В душе моей живут два крика
И душу мне на части рвут.
Я встретил день войны великой
На полуострове Гангут.
Я жил в редакции под башней
И слушать каждый день привык
Непрекращающийся, страшный
Войны грохочущий язык.
Григорий Иоффе
В писательском доме на углу Большой и Малой Посадских улиц Михаил Дудин прожил 33 года – с 1960 по 1993-й. На доме много памятных досок, одна из них – Дудина. А за углом, по Большой Посадской, в маленьком скверике – памятник поэту-фронтовику, молодому и стремительному, ушедшему на фронт в 1939-м, на Финскую войну и встретившему Отечественную войну на советской военно-морской базе на полуострове Гангут (по-фински – Ханко) 22 июня 1941 года, в те же часы, когда началась фашистская осада Брестской крепости, когда на советские города упали первые немецкие бомбы.
Родившийся в 1916 году в Костромской губернии, помнивший и чтивший своих деревенских предков, он по праву считал себя ленинградцем. За Ленинград он воевал, здесь прожил бóльшую часть своей жизни, и, находясь на высоких общественных постах, отстаивал честь и интересы города.
Фронтовая газета, в которой служил лейтенант Дудин, называлась «Красный Гангут». Здесь, начиная с 22 июня, Дудин пережил первую свою блокаду. Советская венно-морская база, расположенная на входе в Финский залив, имела большое стратегическое значение. Но она была полностью отрезана от Большой земли. У гангутцев особого выбора не было: или погибнуть, защищая полуостров до последнего патрона, или покинуть базу, если на то будет приказ командования. Держались они, вопреки постоянным атакам финских фашистов, пять месяцев.
Но на линии соприкосновения, в окопах, шла, кроме атак и перестрелок, еще и своеобразная пропагандистская война. Время от времени, пользуясь звукоусилителями, то наши, то финны призывали противника прекратить сопротивление и сдаться в плен. При этом во время таких трансляций стрельба прекращалась. Финны слушали наших, наши слушали финнов.
И вот однажды с нашими вдруг заговорил сам барон Маннергейм. Естественно, по-русски, как бывший российский генерал, вскормленный Николаем Вторым и при первой возможности предавший Россию. В своем «личном послании», теперь уже фашистский генерал, предложил «доблестным защитникам Гангута» сдаваться: их сопротивление бессмысленно, Ленинград не сегодня-завтра падет, Гитлер устроит в Москве парад, а Сталин сбежит в Америку к своему другу Рузвельту.
Это было чересчур, и гангутские «запорожцы» сели писать письмо «финляндскому султану». В числе самых активных были Дудин и художник Борис Пророков, редактор «Красного Гангута» Аркадий Эдельштейн, а вместе с ними сотрудники газеты и политработники. Первый вариант письма был отвергнут: это была сплошная, как вспоминали потом участники событий, «солдатская лексика». Но и окончательный вариант парламентскими выражениями не отличался.
«Его высочеству прихвостню хвоста ее светлости кобылы императора Николая, сиятельному палачу финского народа, светлейшей обер-шлюхе берлинского двора, кавалеру бриллиантового, железного и соснового креста
барону фон Маннергейму
Тебе шлем мы ответное слово!
Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В своем обращении, вместо обычной брани, ты даже льстиво назвал нас доблестными и героическими защитниками Ханко.
Хитро загнул, старче!
Всю темную холуйскую жизнь ты драил господские зады, не щадя языка своего. Ещё под августейшими ягодицами Николая кровавого ты принял боевое крещение.
Но мы — народ не из нежных, и этим нас не возьмешь. Зря язык утруждал. Ну, хоть потешил нас, и на этом спасибо тебе, шут гороховый.
Всю жизнь свою проторговав своим телом и совестью, ты, как измызганная старая проблядь, торгуешь молодыми жизнями финского народа, бросив их под вонючий сапог Гитлера. Прекрасную страну озер ты залил озерами крови.
Так как же ты, грязная сволочь, посмел обращаться к нам, смердить наш чистый воздух?!
Не в предчувствии ли голодной зимы, не в предчувствии ли взрыва народного гнева, не в предчувствии ли окончательного разгрома фашистских полчищ ты жалобно запищал, как загнанная крыса?
Короток наш разговор:
Сунешься с моря — ответим морем свинца!
Сунешься с земли — взлетишь на воздух!
Сунешься с воздуха — вгоним в землю!
Красная Армия бьет вас с востока, Англия и Америка — с севера, и не пеняй, смрадный иуда, когда на твое приглашение мы — героические защитники Ханко — двинем с юга!
Мы придем мстить. И месть эта будет беспощадна!
До встречи, барон!
Долизывай, пока цела, щетинистую жопу фюрера.
Гарнизон Советского Ханко.
Месяц октябрь, число 10, год 1941».
Этот текст был отпечатал в виде листовок и распределен по всем нашим подразделениям на полуострове, а тысячу экземпляров наши летчики сбросили над Хельсинки.
Есть предание, что Маннергейм, узнав, что главным автором этой листовки был корреспондент гангутской газеты Дудин, приговорил его к смертной казни.
Через две недели после этих событий гангутцы все-таки получили приказ об эвакуации с полуострова…
Михаил Дудин, стихи разных лет
Солдатская песня
Путь далек у нас с тобою,
Веселей, солдат, гляди!
Вьется знамя полковое,
Командиры впереди.
Солдаты, в путь, в путь, в путь!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая.
Прощай! Труба зовет,
Солдаты – в поход!
Каждый воин, парень бравый,
Смотрит соколом в строю.
Породнились мы со славой,
Славу добыли в бою.
Пусть враги запомнят это:
Не грозим, а говорим.
Мы прошли с тобой полсвета.
Если надо – повторим.
Солдаты, в путь, в путь, в путь!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая.
Прощай! Труба зовет,
Солдаты – в поход!
***
Святая Правда есть,
Но что с нее возьмешь?!
Власть – любит лесть,
А лесть – рождает ложь.
И нас с тобой
Опутало вранье.
И над земной судьбой
Кружится воронье.
***
Коварней в жизни нет напасти
Неутоленной жажды власти.
Не может получивший власть
Навластвоваться ею всласть.
Становятся от этой власти
Земля и небо черной масти.
И вот у бездны на краю
Я у всевышнего молю:
Не дай мне, Господи, попасть
Неутолимой власти в пасть.
***
По наважденью, сгоряча
Сломали храмы духа.
Потухла Совесть, как свеча,
Пошла гулять разруха.
Исчезла в будущее дверь!
Пропали честь и вера!
И лезут в ангелы теперь
Лакеи Люцифера.
«Это память опять от зари до зари…»
Владимиру Жукову
Это память опять от зари до зари
Беспокойно листает страницы.
И мне снятся всю ночь на снегу снегири,
В белом инее красные птицы.
Белый полдень стоит над Вороньей горой,
Где оглохла зима от обстрела,
Где на рваную землю, на снег голубой
Снегиревая стая слетела.
От переднего края раскаты гремят,
Похоронки доходят до тыла.
Под Вороньей горою погибших солдат
Снегиревая стая накрыла.
Мне все снятся военной поры пустыри,
Где судьба нашей юности спета.
И летят снегири, и летят снегири
Через память мою до рассвета.
1975–1976
Жаворонок
Памяти К. Мархеля
Под сапогами оползает глина,
И вот опять встает перед тобой
Снарядами разрытая равнина,
Где третьи сутки колобродит бой.
Дрожит земля от бешеного гуда,
На сорок верст ворочается гром,
А он вспорхнул и с вышины, оттуда,
Рассыпался звенящим серебром.
Свистели бомбы. Тявкали зенитки.
Протяжный гул, невероятный вой…
А он висел на золотистой нитке
Между разбитым небом и землей.
Как будто бы пронизывала тело
Животворящей радости волна.
Моя земля травинкой каждой пела,
Таинственного трепета полна.
И раненый смотрел на клубы дыма,
Прислушивался к пенью, не дыша.
Здесь смерть была, как жизнь, необходима,
И жизнь была, как песня, хороша.
1943
Читайте также:
1. Михаил Дудин, герой и грешник | Григорий И. | Дзен
Подробнее о жизни и подвигах Михаила Дудина:
PIPL • 20 ноября 1916 года родился Михаил Александрович Дудин. Писатель, поэт, военный корреспондент
Фотографии автора, а также из интернета