении и тоже не работала. Отец преподавал в институте марксизм-ленинизм, и мне казалось, что они совсем не пара.
Жили мы с соседями дружно. Видя, как нам тяжело в одной комнате (шесть человек, не считая няньки), дали согласие на перестройку квартиры. На работе Д.З. пошли навстречу и помогли рабочими и материалом. Очень быстро нам переоборудовали жилье. Кухню разделили на три части, прорубили в кухню новую дверь, а старую заделали. Получилась отдельная квартира из двух комнат, кухни, черного хода на лестницу. Часть кухни и прихожая остались у соседей. Такая квартира в то время была пределом мечтаний. Мы были безмерно счастливы. Прихожей, правда, не было, и одна комната была полутемная, с фрамугой на кухню, но это нас не тревожило. Стало легче жить, и можно было безболезненно взять няню.
На этот раз попалась славная девушка Клаша. Дети ее любили, она им отвечала тем же, и мне она была симпатична. Я могла спокойно работать. В это время я занималась на курсах бухгалтеров, повышая квалификацию. Учиться было легко, ибо практика сделала свое дело.
Дети, конечно, не всегда были герои. Простужались, иногда болели, как и у всех. Но все же время было неплохо. Бабушка командовала домом, и я была спокойно на работе.
Глава 2. Друзья – приятели
В этот период у нас появились еще одни приятели, с которыми мы дружим по сей день. В молодости вместе работали. Это Цырульниковы, Женя и Леля. Мы часто ходили друг к другу в гости, справляли вместе праздники. В то время у них была одна дочь. Во время эвакуации она погибла. После войны родились еще две.
Леля была младше мужа на двенадцать лет. Разногласия бывали (а у кого их не бывает?). Леля очень проворная, энергичная, чистоплотная не в меру. Много раз меняла квартиры, пока не нашла то, что ей нужно.
Забегу вперед. Дочь с детьми и мужем уехала позднее за границу, в Израиль. Сын живет в кооперативной квартире с женой и сыном. По сей день она неугомонна, везде хочет успеть: и у себя, и у сына. На мужа, как всегда, жалуется. С судьбой уехавшей дочери уже свыклась. Пишут: живут неплохо, если верить письмам.
Глава 3. Евпаторийская бабушка
Тысяча девятьсот тридцать девятый год был насыщен разными событиями. Неожиданно приехала моя мамочка. Она еще не видела внучку. Взяла отпуск за свой счет и нагрянула.
Какое это было счастье, принимать такую желанную гостью!
Ни одной минуты она не сидела без дела. Переделала мне пальто и занялась другими делами, связанными с иглой. Неугомонная моя мамочка!
К сожалению, ее очень быстро вызвали телеграммой обратно на работу: поступил срочный заказ, понадобилась закройщица. Поехала срочно домой, нагруженная всякой снедью; везла с собой и огромный таз для стирки белья и мытья головы.
Проводили ее с сожалением, жаль было снова расставаться. Жила с мамой – не ценила, все куда-то стремилась. Не успела научиться кроить, что очень было нужно в моей жизни, ибо шить я очень любила и люблю.
Глава 4. Воздушная тревога. 1940 год. Финская компания.
Однажды по радио прозвучала сирена. Объявили воздушную тревогу. Все соскочили с мест, но на улицу никого не пускали. Все перепугались за своих детей, хотя утверждали, что это тревога учебная. Тогда мы работали с Лелей в одном учреждении. Последнее время тревоги часто стали оглушать нас. Шла военная подготовка, на работе нам преподавали противохимическую оборону, учили пользоваться противогазами и оказывать первую помощь при отравлении. На душе было неспокойно.
Не зря была вся эта заваруха с военной подготовкой. Вскорости моего мужа мобилизовали в армию. Разразилась война с финнами. Война была не долгой, но жестокой. До нас она не доходила. Д.З. был старшим лейтенантом, работал в военном округе и ночевать приходил домой.
Уже после войны видела своими глазами следы линии Маннергейма и места, где орудовали снайперы.
P.S. Позднее жили на даче на Карельском перешейке у Сони Каминской (двоюродная сестра Давида). Там проходила эта линия. Глыбы камней лежали вдоль и проволока.
Глава 5. Непредвиденная беда. 1940 год
В это время со мною случилось непредвиденное: пришлось лечь в больницу на операцию. Фиброма росла с каждым днем, другого выхода не было. Пережили много волнений, моральных, физических терзаний и болей. Всего не описать. Это было тяжелое событие для меня и для моей семьи.
Пролежала в больнице месяц. Операция была полостная, рана долго не заживала, и настроение было отвратительное. Вернувшись домой, я еще долго ходила на перевязки и чувствовала себя плохо. Было это в тысяча девятьсот сороковом году, мне было двадцать восемь лет. Хорошо, что это случилось до войны.
С благодарностью вспоминаю няню Клашу и мамашу, которые за мной ухаживали, не давали делать тяжелую работу и носить на руках ребенка. Доченька все время просилась на руки.
Время – лучший лекарь. Все в жизни – преходящее. Понемногу стала приходить в себя.
Наступил тысяча девятьсот сорок первый год. Было решено на лето отправиться всей семьей в Евпаторию. Я взяла расчет, а Д.З. – отпуск. Быстро собрались и отправились на юг. Клаша поехала в свою деревню, а родители остались в Ленинграде. К сожалению, больше нам свидеться не пришлось.
Глава 6. Отпуск. 1941 год
Дорога в Евпаторию длилась двое с половиной суток. Настроение было прекрасное, радость распирала грудь. В Москве была стоянка, и мы успели съездить к Грише Моняку; позвонили Мише Мазо, и все мои друзья собрались вместе. Мы познакомились с их женами и детьми. Они жили в Москве. Все вместе нас проводили к вокзалу и посадили на поезд. Это была последняя встреча с ними.
Поезд тронулся, подъезжая все ближе, ближе к морю. Наконец знакомые места: Перекоп, море с его необъятными просторами.
Встретила нас вся семья. Д.З. впервые познакомился с моими сестрами, с моим городом, который, в противоположность Ленинграду, казался игрушечным. Отпуск пролетел, как сон. Купались, загорали и делали все то, что делают отпускники в курортном городке. Перед отъездом мужа мы с сестрами сфотографировались на память. Он должен был уехать на работу, а я с детьми оставалась до осени. Планы и надежды были на полное благополучие.
Глава 7. Предчувствие
Девятнадцатого июня тысяча девятьсот сорок первого года мы провожали мужа в Ленинград. Шли степью. Погода была прекрасная, и ничто не предвещало плохого. Солнце светило, было тихо. Сестры шутили, смеялись, награждая Д.З. тумаками на дорогу. Выглядело это как-то не солидно. Мне почему-то было грустно и неспокойно, комок подступал к горлу. Всеми силами скрывала свое состояние.
Д.З. ничего не замечал, простился со мной очень небрежно, при самом отходе поезда. Что-то недосказал, чего-то не наказала…
Поезд ушел, оставив пустоту на перроне и у меня на душе. Я ушла вперед, чтобы родные не видели моего состояния и моих слез.
Предчувствие меня не обмануло. Через несколько дней, двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года прозвучал по радио голос Молотова, объявляя, что Гитлеровская Германия без объявления войны напала на Советский Союз. Итак, с мужем мы расстались почти на шесть лет.
Предчувствия меня не обманули. До сих пор в глаза эта беготня Лия и Давида до самого отхода поезда, и это меня возмущало (все-таки, отец семейства, а вел себя, как мальчишка). Осталась досада на сердце по сей день на эту не солидность и чудачества перед самым отбытием поезда, перед разлукой. Поди знай, что разлука продлится шесть неполных лет.
Глава 8. Война. 1941 год
Вначале до меня не дошло все то трагическое и страшное, что сулило это слово – «война». Через несколько дней отголоски войны проявились у нас в Евпатории: по несколько раз в день были тревоги, бомбежки. Срочно рыли щели на пустыре, где мы играли в детстве, и сидели в них с детьми до отбоя тревоги. Я стояла в очереди у военкомата, куда кинулись все жены военнослужащих, добивалась аттестата и подъемных денег на дорогу как жена старшего лейтенанта. Документов у меня не было, но мне поверили и удовлетворили мое ходатайство.
Думали, что все это ненадолго, но война затянулась. Рисковать больше было нельзя, надо было эвакуироваться. Детей вывозили в первую очередь. Родители меня торопили.
Я беспокоилась, что нет от мужа писем: знала, что он явится в военкомат, не дожидаясь повестки. Мой мудрый папа, затемняя окна одеялом, стоя на подоконнике, успокаивал меня и говорил: «Дорогая доченька, не говори плохо; моли Бога, чтобы хуже не было». И он был тысячу раз прав. Такая началась катавасия, что я забыла думать о письмах. На всю жизнь я запомнила эти папины слова и поддерживала ими себя в тяжелую минуту, и на сердце делалось спокойнее.
Ночью по очереди дежурили на улице. Лия была в Симферополе, Зоя дежурила по очереди со мной. К сожалению, у нас с ней отношения не сложились. Чем-то все она была недовольна и дулась на меня. Это меня расстраивало, я не видела причины такого отношения. Потом я поняла, что, видимо, она ревновала родителей к внукам – ее племянникам. Раньше все заботы были о ней, младше в доме, а теперь все заботы и тревоги обратились к детям.
Нас собирали в дорогу. Приехала Лия сделала мне незаслуженное замечание по поводу Зои. Мне нечего было отвечать, было обидно до слез. Отношения были не выяснены, каковыми остаются и по сей день, ибо, уехав, больше я их не видела. Все погибли во время войны. Их расстреляли вместе со всеми евреями. Тайна, покрытая мраком неизвестности до сих пор.
Тяжело мне вспоминать об этом. Бедные мои сестрички и родители. Так все нелепо вышло. Думали, отправят нас, себе развяжут руки, ведь все взрослые. Вышло все наоборот. Все погибли от рук палачей фашистов с помощью наших предателей, я уверена в этом. Мало ли антисемитов?
Впрочем, я все время забегаю вперед.
Глава 9. Эвакуация. Харьков
Вся зимняя одежда осталась в Ленинграде. Кое-как нас родные снабдили зимними вещами и постелью. Наряды, в которых мы приехали на курорт, поместили в заплечные мешки – на черный день. Должна была с нами ехать моя младшая сестра Зоя, но в последнюю минуту раздумала и осталась с родителями, что было роковой ошибкой для нее (дурацкая принципиальность). Родители не решились трогаться с насиженного места. Лия досрочно заканчивала медицинский институт в Симферополе, и они остались ее ждать. Кто же знал, чем это все кончится!
Наступил день отъезда. Мы в поезде. Мама рыдает на перроне. Папа бежит за вагоном. В последнюю минуту он вручил мне мелочь на счастье. Эту мелочь я зашила в мешочек и носила на шее, как талисман. В такое опасное время делаешься суеверной.
Итак, в путь, в неведомое. Я, не приспособленная к дорожной жизни, осталась с детьми трех и шести лет, без близких среди эвакуированных; как говориться, между небом и землей. После войны прошло уже тридцать шесть лет, но того, что я испытала в то время, не забыть никогда.
В дороге нас без конца высаживали из вагонов, и я таскалась с детьми и узлами. Как только я выдержала, трудно сейчас представить. Просто у человека есть какие-то дополнительные резервы, как говорится, глаза страшатся, руки делают. В тысяча девятьсот сороковом году я перенесла полостную операцию, и мне нельзя было носить тяжести. Кто об этом думал в то страшное время, когда ежечасно ждали бомбежку.
С большими трудностями добрались до Керчи. День сидели на берегу. Удалось накормить детей горячими щами в столовой. К вечеру погрузились на баржи и всю ночь плыли по Азовскому морю. Несмотря на то, что море это мелкое, нас очень качало. Дети плохо переносили качку, а дочь была совсем замучена тошнотой и рвотой.
К утру причалили к противоположному берегу, сложили вещи на подводы и долго шли пешком. Дочь на руках, сын следом за нами. Ночевали на улице, грызли сухари. Утром погрузились.
Нас привезли в Краснодарский край на станцию Роговскую. От станции несколько километров пешего пути до станицы.
Прежде, чем попасть в Краснодарский край, высадились в городе Харькове у какого-то здания и вокруг него сидели на узлах и ждали дальнейшего отправления. Дальше двигаться было нельзя. Все было занято фашистами, всюду хозяйничали немцы. Харьков гудел, все было на колесах. Есть было нечего.
Не помню, как попали обратно в поезд, знаю, что пошел поезд в обратном направлении – на Краснодарский край.
Легко теперь писать, и все равно, не описать тех переживаний и страхов, тех трудов без помощи и поддержки. Без конца таскала вещи и детей и думала, как накормить их. Пережито много, не меньше, чем блокадниками. Они в почете, а нас, эвакуированных, не вспоминают.
Глава 10. Станица Роговская (Кубань)
Станица Роговская… Большая широкая длинная улица, по бокам – деревянные дома, встречаются и каменные постройки: магазин, школа, почта рынок и другие. Все это было как-то далеко друг от друга.
Шли мы долго, пока не добрались до каменного дома с одной большой комнатой без мебели, по-видимому, бывшей школы. Разместились на полу. Было четыре семьи, все из Евпатории. Печки не было. С дровами не Кубани плохо, топят кураем, стеблями от подсолнуха и кукурузы. Готовили на костре незамысловатую еду, кипятили чай. Спали на полу, каждая семья в своем уголке: мать с четырьмя детьми – Шапиро, беременная Эля с дочкой и мамой - Левитины, Маркушевичи из нашего евпаторского двора – мать, отец и сын Мишка. Миша был еще молод для армии, но спустя три года пошел воевать и не вернулся, умер в госпитале. Эта семья приехала позже и привезла для нас перинку, которую мама со слезами упросила взять для нас. Это было как нельзя кстати. Элочка совсем расхворалась.
Эвакуированные работали в колхозе, помогали убирать хлеб, а я отлучаться от детей не могла. Девочка была больна, и это усугубляло мое положение. Температура и боль в ротике и горле не давали ей кушать. Стоматит.
С большими трудностями выпросила в колхозе продел гречи, но молотая крупа была с шелухой и никак не отделялась. Варила кашу на костре с шелухой и так и кормила. Ела Элочка плохо.
Врача в станице не было, врачи были от нас далеко. Выпросила в колхозе, чтобы дали возможность отвезти дочь к врачу. Когда приехали, к большому огорчению, врача на месте не оказалось. Целый день просидела с ребенком на руках, ожидая его с часа на час. Увы и ах, врач не появился. К вечеру вернулись обратно ни с чем. Неразбериха была полная.
Жили, мучались, сами лечились, как могли. Не очень-то нас, эвакуированных, жаловали, но все же продали мед и молоко, чем я и выхаживала детей.
Подошла осень. Надо было сына отправлять в школу в первый класс. Это был совсем не праздничный день. Завела его в класс, где собрались дети, учительница, родители. На фронте было тревожно, и у всех в глазах страх, ужас и неверие в школьные успехи. Родители тихо расходились, оставляя своих первоклашек с неспокойной душой. Обратно сын прибежал сам, как ни странно, с хорошим настроением. Дети есть дети.
Учиться долго не пришлось. Надвигалась зима, надо было думать о более теплом убежище. Девочка была слабенькая, врачебной помощи не было. Сын крепился, терпел все неудобства, мужчина все же.
Искали более теплое жилье.
…Тяжело перечитывать все эти воспоминания. Очень жаль, что кроме мня никто это больше читать не будет. Моей семье не интересно. Внучка невестки этого не перенесла, родившись после войны. Дочь моя умерла, у сына воспоминания стираются из памяти. Наверное, сожгут мои записи после меня. Мне уже восемьдесят три года.
Глава 10. Новое убежище. 1941 год
Познакомилась я с женщиной, у которой муж воевал. Жила она с двумя детьми тоже трудно. У нее был домик с земляным полом и русской печью. Приютила она нас у себя на зиму. Ежедневно оставляя детей, мы с ней отправлялись в поле за топливом. Я выбивалась из сил, таская на себе стебли от кукурузы и подсолнечника. Печь брала много. Было сыро и холодно. Ходила с мокрыми ногами и как не простужалась, один Бог знает.
Дети были в тепле, и это было главное. Варила мучную похлебку. Молоко тоже ежедневно покупала у соседки – обменяла на детскую кофту.
Наконец, наладила связь с мужем. Родители переслали мне его письма. Потом связь с родителями оборвалась. В Крым ворвались фашисты, и обо всем том, что они там творили и о печальной судьбе родных я узнала позже из письма уцелевшей соседки караимской национальности.
Враг двигался вперед. Угроза нарастала с каждым днем. Ростов был в опасности, а это рядом с Кубанью. Надо было нам бежать дальше от этих мест. Боже, сколько было волнений, слез и тревог!
Глава 12. Снова в путь
Когда немцы оккупировали Ростов, эвакуированные заволновались, тем более что местные учреждения стали эвакуироваться.
Стали и мы собираться. Дочь все болела, но оставаться было страшно, Ростов совсем рядом. Немцы зверствовали.
Поехала в районный центр получать на руки аттестат. Дети остались одни. Я там задержалась на целые сутки. То одного нет, то другого. Все в панике. Все готовятся уезжать, военкомат тоже.
С трудом добралась домой на попутной таратайке. Детей застала в слезах, так они волновались. Надо было срочно собираться, иначе нас уничтожили бы сами кубанцы, они евреев не любили. Так случилось с нашей соседкой Левитиной. В последнюю минуту перед отбытием начались роды, и вся семья, мать, дочь и двое детей, остались в оккупации у немцев. Их постигла та же участь, что и всех евреев, которые не успели уехать.
Собрала снова все пожитки, в вещевой мешок уложила все лучшее, на что можно было рассчитывать в случае нужды. Мешок получился тяжелый, но раздумывать было некогда. Враг был у порога, а подводы наготове.
Погрузились, поехали. Чайник с молоком свято берегла, чтобы поить больного ребенка.
Глава 13. Ад кромешный
Подводы тарахтели по неровной дороге. Дети плакали от страха, было темно и холодно.
Сгрузились на перроне. На плечах – мешок, на руках – дочь, на узлах – сын и чайник с молоком в придачу. Заплечный мешок не по силам, он меня перетягивал. Решила его снять, понадеялась на соседа Маркушевича. Пообещал вместе со своими и мои погрузить.
Подошел поезд. Стоял пять минут в полной темноте. Ничего не видно, ночь.
Что тут началось!
Слезы, крики, вопли. Все бросились к вагонам, отталкивая друг друга. Вещи перекидывались через головы. Все застревало в проходах.
Волной втолкнуло и меня с детьми. Молоко опрокинулось, от чего получилась лужа, и меня ругали. Вещи сосед затащил в вагон, и все было в куче. В толкотне соскочила у дочки с ножки галоша, и я ее не могла найти. До самого Краснодара я не знала о судьбе вещей. Самое главное. Меня беспокоил заплечный мешок.
Всю ночь не смыкали глаз, ибо сидели и стояли, как сельди в бочке.
Ад кромешный! Содом и Гоморра.
Глава 14. Краснодар. Пропажа. Ожидание
Усталые, голодные выгрузились в Краснодаре, чтобы ждать следующей пересадки. Стали разбирать вещи. Заплечного мешка, сколько не искала, не нашла. Слезы, вопли не помогли. Как в воду канул.
Не думаю, чтобы он остался на перроне. Скорее всего, его прибрала моя хозяйка, которая прибежала на вокзал якобы помочь. Это был удар. Сердце изболело: за то, что в простоте своей разбирала при ней вещи; за то, что я, такая растяпа, не смогла уберечь мешок и осталась с детьми совершенно раздетая. За то, что так плохо уложила вещи: все хорошее в один пакет вместо того, чтобы распределить их поровну и надеть на себя все лучшее.
После драки кулаками не машут. Плачь – не плачь, не поможет.
Осталась постель, а в ней пуд ржаной муки, приобретенной в станице на всякий пожарный случай, и чемодан с ношеной - переношенной сменой белья. Было обидно до слез. Даже сейчас, много лет спустя, когда пишу эти строки, от воспоминаний гложет обида.
Остались еще на руке часы, с которыми я не расставалась ни ночью, ни днем все пять военных лет. Может быть, наше положение будет еще хуже, - думала я, - тогда уж придется сменять их на муку.
Я просила Бога, чтобы хуже не было (как говаривал мой папа).
Попали мы в многоэтажную большую школу, забитую до отказа человеческими телами. Здание очень хорошее, но во что оно превратилось после нашествия этого муравейника, трудно представить. Люди спали вповалку на полу в классах, коридорах, на лестницах. Двор был сплошь загажен человеческими испражнениями, Туалетов не хватало, и никто не убирал. Ступить было некуда.
Дети мучались вместе со взрослыми. От грязи и вони начали заедать вши.
Ели всухомятку (сухари). В столовую было не попасть, Желающих было много, а столовая одна.
Я все продолжала разыскивать свой пропавший узел, всех обходила, опрашивала, не попал ли случайно в другие вещи мой мешок. Была на станции, спрашивала начальника, но ищи ветра в поле! Никто не приносил, никто не признавался. Бесполезно было искать.
Тем временем повстречала Бетю Мазо (евпаторскую подругу). Она была с семьей: двое детей и родители. Мне стало больно за своих родных. Не смогла я уговорить их поехать м нами. Папа говорил: Главная его забота отправить меня с детьми. «Взрослые как-нибудь выберутся!»
Все оказалось трагичнее. Они просто не успели уехать из Крыма и застряли в Симферополе. В Краснодаре скопилось очень много эвакуированных. Люди, узлы, чемоданы… Кругом грязь. Поезда все подвозили и подвозили новые партии эвакуированных. Все лихорадочно ожидали своей очереди на отправление дальше в тыл. Враг был в Ростове. Это совсем рядом.
По городу ходили мало, и я его не запомнила.
Глава 15. Поехали. Декабрь. 1941 год.
Тбилиси
После долгих ожиданий и терзаний в Краснодаре нас наконец отправили дальше в неизвестном направлении. Был декабрь тысяча девятьсот сорок первого года.
Погрузили всех в товарные вагоны, ни нар, ни соломы. Устроились, как кто мог: кто на вещах, а кто и просто на полу.
Разные тут были люди, старики и молодые женщины с детьми. В основном старались помочь друг другу. Особенно запомнилась молодая женщина с ребенком. Ребенок был недоразвитый, он хныкал тонким голоском, протягивал ручки и таращил бессмысленные глазки. Соседка по дому ехала с ней и помогала по мере сил. У нее тоже было двое детей, школьного и дошкольного возраста.
Больной ребенок ни сидел, ни говорил. Он был закутан в одеяльце. Мать тщательно оберегала его от посторонних глаз.
Трудно было определить возраст ребенка. Никто этого не пытался делать, просто старались не выдавать своих эмоций. Это было материнское горе. Будучи уже на месте, где довелось пережидать это страшное время, через шесть месяцев этот ребенок умер, освободив мать от бессмысленного своего существования, и несмотря на неполноценность ребенка, мать рыдала и все повторяла: «Мир фар дир!» («Мне за тебя!»)
Но это потом. А пока мы грелись у маленькой железной печурки, стоявшей в центре вагона. На ней же в эмалированной кружке я варила для дочки манную кашку на воде из крупы, которую мне дала мать больного ребенка.
Девочка опять сильно расхворалась. Температура не падала. Врачей не было и никаких лекарств.
Восемнадцать суток мы прожили в этом товарном вагоне. Поезд двигался медленно, с остановками и внезапными отъездами. Однажды спустилась на какой-то станции в надежде достать что-нибудь съестное, а поезд вдруг тронулся и поехал. Трудно сейчас представить, как я мчалась за поездом и где нашла силы вцепиться в последний вагон далеко за платформой. Так высоко было, что, пока забиралась на ступеньку вагона, исцарапала ноги и разбила колени. Хорошо, что меня подхватили люди и помогли забраться. В последний вагон.
Дети остались в переднем вагоне, и пока поезд не остановился, я не могла попасть в свой вагон. Когда наконец я добралась к детям, они кричали и плакали не своими голосами, и я вместе с ними.
Надо отдать должное: сын стойко переносил все трудности пути. В большой ватной тужурке с бабушкиного плеча он был похож на «мужичка с ноготок». Вел он себя, как старший брат: успокаивал сестренку в пиковых ситуациях.
Наконец, стало ясно, где мы находимся.
В Тбилиси поезд загнали в тупик на неизвестное время. Оставив детей на попутчиков, я бросилась искать медиков. Меня успокоили, сказав, что мы у цели и через несколько часов приедем на место, где есть врачи и больница. Вернувшись назад к поезду, я его не нашла. За время моего отсутствия поезд перегнали на другой путь.
Изрядно переволновавшись, я с трудом нашла свой вагон. Доченька была совсем слаба, лежала, не двигалась, хотя лобик был холодный. На сердце было неспокойно. Я с нетерпением ждала конца изнурительного пути.
На следующий день пришел конец этому кошмарному путешествию. Грузинская ССР. Кахетия. Станция Велистиха.
Это было теплое место на земном шаре, и это было нашим спасением.
Глава 16. Грузия
То, что я увидела, трудно описать. Куда не повернешься, всюду горы со снежными вершинами, а на склонах зеленая растительность. Светило яркое солнце.
Грузины встретили приезжих довольно приветливо, развезли по комнатам, уплотнились сами, где только было возможно.
Село было как бы в котле, защищенное со всех сторон горами. Был декабрь месяц, а тут – ясное небо, солнечная погода, тепло. Ощущение потрясающее. Всюду слышалась грузинская речь и ломаный русский. Природа была очаровательна, хотелось неустанно любоваться ею, но до нее ли мне было! У меня на руках был больной ребенок.
Глава 17. Больница
Дочь поместили в больницу, и я находилась при ней. Сын остался с соседями по поезду, Шапиро; с ними мы вначале жили в Роговской. Обстоятельства заставили нас поселиться вместе с ними в одной комнате, что намного осложнило мою дальнейшую жизнь. У них была большая семья (пять человек) и никаких средств к существованию. У меня был аттестат на пятьсот рублей по тогдашним деньгам, иногда семьям военнослужащих кое-что давали в военторге. Делясь с ними, я обделяла своих детей. Иначе было невозможно.
В больнице лежал и сын Бети, и она была при нем. У мальчика была скарлатина. Палаты были рядом, но мы не общались во избежание переноса инфекции. У моей Элочки было воспаление легких.
Месяц мы пробыли в больнице. Я заучила несколько слов, чтобы объясняться с местными жителями. Надо было добывать яички и другие продукты, чтобы поднять девочку на ноги. Ходила по селам и просила продать мне яички (кверцхи), кефир (мацони), сыр (квели), хлеб (пури), деньги (пули). Вот еще несколько слов: мадлопт (спасибо), ткива (больна)… Мальчишки заставляли сына повторять их поговорку: «Бакали цхальши кикинепе» ( в переводе: «Лягушки в воде квакают»). Сын прибегал в больницу каждый раз с новыми словами.
У Бети Мазо мальчик вскорости умер, и его похоронили в грузинской земле. Мне кое-как подняли девочку, но осталось осложнение на сердце. Я не знала тогда, чем это грозило и какие страдания придется перенести ей, мне и моей семье.
По выходу из больницы я обнаружила, что мука, которую я везла в постели с такими трудностями, соседями съедена. Они очень нуждались. Мать извинялась, но то этого легче не стало. Делать было нечего. Надо было начинать приспосабливаться к жизни.
Дочь из больницы я принесла на руках, она не ходила, была очень слаба. Комната была неуютная, и кроме топчанов ничего в ней не было. Ночью на топчанах спали, днем – ели. Посреди комнаты приспособили жестяную печурку. Дверь из комнаты открывалась прямо на улицу, и все тепло быстро улетучивалось.
С дровами было трудно. Я ходила собирать щепки, ветки, где только было можно и где что плохо лежало и плохо держалось на виноградниках и заборах.
Глава 18. Село Велистиха
Природа в Грузии изумительная. Земля очень плодородная. У всех виноградники, сады, где растут айва, абрикосы, сливы, яблоки (вашли). Грузины работают и в колхозе, где кроме винограда выращивают кукурузу (лобио бахчу) и другие культуры.
В селе русский знали плохо, и все же мы понимали друг друга. Вначале, когда мы только приехали, все наперебой угощали нас вином и национальными сладостями (чурчхелой, сушеным виноградом, айвой и так далее). Вино пили стаканами и обязательно до дна. Пили по очереди из одного стакана, он обходил весь круг присутствующих. Каждый произносил тост. Приходилось избегать приглашений, ибо заставляли осушать стаканы, и не один раз.
Вино у них хранится в марани, кувшины вкопаны в землю на уровне пола. Такое впечатление, что действительно, как поется в песне, «воды меньше, чем вина».
За водой я ходила, как все, с хозяйским кувшином... Ведер нет. Течет вода тоненькой струйкой и осень медленно. Кран не закрывается, всегда очередь. Пока кувшин наполняется, проходит много времени. Ночью вода течет в лохань, приспособленную под краном для скота. То и дело подходят коровы, лошади и пьют скопившуюся за ночь воду. Ни одна капля воды не пропадает. Жители очень бережно обращаются с водой. Воды мало. Она течет с гор.
Глава 19. Пури
Еще мне хочется рассказать, как грузины пекут хлеб.
В каждом хозяйском дворе стоит что-то наподобие бочки, изнутри выложенной кирпичом. Кирпич накаляют дровами. Когда огонь выгорает, на горячую кирпичную стенку изнутри бросают тесто, оно прилипает и запекается. Вынимают из этой печки удлиненные лепешки под названием пури (хлеб). Выпекают таким же образом и кукурузные лепешки под названием чада.
Когда начинали «колдовать» над этой бочкой, ребята заранее предвкушали удовольствие от угощения свежей длинной лепешкой, полученной прямо из печки. Старались есть ее помедленнее, чтобы растянуть удовольствие.
Когда мы приехали, на рынке было все доступно и сравнительно не дорого, но это было недолго. Скоро цены повысились, и все стало дорого и недоступно. Деньги, привезенные с собой, кончились, менять на продукты было нечего, и начались, как говорится, черные дни. Остался у нас аттестат на пятьсот рублей, но кукурузная мука стоила на рынке триста рублей. Из нее мы варили жидкую мамалыгу. У соседей и этого не было, приходилось варить на всех, а их было пятеро и нас трое. Не так-то легко смотреть на голодные детские глаза.
Глава 20. На чайные плантации
Из Абхазии прибыли вербовщики и стали вербовать эвакуированных на чайные плантации. Уговаривали, уверяя, что завербовавшиеся будут хорошо зарабатывать и получать рабочий паек.
Добрая половина согласилась переехать в Абхазию, в том числе и мои соседи Шапиро с детьми, Бетя Мазо с семьей. Ее мне было жаль. Мы часто общались, хотя жили на разных улицах. В тяжелую минуту нашей жизни на чужбине было с кем поговорить. Ведь мы с ней были из одного города, который был оккупирован немцами, а мы там родились, там остались мои родители.
Сборы были недолгими. Через два дня все уехали. Я с детьми осталась на месте. Было жаль мучить детей новыми переездами. Все на что-то надеялась. Решила, что без соседей как-нибудь перебьюсь. Меньше ртов.
Глава 21. Трудности
Итак, мы остались в селе. На моей орбите было две семьи военнослужащих, женщины общительные, было у них трое детей. До войны обе работали педагогами. Поселились они вместе. Интересы наши совпадали, была, как говорят, отдушина.
Вместе мы каждый месяц отправлялись в Гурджани за деньгами по аттестату и в военторг. Каждый месяц что-нибудь нам выделяли: полкило постного масла, или пол килограмма «подушечек» для чая, или кусок мыла. Однажды получила килограмм халвы, и был праздник. Как мы ее ни растягивали, кушая по кусочку к чаю, все же она кончилась.
Ходу было в Гурджан восемь километров. Приходилось оставлять детей одних, и это было хуже всего. Пешком туда и обратно шестнадцать километров ходить тоже было не сладко. Пока я имела соседей, дети оставались с ними, а я уходила в колхоз работать за счет будущих трудодней, за которые так никто ничего и не получил.
С дровами тоже были трудности. Я их добывала разными способами: тайком выдергивала из забора или собирала палки на виноградниках. Лес был очень далеко, два часа ходу туда и обратно.
Приносила вязанку, которую тут же сжигали, пока варила в чайнике суп-затирку. Чайник нас выручал все пять лет; в нем и обед, в нем и кипяток. Другой посуды достать было невозможно.
Старались топить попозднее, чтобы было теплее спать. Утром вставать было очень трудно, зубы стучали от холода. Дверь из комнаты открывалась прямо на улицу, и нагреть помещение было невозможно, все сразу выветривалось. Зима в Грузии сравнительно теплая, но сырость и грязь одолевали и пронизывали до костей.
Запомнилось именно это время года, и я не помню, чтобы страдала от жары, хотя Грузия и теплая страна.
Глава 15. День и ночь – сутки прочь
Зимой дни были однообразны. По утрам – за хлебным пайком, потом на почту.
Пока привезут и разберут почту, люди ждали, затаив дыхание. Наконец, выкрикивали фамилии.
Это было лотерея. Иногда получали по два письма-треугольника, иногда ничего. Во втором случае уходили, «не солоно хлебавши», и настроение было плохое целый день, особенно если кто-нибудь получал плохое известие.
Письма от мужа получала. Прилагаю в конце дневника нашу переписку и Додины стихи.
Писали мы на газетной бумаге. Чистой бумаги найти было невозможно.
Потом я отправлялась на заготовку дров, убирала жилище, подстирывала свое ветхое бельишко, стояла в очереди за водой. Надо было быть изобретательной, чтобы умудряться кормить детей.
По вечерам, когда делать было нечего из-за плохого освещения (ночник светил плохо и надо было экономить керосин), Лева пел песни, русские и грузинские, а мы с Элочкой слушали и подпевали. Слух у сына в детстве был отличный, что слышал, тут же сразу запоминал накрепко. Если бы не война, его судьба сложилась бы, наверное, по-другому, а так, что ни год – новая школа с самодеятельными учителями из эвакуированных. В Грузии русских школ не было. После войны в музыкальную школу не попал, да и время было упущено. Очень часто слышу упрек, но что можно было сделать в то грозное голодное время.
Время шло. Как говорится, день и ночь - сутки прочь.
Посещали один раз в месяц Гурджани. Меня поражала природа. Высоко в горах горели электрические огни города Телави.
Сказочная страна Кахетия!
Любоваться времени и настроения не было. Дома ждали голодные дети. На этот поход уходил целый день.
Как только я подходила к селу, две маленькие фигурки встречали меня. К горлу подступали слезы. Целый день ждали, а потом, взявшись за руки, шли встречать.
Глава 23. Лето в Велистихе
Пришла весна. Зацвели такие розы, что нельзя было отвести глаз.
Собирала крапиву, лебеду; отваривала, заправляла постным маслом с луком, и это было большое подспорье в питании.
Грузины жили хорошо. У каждого свой сад, и большую часть времени они занимались собственными садами. Когда ходили в колхозные сады, не понятно! Однако все числились «колхозниками». Я всегда видела на колхозных угодьях пожилых и старых женщин и часто с ними трудилась. В результате, как колхознице, мне отказали в хлебе, который получала в магазине, и никакие доказательства местным властям, что колхоз не обеспечивает хлебом, не помогали.
После слез и беготни колхоз отвесил мне два килограмма пшеницы. Толкла ее на камне и варила кашу. До самой осени хлеба не видели. Положение было весьма щекотливое, надо было из колхоза выбираться, не дожидаясь трудодней и зимы.
Выручили травы (лебеда, крапива), а к осени поспел виноград, и я пошла в сады частников помогать собирать урожай (они кормили).
Глава 24. В поденщицы
Больше работать в колхозе я не стала. Пошла в сад нашего хозяина, у которого мы жили, на уборку винограда. Срезали ножницами гроздья и полные ведра несли к большим корзинам, стоявшим в начале участка. Это надо было делать быстро, и хозяин нанимал помощников.
Днем на траве расстилалась «скатерть-самобранка», и на ней появлялась еда. Это было замечательно. Обедали, отдыхали, потом до вечера резали и носили ведрами виноград. Все это хозяин увозил в свою «марань», сваливал в подземные кувшины, где все превращалось в вино.
Вечером возвращалась усталая, но довольная, неся домой ведро винограда и сто рублей денег (по-нынешнему – десять рублей).
Сезон этот длился не долго, и я старалась не упускать время. Дети оставались дома под присмотром хозяйской невестки Элико с ее мальчишками, Бизиной и Коко. Сорванцы были ужасные, и Лева с ними вечно дрался. Очень задиристые были ребята. Интересно, что из них получилось? Наверное, вышли в люди. В Грузии деньги – это все. С деньгами всего добьешься, и должности, и института, и бронь, и чего душе угодно. Без корысти, ради сочувствия никто не пойдет тебе навстречу. Что-то нужно взамен одолжения.
Жили в селе зажиточно. В колхозе работали «для близира». У каждого свой сад, у каждого на столе и хлеб, и сыр, и лобио, и мясо, и вино, и разные лакомства.
В сезон уборки винограда дети были сыты, но сезон кончился, и надо было думать и искать выход. Без хлеба долго не протянешь, а покупать муку было не на что. Мне посоветовали перебраться в город Гурджани в совхоз Самтреста. Совхоз этот производил вино.
Глава 25. Город Гурджани. 1943 год
Попрощались с хозяевами и освободили им комнату.
Уехали мы из Велистихи в дождливый день. С трудом нашли попутную телегу, которая согласилась нас перевезти в город Гурджани.
Несмотря на сырую погоду, экзотика окружающей природы покоряла: кругом горы, склоны зеленые, а не вершинах белеет снег. Смотри и восхищайся! Как часто мы не ценим красоту, когда мы рядом с ней.
Мне было н до красоты. Впереди опять неизвестность, сердце ноет. Мы бездомные и впереди ничего определенного.
Сгрузили вещи далеко от совхоза, телега поехала дальше. Перетаскивали все на себе. Обещанное жилье было еще занято.
Долго сидели на узлах, пока одна эвакуированная еврейская многодетная семья не приютила нас, хотя им самим было тесно. Долго там оставаться было нельзя – не могла стеснять людей. Пошла к директору совхоза. Он оказался человеком отзывчивым, принял меня на работу, и через несколько дней мы перебрались в сарайчик без окон с земляным полом и одним топчаном на троих. Было тесно и неудобно, но зато свой уголок и никому ничем не обязана.
Сразу получила карточки на хлеб (по триста граммов) и пошла работать на виноградники, расположенные на горе. В обеденный перерыв выкупала хлеб, получала в столовой одну порцию супа, которую и съедали втроем. Было голодно, но лучше, чем в селе. Надежнее!
Глава 26. Виноградники. Предел возможного. 1943 год
Теперь о своей работе в совхозе.
Рано утром с бригадой грузинских женщин поднималась в гору на расположенные там виноградники. Женщины шли по рядам, взрыхляя под виноградными лозами землю, это называлось «тохать». Каждая женщина становилась у своего ряда, и все одновременно начинали работу.
Все зависело от инструмента. Если тоха острая и с древка не слетает, то работа шла хорошо. Мне досталась неисправная тоха, та, которая была свободна, и я не успевала за грузинскими женщинами, привыкшими к своей работе. Тоха все время слетала с древка, и пока я водворяла ее на место, забивая камнем, женщины уходили вперед. Они работали играючи, совсем не уставая.
Очень скоро на моих ладонях образовались водяные мозоли, которые лопались, причиняя боль, и еще больше осложняли и без того трудную работу. Когда я заканчивала свою полоску, женщины отдыхали, дожидаясь отставших. Как только я разгибала спину, все вскакивали и начинали обратный путь по следующим рядам. Я, не успев отдохнуть, продолжала работу, чтобы не отстать от других. Было невыносимо трудно. Ведь говорят: «Хуже всего ждать и догонять».
На обед спускалась последняя, чувствовала себя, как выжатый лимон. Хватала котелок и бежала в столовую в очередь за супом. После обеда – опять в гору.
От усталости и непривычки не могла заснуть. Руки, ноги болели.
Глава 27. Последовательные операции. 1943 год
Наконец закончили обрабатывать кусты тохами. Это за лето проделывали дважды. Следующая работа была значительно легче: подвязка кустов к проволоке, тянувшейся вдоль рядов. Во время работы грузинки пели свои очаровательные песни, певучие, ласковые, протяжные.
Когда начинал зацветать виноград, его обрызгивали химикатами, чтобы не заводились вредители. На спину надевали баллон с жидкостью. Я шла по рядам и обрызгивала кусты. Это было даже интересно, хотя работа была грязная и вредная. Как ни старайся, все равно брызги попадали на человека. Работали в противогазах.
Глава 28. Сбор урожая. 1943 год
Вот и сентябрь пришел! На ветках созрел виноград, янтарный, сочный. Виноградные гроздья клонились к земле, они впитали в себя соки земли, тепло солнца и терпеливый заботливый уход женщин, в котором был и мой труд.
Готовились к сбору урожая: мыли, чистили кувшины, бочки, соковыжималки, и в один прекрасный солнечный день, вооружившись ведрами и ножницами, женщины пошли по рядам срезать виноград. Наполненные ведра с ягодами сваливали в кузов машины и везли в совхоз, заполняли кувшины, врытые в землю, или вываливали виноград прямо в машину, которая сразу выжимает сок. Весь урожай шел на вино, даже обидно было, что ничего не оставляют.
Много раз в течение года вино перекачивают из бочки в бочку, из кувшина в кувшин, пока оно не делается совсем прозрачным, чистым. Стоят эти огромные бочки рядами в большом помещении, в «морани». На каждой бочке – табличка: год рождения вина. В морани вино выдерживают годами. Чем дольше стоит вино, тем лучше оно делается.
В этом большом помещении работали и русские женщины. Жили они с семьями в совхозе постоянно. Мужчины у всех были на фронте.
За рабочую смену женщины так «надегустируются» запахом и пробами, что еле домой доползают. Посторонним вход в морань был запрещен, но однажды мне удалось проникнуть внутрь и посмотреть, над чем «колдуют» женщины.
Чистота там идеальная. Весь сентябрь везли на машинах виноград, белый, черный. Ягоды не успевали перерабатывать, и машины стояли в очереди. Из отжимов выпаривали водку тут же в совхозе на специальных установках.
В сентябре дети и взрослые ели виноград по целым дням, пока шел поток машин на переработку. Потом все превращалось в вино.
Глава 29. Не повезло. 1943 год
Что значит, не везет, и как с невезением бороться?
В самый разгар сбора урожая пристала ко мне хвороба. В подмышечной впадине стали образовываться нарывы один за другим. В народе это называется «сучье вымя». Пришлось вместо виноградников бегать в больницу на перевязки. Самое неприятное, что мне запретили работать в саду.
Пока я болела, прошел сентябрь и вместе с ним виноград. Уборка винограда закончилась без меня.
Пока двор был заполнен машинами с ягодами, мы имели возможность, став на колесо, набрать их. Потом все кончилось. Последнюю машину сбросили в подземный кувшин. Стало скучно, и опять возникли сложности с едой. Виноградом мы заглушали потребность, желание еды, хотя виноград – это не хлеб, и им не насытишься. Тем не менее, я и дети ели его в волю весь сентябрь. Потом – опять тоска по еде, по хлебу.
Предшествующие части:
Часть 1. Детство и ранняя юность
Часть 2. Жизнь довоенная. 1924–1930 годы
Следующие части:
Часть 4. Грузия. Реэвакуация. Евпатория. 1943–1946 годы
Окончание следует